Wham-bam

— Ах, если бы только мы все успокоились и дали себе время хорошенько все обдумать. Тогда есть шанс не предпринять слишком поспешных действий, о которых мы потом пожалеем, — говорит Лютик в тщетной попытке увернуться от устремленного в его сторону меча, и тут же обнаруживает еще три за своей спиной. Геральт думает, что слегка лицемерно взывать к логике и разуму, когда Лютик в очередной раз продемонстрировал, что сам не обладает ни тем, ни другим. Впрочем, Геральт чувствует себя еще большим дураком, потому что он знал, какой Лютик бедовый, с самого начала, когда тот впервые подошел к нему в трактире. И тем не менее — вот он здесь. Если бы только Лютик послушал Геральта и не настаивал на том, что им нужно незаметно пробраться через запутанный лабиринт помещений для слуг, они бы уже были за пределами усадьбы, а теперь их зажали в угол, как парочку обычных воров. Самый высокий стражник, единственный, кому хватило глупости угрожать Геральту мечом, явно подумывает бросить его и сбежать. И, как бы самому Геральту ни хотелось сбежать, он не оставит Лютика на милость местного лорда, который застукал его без штанов. Пусть Лютик того и заслуживает. — Как думаешь, — рычит Геральт. — Если уж ты собрался перетрахать всех замужних дам Вызимы, ты мог бы сделать мне одолжение и хотя бы не попадаться? — Речь не о даме, — весело отвечает Лютик. — Что? — спрашивает Геральт, вытягивая шею, чтобы посмотреть на Лютика поверх голов стражников. — Речь не о даме, — медленно повторяет Лютик, как будто Геральт немного туговат на ухо. А затем поясняет еще азартнее: — Это был сын одного дворянина. Хотя его невеста теперь грозится отменить свадьбу. Это немного перебор, на мой взгляд. Каждому холостяку нужно слегка пошалить, прежде чем его свяжут узами брака… — Лютик, — прерывает его Геральт. — Ты думаешь, очень умно́ признаваться во всех своих грехах на глазах у кучи свидетелей? Особенно прямо на глазах у группы ужасно нервных парней, вооруженных мечами. Большинство из них еще и очень юны, практически мальчишки. На лице Лютика отражается сложная борьба эмоций, что-то между возмущением и замешательством. — В Вызиме мужеложество вполне законно. Геральт, я не думал, что ты так узко мыслишь… — Вовсе нет, — отвечает Геральт, прежде чем успевает опомниться, потому что весь этот разговор — просто какое-то упражнение в глупости. Один из стражников шикает на Геральта, и Геральт рычит в ответ, в основном потому что это на Лютика надо шикать, а не потому что он хочет продолжать выслушивать обвинения в свой адрес. Дверь в обеденный зал с грохотом распахивается. — Ты чертов мелкий ублюдок! — кричит мужчина, показавшийся в дверном проеме. Стражники расступаются, пропуская его, и судя по выражению его лица, становится ясно, что с его сыном Лютик и закрутил интрижку. С одной стороны, Геральт рад, что дело наконец сдвинулось с мертвой точки, ведь бо́льшую часть последнего часа он был вынужден провести в нелепом парчовом наряде, который навязал ему Лютик, с другой — с другой он опасался, что теперь придется пустить в ход сталь, дабы вытащить их из этой идиотской ситуации. Лютик очень аккуратно тычет пальцем в острие одного из мечей, устремленных в его сторону. — А, вот и вы! Не соблаговолите ли попросить своих охранников отойти, чтобы я мог надлежащим образом представиться… — Мальчишка, ты хоть знаешь, кто я такой? — вопрошает мужчина. Ему даже не надо приставлять меч к яйцам Лютика, он и без того выглядит угрожающе, и, с точки зрения Геральта, в представлениях он не нуждается, это один из двоюродных братьев Фольтеста, они поразительно похожи. — Ты все испортил, потому что не смог удержать в штанах свой дважды прокаженный хер! Будет глупо что-то отрицать. Даже Геральт это понимает. Но Лютик продолжает лезть в мутные политические воды, в которых он и так едва-едва ориентируется, когда говорит: — Ну, вообще-то нет… — Я гребаный герцог Марибора, ты, мелкий тупой ублюдок, — говорит мужчина. — И ты стоил мне пятьсот голов скота, потому что не смог удержать свой хер при себе. — Ах простите меня, ваша светлость. — Лютик смотрит на Геральта и произносит «Помоги мне» таким громким шепотом, что Геральт не смог бы ему ничем помочь, даже если бы очень захотел. — Эм, лорд Юркаст? Юркаст становится еще мрачнее, и это подтверждает, что и Лютик не ошибся, и этим совершенно никого не впечатлил. — Ты переспал с сыном герцога Марибора? — шипит на него Геральт. Ни для кого не секрет, что наследник Марибора женится через две недели, а его невеста прослыла очень романтичной натурой. Даже Геральта сплетни не обошли стороной. И вот тот факт, что Лютик соблазнил ее жениха за несколько недель до свадьбы, станет немыслимым ударом по ее гордости. — Это он переспал со мной, — многозначительно произносит Лютик, приподнимая бровь. Он еще и подмигивает. Геральт твердо решает, что вообще не будет думать обо всем этом, и поворачивается к Юркасту, чтобы извиниться за тупое поведение Лютика и получить возможность просто уйти отсюда и больше никогда об этом не говорить. — Ваша светлость… — Не начинай передо мной расшаркиваться, ведьмак, — говорит Юркаст, хмуро глядя в его сторону. — Я тебя знаю, Геральт из Ривии. Единственная причина, по которой я еще не взял тебя под стражу, в том, что Фольтест с меня шкуру спустит, но не перегибай палку. — Прошу прощения, — произносит Лютик. Геральт полагает, что он либо искренне жаждет долгой и мучительной смерти, либо не может преодолеть свое неумолимое желание всегда быть в центре внимания. — Я не хочу прерывать вас, но будет ли достаточно самых искренних извинений, чтобы решить этот вопрос, или нам придется провести ночь за решеткой? Мы впервые вышли в свет за последние пару недель, и я должен встретиться с портным… — А вместо этого мне следовало бы приказать выбить из тебя всю дурь, — тихо и зло говорит Юркаст, и Лютик сглатывает. По тону Юркаста совершенно понятно, что извинений будет недостаточно; в роду Фольтеста все отличаются пылким нравом, долго помнят обиды, и его двоюродный брат — не исключение. — Чтобы ты своей никчемной шкурой расплатился за цену скота. — Хорошо, но какое у вас есть на это право? — спрашивает Лютик, и выглядит он так, будто намеревается вступить в схватку с медведем, от которого его отделяют не больше двадцати шагов. И, похоже, остатки здравого смысла окончательно покидают его, когда он продолжает: — Хватать человека и бросать в темницу — удел тиранов… — Я чертов герцог Марибора, ты, мелкий хорек, — рычит Юркаст. — Никто здесь и пальцем не пошевелит, чтобы остановить меня, если мне захочется придушить тебя покрывалом с кровати моей дорогой супруги посреди рыночной площади. — Это послужило бы приемлемым наказанием? — прерывает Геральт, прежде чем Лютик выроет себе могилу еще глубже той, в которой он уже так весело отплясывает. — Порка. — Не думал, что идти на уступки — это твой способ решать проблемы, ведьмак. — Юркаст окидывает его проницательным взглядом. — Или просто не хочешь месяц провести за решеткой вместе со своим дружком? — Что? Месяц за то, что мы немного повеселились? Я согласен на порку, благодарю покорно, — говорит Лютик. — И что, любите наблюдать или накажете меня лично? — Кто-нибудь из моих парней вполне справиться, если только ты не хочешь, чтобы плеть была в руках твоего друга, — отвечает Юркаст. — Тридцать ударов… — Лютик заметно бледнеет. — …Думаю, послужат тебе достойным напоминанием о том, когда нельзя распускать руки. Мне понадобятся месяцы, чтобы утрясти скандал, который устроила эта сумасшедшая гарпия, и чтобы найти новую партию для пустоголового мальчишки. — Тридцать ударов плетью его изувечат. — Геральт хмурится, проходя мимо окруживших его стражников. Они пропускают его, но те, что стоят вокруг Лютика, тут же ощетиниваются мечами. Юркаст приподнимает бровь. — И что с того? Выпороть его как мальчишку? С голой задницей рыдающего у тебя на коленях, на глазах у всех нас? Так и сделай это сам, ведьмак, если считаешь, что у него слишком нежная шкура, чтобы доверять ее моим людям. Геральту и смотреть на Лютика не надо, он и так знает, какая кислая мина сейчас застыла на его лице. Ему претит мысль о том, чтобы позволить стражникам Юркаста высечь Лютика, но и сделать это самому будет немногим проще. Меньшее зло. Да будь оно все проклято. Никто не учил Геральта, как поступать в таких ситуациях. Он не смотрит на Лютика. Его охватывает чувство напряженного ожидания. Юркаст все еще глядит на Геральта, Лютика он игнорирует, но ни на секунду о нем не забывает. — Пусть твои люди принесут мне стул, и я все сделаю, — говорит Геральт, пока Юркаст не передумал. Это лучшее, на что они могут рассчитывать. Все-таки разрушенный политический союз слишком сильный козырь против них. — Прошу прощения. Геральт… Геральт, скажи мне, что ты делаешь? — требовательно спрашивает Лютик. — Я могу разобраться со всем сам. Тебе не нужно и дальше во все это впутываться. — Очевидно же, что я уже впутался. Хочешь гнить в какой-нибудь вонючей темнице в компании одних только крыс? — шипит в ответ Геральт. — Или хочешь оказаться там вместе со мной, что намного хуже? В обеденный зал приносят два стула: один, чтобы Геральт мог исполнить свою роль, второй, чтобы Юркаст смог понаблюдать. И все это делается, чтобы Лютик испытал такое же унижение, какое Юркаст пережил по его вине, но почему-то Геральт обнаруживает, что именно он не может посмотреть в глаза никому из присутствующих. Лютик, которого очень мотивирует направленное на него острие меча, снимает штаны и, светя голым задом, ложится к Геральту на колени. Он недовольно бормочет ругательства, устраиваясь поудобнее, но не сопротивляется. Геральту совсем не тяжело, но он успокаивающе кладет руку на его поясницу, упираясь большим пальцем в основание позвоночника, чтобы не дать Лютику свалиться. — Давай, приступай к делу, — резко говорит Юркаст. — Или вас ждет холодная камера. — Не вертись, не хочу промахнуться, — командует Геральт, и делает он это исключительно на благо Лютика. Тот вздрагивает под его ладонью, а ведь к самому худшему они еще даже не приступили. Геральт расстегивает пряжку ремня и вытаскивает его из штанов, благодаря всех богов, которые к нему прислушиваются, за то, что вызимская мода больше ценит практичность, чем всякие украшения, иначе пришлось бы все делать рукой. Лютик напрягается, когда он складывает мягкую кожу пополам и опускает на его голый зад. — Что ты делаешь? — шепчет Лютик с легкой тревогой в голосе. Он начинает потеть сквозь одежду, Геральт чувствует его запах, его ароматную пудру и легкий, пьянящий аромат, который остался на нем после секса. Он кладет руку на одну из обнаженных ягодиц. Говорит, тихо, чтобы только Лютик мог расслышать: — Я начну с этой. Потом перейду на другую. Считай для меня. Громко, вслух. Чтобы герцог был доволен. Ремень быстро поднимается и опускается, раздается четкий шлепок, который эхом разносится из одного угла зала в другой. Сначала ничего не происходит, а затем Лютик с дрожью кричит: — Один, — и голос его звучит так, будто его ударили под дых. Геральт не дает ему время прочувствовать весь шок от первого удара и ударяет снова. — Считай, — рычит он. — Два, — выдыхает Лютик по его команде, а затем тихо, болезненно стонет. Геральт не раз слышал от Лютика гораздо больше жалоб по поводу ушибленного пальца или подцепленной занозы, поэтому этот тихий звук тревожит его достаточно сильно, чтобы на мгновение остановиться. Но только герцог Марибора не привык к неповиновению и неодобрительно цокает, заметив промедление. Задница Лютика уже краснеет, на ней проявляются две ярко-розовые полоски, и Геральт успевает подумать: «Это моих рук дело», — прежде чем наносит третий удар. Звук, который издает Лютик, отзывается в нем каким-то непонятным предвкушением. — Три, — говорит Лютик, на этот раз тише. И его голос звучит хрипло и как-то странно. Геральт медлит, чувствуя, что Лютик обхватывает его лодыжку, а его ногти впиваются в мягкие кожаные сапоги, в которые сам он и обрядил Геральта всего за несколько часов до того, как оказался в этой небольшой передряге. — Что, кишка тонка, ведьмак? — язвительно спрашивает Юркаст. — Ты был такой дерзкий, когда Фольтест пытался тебя спровадить. После этого я никогда бы не подумал, что ты можешь быть таким мягкотелым. А всего-то и надо воздать по заслугам тому, кто этого вполне заслуживает. — Продолжай, — говорит Лютик, слишком тихо, чтобы герцог и его люди могли услышать. — Если уж придется через это пройти, пусть это сделаешь ты, а не кто-то из этих тварей. — Тогда ты продолжай считать, — отвечает Геральт. Четвертый, пятый и шестой удары следуют один за другим, вышибая из Лютика дух. Геральт дает Лютику столько времени, сколько осмеливается, перед седьмым… Седьмой удар становится девятым, а затем тринадцатым, и Лютик тихо всхлипывает, а нога Геральта немеет, настолько крепко он ее сжимает. Ладонь Геральта, которой он держит ремень, становится скользкой от его собственного пота, и причина тому — скорее волнение, чем приложенные усилия. Он забывается между пятнадцатым и шестнадцатым ударом и гладит ужасно покрасневшую задницу Лютика. — Геральт, о… — этот звук, один этот звук, и Геральт чувствует, как волна жара накатывает на него, начинаясь где-то у корней волос. — Геральт… пожалуйста… шестнадцать! Он проводит большим пальцем по покрасневшей, обнаженной коже. Все это — его рук дело. Он надавливает, обнажая самое нежное место, тугую дырочку у тяжелых яиц Лютика. Было бы легко, так легко смазать розовую кожу и проникнуть внутрь, отхлестать его, пока тугие мышцы были бы натянуты вокруг костяшки его большого пальца. От этих мыслей у Геральта почти кружится голова. Лютик издает звук, уже не наполненный болью, и двигает бедрами, и становится ясно, что член у него стоит, Геральт чувствует это сквозь его белье, и было бы вполне милосердно просто позволить Лютику кончить между бедер Геральта. — Семнадцать, — кричит Лютик, потому что Геральт тут не для того, чтобы проявлять милосердие, и перво-наперво именно из-за члена Лютика они и оказались в этой ситуации. Геральт уже не может понять, вздыхает Лютик от боли или удовольствия, и есть ли вообще какая-то разница. Когда дело доходит до двадцать пятого удара, задница Лютика уже приобретает яркий красно-розовый оттенок, и Геральт не может различить новые полосы, которые оставляет ремень. Лютик обмяк, и теперь рассеянно отсчитывает удары в каком-то полубреду. Большинство стражников отвернулись, и даже сам Юркаст, похоже, смущен увиденным. Лютик замолкает на какое-то время, пока Геральт не сжимает его руку, приводя в чувства. — Блядь. Двадцать… о святые боги на небесах и в преисподней, Геральт, двадцать пять, я… Геральт поднимает руку. — Довольно! — говорит Юркаст, вскакивая на ноги. — Оставьте нас. Ремень выскальзывает из пальцев Геральта, и он прерывисто дышит, глядя на Юркаста в тщетной надежде, что его собственная эрекция ослабнет, пока Юркаст не решил продолжить созерцать все это представление. — Вы довольны, ваша светлость? — спрашивает Геральт сквозь стиснутые зубы, пока покрасневшие стражники покидают зал. Вместе с ними выветривается и вонь их смущения, и Геральт постепенно расслабляется, прижимая безвольное тело Лютика к своим бедрам, чтобы тот не свалился на пол. Юркаст на мгновение замирает, глядя на них с лютой злобой в глазах. Но затем выражение его смягчается — стыд это или сочувствие, Геральт не знает — а потом он отворачивается. — Считайте, что мы решили вопрос. Я оставлю вас тут, позаботься о своем друге, но исчезните отсюда в течение часа, а то рискуете все же оказаться за решеткой. Как только он уходит, Лютик вскакивает на ноги, пошатывается и издает болезненный стон. Теперь Геральт все видит: его вспотевший лоб, покрасневшее лицо, болезненно твердый член. Если бы их только не гнали из замка, Геральт мог бы… Он мог бы… Нет, он… — Давай помогу тебе, — мягко произносит Геральт, встает и протягивает руку. Лютик прислоняется к нему, лбом прижимается к его шее, Геральт чувствует его рваное дыхание на своей коже, и от этого его одновременно захватывают томительное желание и чувство вины. Лютику плохо, и Геральт собственными руками довел его до этого состояния. И его тревожит, что даже сейчас он все равно хочет Лютика, поэтому он быстро помогает ему, ловко завязывая шнурки на его белье и расправляясь с вычурными маленькими застежками на его штанах, и жест выходит не слишком уж интимный. …но кто его осудит, если он прижмется щекой к макушке Лютика, вдыхая запах его кожи, пота и возбуждения? Они стоят слишком близко, и запах Лютика опьяняет. — Ну, пойдем, — говорит Геральт, поддерживая его под локоть. — Пора уже убраться отсюда. Лютик выпрямляется, щеки его раскраснелись, он откидывает волосы со лба. Он сглатывает и, кажется, снова подумывает опереться на Геральта, но вместо этого демонстративно теребит свои крошечные перламутровые пуговки. Геральт знает, что иногда недооценивает Лютика, но ему больно видеть, как исчезает ореол радости и легкомыслия, который всегда его окружает, как он стоит, напряженный, будто у него железный стержень вместо позвоночника. — Я могу идти самостоятельно, Геральт, — говорит Лютик, поворачивается к нему спиной и уходит, не оглядываясь. *** На Вызиму опускается летняя ночь, по узким улочками Нижнего Города они возвращаются в трактир, где осталась Плотва. Геральт следует за Лютиком, ступая в полушаге от него. Лютик лишь один раз заговаривает с ним, позволяя Геральту оплатить лучшую комнату и горячую лохань. Он медлит, стоя на пороге, а затем отводит взгляд и закрывает дверь, пока Геральт размышляет, что нужно сказать, но так ничего и не придумывает. У входа в комнату стоит низенькая скамья, и Геральт усаживается на нее, ощущая смутную тревогу. Нужно оставить Лютика в покое, взять свое снаряжение и заняться делами, как и положено ведьмаку. Он не в силах ничего исправить, когда проблему нельзя решить сталью и серебром. На некоторое время он погружается в размышления, прислушиваясь к тихому плеску воды. Он прекрасно знает, что по другую сторону двери Лютик, и, возможно, ему чертовски больно, и, так вышло, эту боль ему причинила рука Геральта, и он не может это все так оставить. Геральт поднимается и начинает беспокойно расхаживать по гостиной взад-вперед. Посетители трактира на первом этаже затягивают песню, голоса их звучат хрипло и фальшиво. Ему практически больно, когда он вспоминает, как Лютик аккуратно обработал его раны, а потом сочинил эту песню для Геральта посреди темной лесной рощи, в свете одного только костра. Лютик просто хотел немного его развеселить. Он сдается и возвращается к его комнате и в раздумье встает перед дверью. Нельзя всё пускать на самотек. Геральт уже давно подозревает, что наставники Лютика не гнушались физических наказаний, когда тот немного переступал черту, и Геральт боится, что сегодня разбередил старые раны. Единственное, что его сдерживает, — он стыдится собственных желаний. Он искренне переживает за Лютика, что не особо удивительно, учитывая, через что они прошли вместе. Но что касается Лютика… у него, ну… не было выбора. Если бы можно было взять и спросить. Если бы Лютик просто ответил ему, яснее дал понять, что делать, он мог бы спокойно уйти восвояси или попытаться найти способ все исправить. Он пробует открыть дверь. Она не заперта. Геральт на секунду задерживается в дверном проеме и ступает в комнату. Лютик внутри, только закончил мыться, вытирает волосы полотенцем. Он уже одет, но Геральт все еще чувствует тепло его кожи, и от него пахнет мылом и маслами. Он поднимает голову, услышав, как Геральт закрывает за собой дверь. — Ты в порядке? — спрашивает Геральт, медленно опуская на пол свою сумку. Лютик смотрит на него, но молчит. — Я так и думал. Тебе нужна помощь? — Я в порядке, — отвечает Лютик, глядя куда угодно, только не на Геральта. В его позе чувствуется напряженность, но он не пострадал слишком серьезно; Геральт может судить по тому, как он наклоняется сложить одежду рядом со своими сумками. — Я не успел поблагодарить тебя. Геральт прочищает горло и, вопреки всякому здравому смыслу, спрашивает: — За что? — За то, что спас мою жо… о, э-э-э, в любом случае, спасибо тебе. Неважно, как. В застенках Вызимы слишком сыро, а это шелк из Аттре. — Лютик говорит это все в сто раз бодрее, чем стоило бы, словно и правда ничего не произошло, а затем продолжает описывать плачевное состояние вызимской тюремной системы. Геральт с облегчением обнаруживает, что болтовня Лютика отлично остужает невыносимый жар, все еще разливающийся внизу его живота, но он попадается в ловушку, когда Лютик замолкает, прикусывает нижнюю губу и выжидающе глядит на него. Он запоздало осознает, что все это время просто смотрел, но ничего не слушал, и теперь даже не представляет, о чем Лютик только что его спросил. — Э-э-э… что? — Ты ведь понятия не имеешь, кто такая графиня дю Вирне, да? — устало вопрошает Лютик. — Глупо с моей стороны было полагать, что у тебя есть хоть зачатки любви к культуре. О чем ты размышлял, позволь спросить. Как рубишь тварей? Он слишком близко, и он слишком шумный, слишком надушенный, и размахивает руками перед лицом Геральта, и тот — возможно, слишком неосмотрительно — хватает его за запястья. — О тебе, — ворчит Геральт, потому что в любой другой ситуации Лютик был бы прав, но только не сейчас. — О тебе, глупый бард. О тебе и о том, что ты наделал. Ни о чем больше. Лютик открывает рот и краснеет, сиськи Мелителе, он правда сводит Геральта с ума, и Геральт приложил все возможные усилия, чтобы игнорировать этот факт, и, похоже, сейчас в рукаве Лютика не припрятано никакого остроумного ответа. На самом деле, он как будто ждет чего-то от Геральта, поэтому тот отпускает его и отходит на несколько шагов. — Ладно, эм… — Лютик явно разочарован, и Геральт не может понять, почему, но чувствует, что упустил что-то важное. И к тому же… — Лютик, ты должен позволить мне… И к тому же… Он вспоминает, как Лютик периодически медленно скользит по нему взглядом, вверх-вниз, как расстраивается, когда Геральт в очередной раз говорит, что ему ничего не нужно. Вспоминает тихие звуки, которые Лютик издавал, когда Геральт касался его там, где он и не просил, вспоминает о его безмолвных, но поразительных страданиях. Сама по себе эта идея ужасна. Не стоит и надеяться, что им удастся благополучно перейти черту, за которой дружеские отношения становятся чем-то бо́льшим, но эта идея уже укоренилась в его мыслях, и он не в силах выкинуть ее из головы. — Не думай об этом, — с наигранной веселостью говорит Лютик. — Уверен, это сущая ерунда для Белого Волка. Рубить тварей, пороть провинившихся трубадуров, ничего особенного. — Лютик, — шипит Геральт и делает шаг к нему, а тот отступает назад, пока плечами не упирается в стену. — Хоть раз в жизни ты можешь просто… помолчать? Умолкни ненадолго и позволь мне о тебе позаботиться. Лютик открывает рот. Геральт больше не может это выносить, а Лютик не дает ему и слова вставить, так что у них нет шансов во всем разобраться. Он просовывает бедро между ног Лютика и целует его, и в этот момент исчезает и стеснение, и все сомнения, остается только похоть да ловкий язык. Лютик тут же, ни секунды не медля, обнимает Геральта, прижимается к нему гибким телом. Он хватает Лютика за бедра и приподнимает, все выше и выше, а Лютик тянет его за волосы, вытаскивает заколку, и волосы Геральта рассыпаются по плечам, закрывая глаза. — Геральт, — сминая ткань его рубашки, умоляет Лютик, полустоном, почти шепотом. — Геральт, я так этого хотел, о, если бы только… Геральт целует его, не позволяя больше ничего сказать. Нет смысла зацикливаться на всяких «если бы» и «может быть», когда перед ними открыто столько возможностей. Он стискивает бедра Лютика и требует: — Покажи, что я с тобой сделал, — и чувствует, как на него снова накатывает желание, когда Лютик удивленно стонет в ответ. — Сними штаны и развернись. Щеки Лютика тут же заливает румянец, и это ему невероятно идет. У него дрожат руки, вовсе не от страха, пока он расправляется с завязками, его штаны падают на пол, и он без всякого стеснения переступает через них. Мгновением позже он кидает рубашку к куче сваленной на полу одежды. Как только Лютик раздевается, Геральт чувствует солоновато-мускусный аромат, так пахнет его член, и Геральт с удовольствием замечает, что он уже наполовину приподнят. — Ты собираешься повторить? — спрашивает Лютик, затаив дыхание, и так доверчиво прижимается к Геральту, что тот чувствует: еще немного — и он просто сгорит изнутри. — Не сейчас, — отвечает Геральт и наклоняется посмотреть, что наделал. Он был аккуратен, насколько мог, но последствия порки хорошо видны на коже. Ярко-красные ягодицы покрыты болезненными следами от ремня, самые глубокие полосы уже приобрели темно-фиолетовый оттенок по краям. Геральт гладит их очень осторожно, наслаждаясь тем, как Лютик дрожит от легчайших прикосновений. — Сильно болит? — Нет, — нагло врет Лютик, а потом Геральт сжимает самую покрасневшую часть его задницы, и тогда уже он поспешно признается: — Немного, но, милостивые боги, Геральт, ощущения такие потрясающие. А я-то думал, что должен буду испытать унижение. — Значит, ты снова окажешься у меня на коленях, если еще раз солжешь, — обещает Геральт, раздвигая ягодицы Лютика. — Кто-нибудь делал с тобой такое? Геральт смотрит на нежную дырочку, которую раньше видел лишь мельком, и он знает, что образ Лютика, раздетого, открытого, светящего яйцами и голой задницей, останется с ним до конца жизни. Он опускается на колени и прижимается лицом к теплой коже, пробует на вкус колечко тугих мышц, кончиком языка облизывает дырочку Лютика. — Нет, не так, — вскрикивает Лютик. — Не в такой последовательности… Геральт… пожалуйста… — Пожалуйста — что, Лютик? — тихо хмыкает Геральт, но в его вопросе сквозит плохо скрытое желание. Он едва узнает собственный голос. — Ты… о боги… ты трахнешь меня сегодня? — умоляет Лютик, его колени подгибаются, когда Геральт снова лижет его, так что ему приходится опереться на Геральта. — Пожалуйста. Я больше ни о чем и думать не могу. — Должен ли я это сделать? — Конечно, он это сделает. Его собственный член уже твердый и сочится смазкой под кожаными штанами. Он сам сейчас только и может думать о том, как мило и сладко будет смотреться дырка Лютика, растянутая вокруг него. — Не знал, что ты такой злой, — ноет Лютик, ерзая. — Геральт, если ты меня не трахнешь, я просто умру. — Полагаю, я должен это сделать ради спасения твоей жизни. Но сначала мазь. Не хочу, чтобы ты жаловался утром, — говорит Геральт, прекрасно осознавая, что не сможет устоять перед собственными желаниями и мольбой Лютика. Но ничего. — Принеси зеленый пузырек из моей сумки. Он перетянут красной веревкой. И масло. Коричневый пузырек с зеленой крышкой. Об остальном я позабочусь. Лютик резко выдыхает, Геральт видит, как напрягаются его мышцы, когда он послушно поднимается. Геральт устраивается на кровати, снимает рубашку и наблюдает, как Лютик сосредоточенно роется в его вещах. Его руки дрожат, и его запах такой приятный, что сводит с ума, но Геральт с силой сжимает края покрывала, призывая себя к терпению. Лютик наконец находит пузырьки и маленькими шажками возвращается к Геральту. Его член все еще приподнят, на кончике выступила смазка, и, когда Лютик оказывается на расстоянии вытянутой руки, Геральт хватает его, большим пальцем проводит по головке, с удовольствием слушая, как Лютик сдавленно и удивленно вздыхает, когда Геральт облизывает свой палец. У Лютика чудесный вкус, чуть солоноватый, он пахнет возбуждением и так прекрасно стонет. Геральт должен признать, что спать с дворянскими отпрысками и правда в чем-то очень приятно. Он скользит руками по телу Лютика, от колен к талии, тот удивительно податливый и мягкий там, где Геральт никогда таким не был, и Геральту хочется каждый дюйм его тела исследовать языком и зубами. Лютик как будто вообще не из этого мира, как будто должен принадлежать кому-то другому, кто заботился бы о нем и оберегал, и Геральту ужасно повезло, что Лютик, шумный, яркий, полный противоречий, почему-то неизменно выбирал именно компанию Геральта. Его тревожит, что он так многого жаждет от одного человека. И тревожит, что Лютик, в своем вечном стремлении следовать за ним черт знает куда, готов исполнять его желания; Геральту нельзя к такому привыкать. Он мог бы покончить со всем здесь и сейчас. Прогнать Лютика и разрушить это хрупкое чувство, погасить унизительное и неутолимое желание, чтобы ничего уже нельзя было исправить, списать свою слабость на минутное помешательство. Лютик кладет мазь и масло на кровать, обхватывает лицо Геральта ладонями, проводит большим пальцем по его щеке. — Я слишком много говорю и слишком мало думаю, а ты слишком мало говоришь и слишком много думаешь. У судьбы были бы такие грандиозные планы на нас, не будь мы такими дураками. Геральт тянет его к себе, грубо целует, чувствуя, как сердце замирает от желания, а затем командует: — Ложись на кровать. Я помогу. В первом пузырьке целебная мазь, густая и едкая, и Лютик, конечно, начинает приглушенно возмущаться. Он устраивается на кровати, но, как и следовало ожидать, не лежит спокойно. — Это необязательно. Бывало и похуже, — говорит он. — Неправда. — Геральт прижимает ноги Лютика своими, чтобы тот не ерзал. — Не двигайся. Нужно время, чтобы мазь подействовала. Лютик издает жалобный звук, но Геральт всегда знает, когда его пытаются надурить, поэтому кладет руку ему на затылок, заставляя притихнуть, и ждет. Лютик постепенно расслабляется, Геральт массирует его спину, костяшками пальцев надавливая по обеим сторонам позвоночника, пока не слышит, как Лютик издает тихий стон, томный и очень милый. — Кто обучил тебя столь прекрасному искусству? — бормочет Лютик, оборачиваясь, и смотрит на Геральта из-под тяжелых полуприкрытых век. — Кое-кто. Задолго до твоего рождения, — отвечает Геральт, целуя Лютика вдоль позвоночника. Не стоит об этом задумываться; это просто приятное развлечение, чтобы немного отвлечься, не более того. Да и не нужно ни на что отвлекаться, когда Лютик под ним уже такой теплый и послушный. — Я не помню. — Тогда вознесем хвалу этим зыбким, но прекрасным воспоминаниям, потому что мне очень повезло, что они у тебя сохранились, — говорит Лютик. А затем озорное настроение покидает его, и дальше он говорит гораздо напряженнее. Геральту это совсем не нравится. — О, Геральт. Ты, наверное, думаешь, что я полный дурак, раз разменял сытую и спокойную жизнь на все это, ты сам никогда ни о чем таком не просил. — Вовсе ты не дурак, — признает Геральт. Лютик проявлял смелость, доброту и сострадание в ситуациях, когда этого совсем не требовалось, когда никто не просил его об этом и даже не осмелился бы просить. Он скользит руками по спине Лютика, вырывая у него довольный стон. — Я никогда не считал тебя дураком. «Смелым — да, — думает Геральт. — И милым». Он не склонен к сантиментам, но Лютик, похоже, растопил его сердце. Лютик прочищает горло и возвращается на более безопасную почву. — Я… жажду исследовать открытые перед нами возможности. — М-м-м. — Тут их желания совпадают. В этом Геральт уверен. И, по крайней мере, это сделать легко. — Так покажи же, чего вечно меня лишаешь, дорогой ведьмак, — тихо и искренне просит Лютик. Геральт не может устоять перед такой просьбой, как не может остановить смену времен года. Мазь уже начала успокаивать самые болезненные участки кожи, но ягодицы Лютика все еще покрасневшие и чувствительные. Склонившись ниже, Геральт раздвигает его ноги, чтобы продемонстрировать все грани своего таланта. Он касается языком там, где не достал ремень, находит узкий тайный вход в тело Лютика и лижет до тех пор, пока мышцы не начинают расслабляться от его движений. Он прижимается самым кончиком, надавливает, и Лютик стонет в сгиб локтя. Он ужасно напряжен, и если Геральт хочет засунуть в него свой член, ему предстоит нелегкая работа. — О, думаю, ради такого и умереть не жалко. — Слова Лютика звучат скорее как стон отчаяния. — Я так долго не продержусь. — И не надо, — бормочет Геральт, улыбка трогает его губы, когда он целует бедра Лютика с внутренней стороны. Он тяжело опускается на живот и лижет Лютика, дразня его, пока тот не начинает тереться о покрывало, пока не хватает волосы Геральта, чтобы удержать того на месте, пока не начинает умолять, бессвязно бормотать, просить о чем-то, выдыхая его имя. Когда он чувствует, что Лютик уже на грани, Геральт откупоривает пузырек с маслом, льет на руку и размазывает по заднице Лютика, нежно гладит его яйца, пока тот не становится восхитительно влажным. Геральт легко вставляет в него один палец, а затем без усилий добавляет второй. Добавить третий оказывается значительно сложнее. О, Мелителе, там ужасно туго. С размерами члена Геральту повезло больше, чем многим, и, почувствовав, как мышцы Лютика сжимаются на его пальцах, Геральт начинает сомневаться, что Лютик вообще сможет его вместить. — Геральт, пожалуйста, сжалься. — Голос Лютика звучит низко и хрипло, он скорее хнычет, чем просит. Его бока вздымаются, как после долгого бега, и Геральт опускается на колени позади него, рассматривая прекрасный изгиб, где задница Лютика переходит в поясницу. — Если я сделаю это сейчас, будет очень больно, — предупреждает Геральт. Он поворачивает пальцы, засовывая глубже, все три, пока Лютик не начинает безмолвно кричать. Этого недостаточно. Он его порвет, и от одной только мысли об этом, руки наливаются тяжестью, а кровь приливает к голове. — Геральт, пожалуйста, — не унимается Лютик, и от него так сильно пахнет желанием, что это сводит с ума, и, святые боги, Геральт не может устоять перед его мольбой, никогда не мог. Он щедро смазывает свой член, затаскивает Лютика к себе на колени, наваливается на него, прижимается грудью к его спине, зубами прикусывает его шею, пока Лютик вскрикивает: — Да, пожалуйста, да, о, да, вот так… Головка его члена входит в распростертого под ним Лютика, и Геральту так нестерпимо хочется трахнуть его, теплого и податливого, что он опасается, как бы его похоть не спалила его до тла. Лютик слепо толкается назад, стараясь насадиться поглубже, встает на колени, но едва удерживается, когда Геральт проникает в тугое тепло его дырки. — Молодец, — говорит он, прижимаясь губами к его уху. Лютик дрожит от каждого произнесенного слова, открывает губы, и в блаженстве выдыхает. — Хорошо, хорошо, просто расслабься. Такой хороший… ты такой молодец, Лютик. Когда Лютик устраивается так, как нужно, Геральт напрягается и начинает двигаться. Медленно, глубоко, равномерно, с каждым новым толчком чуть приподнимая Лютика, пока его член не погружается по самые яйца в тугие мышцы и гладкую плоть. — Трахни меня, Геральт, твой член… я хочу… о, я хочу его… — Геральт с силой толкается в него и кусает его плечо, и чтобы он там ни говорил, все тонет в громком стоне, который жаром отзывается в груди Геральта. — Тише, — успокаивающе говорит Геральт; уже поздно, а они такие шумные, что будят постояльцев таверны, и он слышит их приглушенные сонные голоса. Геральту очень хотелось бы остаться в этой постели, желательно вместе с Лютиком, до тех пор, пока у них не закочатся деньги. — Не разбуди тут всех. — Ну пожалуйста, Геральт, я не могу, слишком хорошо, — сдавленно стонет Лютик, его ногти впиваются в кожу Геральта. Геральт кладет руку на его горло, чуть сжимает, замедляется, и каждый толчок его бедер приносит им новую волну удовольствия. Геральт мог бы просто повалить Лютика и трахать его всю ночь, если бы у него осталась хоть капля самообладания, но прошло слишком много времени, и у него уже нет никаких сил, поэтому он обхватывает ладонью член Лютика и начинает двигать рукой в такт движению своих бедер. Он проводит большим пальцем по розовой влажной головке — три, четыре, пять раз — и Лютик вскрикивает и изливается в его ладонь. Он размазывает сперму по телу Лютика, хватает его яйца липкой рукой, утыкается носом в его затылок, пока сам не кончает, чувствуя ослепляющую вспышку наслаждения. Когда мир вокруг снова обретает четкость, первое, что он ощущает, — тяжелое дыхание Лютика. Чувствует запах возбуждения, липкое тепло их кожи там, где они соприкасаются. Сердце Лютика громко стучит под его ладонью, постепенно успокаиваясь. Геральт выходит из Лютика с тихим стоном и падает на кровать. Удивительно, но Лютик молчит, слишком потрясенный или слишком усталый, чтобы говорить. Геральт обнимает его, закрывает глаза, непроизвольно издавая тихий, довольный звук. Лютик делает вдох, как будто хочет заговорить, а затем выдыхает. Геральт еще несколько мгновений слушает его сердцебиение, а потом произносит: — Если хочешь что-то сказать, то говори. — Да ничего такого, — бормочет Лютик, вытягивая руку над головой. Геральт слышит улыбку в его голосе, а затем он все-таки решается: — Я только надеюсь, что будущее готовит для меня много таких приятных моментов, и тогда больше не будет повода переживать то, что пришлось пережить сегодня. — Ты выглядишь больно довольным для человека, которого выдрали, как мальчишку, пойманного за кражей сладостей. Прямо на глазах у его сюзерена, — хмыкает Геральт, уткнувшись носом в волосы Лютика. Он теплый, и такой хороший, одновременно какой-то знакомый и незнакомый. Любовники Геральта редко остаются с ним после секса. — Ну да, если говорить метафорически, твоя рука открыла нам простор для фантазии, — произносит Лютик. Он прижимает ладонь к щеке Геральта, и Геральт открывает глаза, а затем губы Лютика касаются его губ, легко и деликатно. — И мне теперь придется слушать лекции о поэтике и трагических поворотах судьбы? — поддразнивает Геральт. Он понимает, что снова возбуждается, а еще нужно разобраться с беспорядком, который они тут устроили, но ему слишком хорошо, чтобы с этим что-то делать, по крайней мере сейчас. — Нет, я приберегу это для другого вечера, — говорит Лютик и светло улыбается. Геральт переворачивается на спину, Лютика прижимает к себе, и есть только его голос, и его запах, и мысли о нем, а мир за пределами их комнаты практически перестает существовать. Путь всегда будет ждать его, но сейчас Геральт может немного отдохнуть, а затем они, наверное, все повторят, может, за городскими стенами, и будут холодные и теплые ночи, и Лютик будет напевать ему и от этого будет казаться, что даже звезды светят ярче. Он закрывает глаза и позволяет себе насладиться этой маленькой радостью, чувствуя, как пальцы Лютика гладят его волосы.