Под гнëтом времени

Чернышевскую как будто парализовало от услышанных слов. Внутри сжалось сердце, и на мгновение казалось, что она сама перестала дышать. Она так сильно просила защитить её этой ночью, чтобы почувствовать спокойствие, а не уезжать со всеми на хутор. Ее взгляд замер на собеседнике, будто она пыталась понять, был ли у них шанс изменить всё, или это конец. Внутри боролась надежда и безысходность — и только ей одной было известно, что именно она чувствует сейчас. — Александр Христофорович, вы издеваетесь? — Она была готова растерзать его за это решение. Мужчина подхватил камзол и треуголку спешно уходя. — Вы мне обещали! — в сердцах она глубоко упрекала его, ощущая, как гнев и разочарование захлестывают душу. Зачем так трястись за её голову? Можно было сразу отказать в просьбе, а не тянуть до последнего момента! Голос её дрожал от рвущихся внутри эмоций, и в её взгляде читалась боль и обида. Она ощущала, что его колебания и слабость лишь добавляют страха и сомнений, вместо того чтобы проявить решительность и защитить её во всей силе. Тесак взял её под руку, но она грубо выдернула её. Она пыталась защитить себя от всадника. Может, и к лучшему — понимала она. Если не убьет, то хорошо, а убьет, значит судьба такая. Отсидится на хуторе, подумала она, — и о том знают лишь немногие, та группа людей, которая не станет распространяться. Там ей спокойнее, там меньше риска попасть под клинок всадника. Возможно, так будет лучше, но в душе зрел пожар ненависти к Бинху. Это было её единственной просьбой к нему, а он попросту пренебрег доверием. Тесак собирал дивчин долго. Семь домов объехать было очень сложно за короткий период. Бинх показывался пару раз, мелькнув рядом, но на неё вовсе не смотрел, и она сама не испытывала никакого желания видеть его. Попросту отворачивала голову и разговаривала с девушками. Те были удивлены, что ночью их выдернули из домов. Опустошенная, она ощущала, как напряжение постепенно спадает, уступая место чувству одиночества. В этой тишине она чувствовала, что вокруг всё продолжается, но её собственное сердце было где-то далеко, в надежде, что всё закончится быстрее и она сможет вздохнуть спокойно. Вроде бы страха перед всадником она не ощущала. Смерти не боялась, да и вообще, было как-то всё равно на то, что убьют. Всё было так, словно личные чувства и опасения поглотила безмятежная апатия. Больше всего её пугало не сам страх смерти, а возможность так и остаться там, далеко от дома, навсегда потерянной. Эта мысль — что может не вернуться, что всё, к чему она привыкла и что так дорого её сердцу, исчезнет навсегда — казалась ей самым страшным и непреодолимым. Именно страх потерять дом и отца, делал её по-настоящему уязвимой. Отец всегда опасался подобного. Ей даже не верилось, что Яков Петрович сумел заговорить отцу зубы, — настолько удивительно и необычно казалось это ее сердцу. Тем временем на хуторе стояла полная тишина. От неё тошнило до ужаса — бесконечная гнетущая тишина, которая словно давила на сердце, не давая передышки. Заняв место на телеге с сеном, она откинулась на него, стараясь прикрыть глаза и погрузиться в сон, словно пытаясь сбежать от реальности. Внутри всё бушевало, мысли путались, и казалось, что единственный способ избавиться от этого — закрыть глаза и отключиться. Девушки, собравшиеся в кругу, периодически хихикали и ловили заинтригованные взгляды казаков, наслаждаясь моментом легкости и беззаботности. Их смех и игры казались далёкими и чужими — чужой радостью в этом мраке. В голове всё равно не укладывалось, как так бессердечно Александр Христофорович пренебрег её просьбой. Каждая мысль крутилась вокруг этого хлада и обиды, растерянности и разочарования. Она чувствовала, что его поступок — это напоминание о том, насколько редко бывают чувства у людей! Хладнокровный, жестокий человек. Как только на рассвете откроются двери, она решила твердо — вернется в свой номер, быстро соберет вещи и без лишних слов покинет Диканьку. Её путь был уже ясен: никакие объяснения, ни слезы, ни вопросы больше не смогут изменить сложившуюся ситуацию. По возвращению в Петербург напишет записку в третье отделение, о невозможности продолжать расследование. С каждым мигом она становилась всё более решительной — уход был единственным выходом, и чем скорее она уйдет, тем легче ей будет сбросить этот груз разочарования в людях. С другой стороны, она его понимала. И так, бог знает, сколько времени он ходил по лезвию ножа у Шпекина — постоянно балансируя на грани. В её сердце зародилось ощущение, что он может и вправду уехать на Сахалин, если они с Николаем Васильевичем сделают лишний шаг, и если Александр Христофорович разрешит им это. Эта мысль была одновременно и утешением, и тревогой. Возможно, он ищет способ спасти их от всей этой тяжести, даже если сам и не демонстрирует этого прямо. В глубине души она понимала, что их судьбы связаны с этим риском, и что, вероятно, именно сейчас приходится делать выбор — и надеяться, что он будет правильным. В сон она погружалась медленно, словно постепенно погружаясь в туман, который скрывал всё вокруг. Каждое ее дыхание становилось мягче, мысли исчезали, уступая место тишине и спокойствию. Мышцы расслаблялись, и словно сама реальность таяла, позволяя ей на мгновение забыться и уйти в безопасный, сонный мир. Однако сон прервало ржание лошади на улице. Казак, стоявший на улице, позвал своих собратьев — в их тишину ворвался неожиданный гость. Нежданное появление взбудоражило спокойствие, и напряжение в воздухе резко возросло. Екатерина Николаевна, почувствовав опасность, мгновенно потянулась к сапогу и достала ножик — её рука слегка задрожала, но она была готова к любой неожиданности. Уже через минуту за массивными дверьми послышалась возня и крик. Слышались удары, торопливые голоса, паника и отчаяние — всё указывало на то, что опасность уже близко. Неужели всадник и впрямь настиг их? Кто-то проговорился или выдал их местоположение. Кто мог знать, где будут девушки из помеченных домов? Не мог он узнать просто так, случайно — явно был тот, кто донес информацию, предатель из их окружения или кто-то, кто хотел им навредить. Внутри зазвучала тревога: кто именно мог предать их, и что теперь делать, чтобы не оказаться в руках врагов? Девушки стояли посреди комнаты, дрожь застывала в каждом движении. Страх и неведомая опасность сжимали сердца, и кажется, несколько секунд казались вечностью. Один из казаков решил проверить, что там, когда все утихло, и осторожно подошёл к дверям. Екатерина Николаевна, наблюдая за ним, напряжённо следила за каждым его движением. Он нагнулся к щелке, пытаясь разглядеть, что происходит с другой стороны, — и в следующую секунду его голова проткнулась острым мечом. Мгновенная тишина разразилась разломом. В комнате повисла зловещая тишина, разрываемая лишь мгновенным эхом шока и ужаса, — все поняли, что опасность прямо за дверьми. Всадник загнал их в угол, а если быть точнее — он знал с самого начала, что все они будут здесь. Его план был продуман до мелочей, никакой случайности не было в этом окружении. Каждый их шаг, каждое решение — всё было под его контролем. Двери раскрылись перед ними сами, тяжелое глухое грохотание эхом разнеслось по хутору. Бежать им было некуда — ситуация была безвыходна. В панике она метнула нож в всадника, надеясь хоть чем-то облегчить ситуацию, но он ловко отбил его мечом, словно реагировал на каждое их движение. По телосложению это явно был не Гоголь или кто-то из их ближайшего окружения — лица его не было видно, лишь пустота. Она видела, как он режет девушек одна за другой, каждое движение — безжалостное и точное. Когда он начал приближаться к ней, медленно, словно наслаждаясь этим моментом. Она догадалась. Последнее, что застыло в её ушах — это собственные слова, произнесенные с твердой уверенностью. Теперь же, в этой мгновенной тьме ужаса, она понимала, что всё было иначе — и она сама, и всё её понимание мира оказалось разрушено. — Я знаю кто ты! — Собственный крик застыл в ушах, перед мгновенной болью в области живота. Её словно ветром откинуло в стену хутора. Помнит как сильно заболела голова и ребра. Тем временем казаки во главе Бинха обыскивали Диканьку, их шаги и топот копыт звучали эхом по улицам и дворам. От душегуба и дознавателя как след простыл — ни следа, ни намека. Никто не видел, никто не знает, куда могли скрыться. Бинх, с жестким и повелительным взглядом, отдал приказ немедленно расширить поиски: обыскать весь лес, все укромные уголки, каждую хижину и заброшенную хату. Все двигались быстро, без устали, потому что было ясно — нужно найти их любой ценой, даже если придется прочесывать всё вокруг — хоть до последней тропинки и самого тёмного уголка. Александр Христофорович был ужасно зол после разговора с Чернышевской в камере. Его лицо было хмурым, глаза — горячими и острыми. Та, кто с легкостью подслушала их с Гоголем ночной разговор в шинке, как будто вовсе не понимала всей опасности. Какая молодец. Это всё казалось ему ещё одним проявлением неразумия и легкомыслия. Она вела себя так, словно специально хотела казаться дурой — то неуверенной, легкомысленной, как бы играя роль, чтобы сбить с толку окружающих. Но в другой момент её поведение становилось неудержимым и умным, словно она была совершенно другой — сильной, независимой девушкой, способной принимать решения и действовать самостоятельно. Слишком свободолюбивая, судя по её поступкам, с ярко выраженной внутренней энергией и стремлением к самостоятельности. Она явно не желала подчиняться чьим-то ожиданиям и проявляла это в каждом движении, в каждом слове — иногда смелым, иногда маскирующимся под некую несобранность, чтобы скрыть истинную силу и решительность. Он знал, что её поведение — словно игра на грани риска. Будто ей безразлично, что он не хочет рисковать головой ради желаний Питерских снобов. В его сердце кипела ярость и разочарование, ведь всё это могло обернуться крупной проблемой. Он понимал: подобные ошибки могут дорого обойтись, и придется за это заплатить большую цену, возможно головой. Дёрнул же черт снова объявиться всаднику. Всплыли в памяти слова Чернозуба. Тогда ему никто не поверил, когда он предостерегал, что что-то зловещее притаилось в этих краях — только смех и скепсис вызвал у окркдающих, доживал эти тридцать годов в жёлтом доме, а теперь похоронен у колодца в лесу. А теперь, спустя тридцать лет, всадник вновь дал о себе знать. Либо его последователь продолжает дело, поддерживая тень этого загадочного существа, либо же в этом всём действительно замешана нечистая сила, которая снова вышла из тени. Больше похоже на бред, который сказывал Тесак при любом удобном случае. Раздражало ещё сильнее от этой мысли. В ходе последних событий Александр Христофорович начал всё больше склоняться к мысли, что в ведьм, по крайней мере, стоит верить. Но, несмотря на это, он по-прежнему оставался реалистом: он понимал, что даже самый могучий и загадочный — всадник, пусть и кажущийся непобедимым — всё-таки смертен. Эта двойственная позиция — смесь веры и здравого смысла — помогала ему сохранять холодный рассудок в такое неспокойное время. Самой главной задачей было найти Николая Васильевича живым. Он понимал, что время играет против них, но и о преступнике не стоит забывать — он все равно не уйдет так далеко. Его стратегическая цель — как можно скорее найти Николая Васильевича, ведь любой промах может оказаться роковым. Поэтому все силы сейчас были сосредоточены на поисках и установлении его местонахождения. Вспоминая слова Чернышевской о том, что Ивану Кузьмичу Шпекину дорога самому на Сахалин заказана, он не сомневался — если с ними что-то случится, первым отправится туда именно он. Все было бы намного проще, если бы вообще не сообщали о погибшей девке — проблем было бы тогда гораздо меньше. Не нужно было бы заботиться о дознавателях, за которыми приходится приглядывать, особенно после смерти Якова Петровича Гуро. В таком положении проще было держать все под контролем и избегать лишних вопросов. Но внутри возникал вопрос: А в чем он предатель? В том, что сама сует свой нос туда, куда не следует? Всадник может оттого и пометил ее комнату. Её слова и эмоции отражали внутреннее противоречие — с одной стороны, она обвиняла его за нежелание работать по ее правилам, а с другой — сама понимала, что поступает так же, вмешиваясь в чужие дела без особого к тому повода. Откинув размышления о Екатерине Николаевне Чернышевской, он решил, что если казаки не обнаружат Гоголя и душегуба в пределах Диканьки, то в таком случае сам присоединится к ним в лесу. Его решение было продиктовано прагматизмом: поиск продолжать там, где есть шанс найти преступников, а не тратить время и силы на бесполезные раздумья и обыски. Поравнявшись с Тесаком на лошадях, Бинх внимательно осматривал каждый уголок забора. Его взгляд был сосредоточен, каждое движение глаз выискивало возможные следы или скрытые детали, которые могли бы указать на недавнюю деятельность или присутствие кого-то поблизости. — Ничего, я этого охотника на ведьм из-под земли достану, — с решимостью и неким азартом в голосе сказал он. Он был готов преодолеть любые препятствия, чтобы найти этого душегуба. Увидев дежурившего у въезда в Диканьку Вакулу он подъехал ближе. — Вакула, никого не нашел? — Та не, никого не бачу. — Александр Христофорович! — во весь голос крикнул раненный казак, стараясь как можно быстрее добраться до них. Его лицо было измазано кровью, а глаза полны страха, усталости и боли. — Хутор! — добавил он, затихающим голосом, указывая на срочность. Судя по его внешнему виду, всадник уже добрался до заброшенного хутора. Срочно нужно было ехать туда. Он надеялся, что Чернышевская и дивчины сбежали, и он все же сможет остановить всадника прежде, чем тот нанесет им вред. Время было на исходе, и каждая минута могла сыграть решающую роль в спасении. Его сердце билось сильнее, руки нервно сжимали поводья. Он знал, что задержка может стоить жизни — и потому не мог позволить себе промахнуться. Быстрым скачком он направился в сторону хутора, надеясь на удачу и свою решительность. Тесак рванул вслед за ним, чувствуя острое чувство срочности. Его копыта поднимали пыль, а сердце билось в такт со стуком копыт. Он понимал, что каждый момент на счету, и от их быстроты мог зависеть исход всего происшествия. В воздухе витало напряжение, и только шум бегущих коней нарушал гнетущую тишину. Добрались они очень быстро. Вокруг не было слышно никаких звуков, кроме раскатов грома и ржания лошадей. И без того заброшенный хутор нагнетал своим видом и атмосферой безжизненности — покосившиеся дома, выбитые окна, поросшие мхом стены создавали ощущение давно ушедшей эпохи и беспокойства, висевшего в воздухе. Каждая тень казалась опасной, а тишина — тяжелой и зловещей, словно кто-то или что-то следило за каждым их движением. Двери были словно выбиты, и вокруг не было ни одной живой души. Он пытался уловить хоть какой-то звук в этой глухой тишине, которая казалась звенящей. Доставая шашку и револьвер, он стал постепенно приближаться, каждый шаг по древесине отдавался эхом в пустоте. Внутри царила сплошная темень, будто сама ночь опустилась внутрь, скрывая все детали. Тесак, вставший рядом, тоже пытался разглядеть хоть что-то — его взгляд словно искал малейшие подсказки, что здесь произошло, что осталось внутри этого заброшенного хутора, застывшего в безмолвии. Один из казаков, охранявших двор, лежал прямо на входе, с перерезанной шеей. Его тело было обезображено, кровь медленно стекала на деревянные доски, образуя темное пятно на полу. Лицо оставалось бесчувственным, глаза широко распахнуты, будто он смотрел в никуда. Новый раскат грома и вспышка молнии позволили им, наконец, разглядеть то, что скрывалось в темноте. Перед ними раскинулось кровавое месиво — все девушки лежали неподвижно, окровавленные. Их лица были искажены ужасом, словно они все еще видели своего убийцу, и это зрелище на мгновение парализовало их. От этого потрясения стало плохо — Бинх едва удержался на ногах, потерял дар речи, его дыхание сбилось. В этом мраке не осталось никого живых — все было кончено. Тяжкое ощущение безысходности охватило их, и в сердце навсегда остался страх перед тем, что могло скрываться в темных уголках этого жестокого места. Всадник убил их всех. Его поступок был жестоким и безжалостным, оставив после себя лишь кровавое месиво и безмолвные тела жертв. В темноте, вспыхивая вспышками молний, всё стало ясно. — Святый боже, святый крепки. — Послышалось позади очень громко, и они с Тесаком вздрогнули от неожиданности. — Шо це робится? — Всадник уже отпраздновал день Макуши Пятницы, — сказал Бинх, пытаясь нормализовать дыхание, его голос звучал слегка сбивчиво от пережитого шока. — Я как чувствовал. Он не хотел собирать девок на хутор. Нужно было оставить всё как есть — было бы безопаснее для всех. Теперь же на его плечах легла огромная вина за это. Осознание того, что и небрежность привела к такой страшной трагедии, давило на него с тяжестью камня. Шанса изменить все не было. — Сан Христофорович, что же это выходит? Мы что, дивчин на верную погибель свезли? — Тесака накрыла паника. Он лично всех отвез сюда и закрыл. — А ему это и было нужно, он специально пометил хаты, чтоб мы свезли их всех в одно место. — Бинх убрал шашку с пистолетом. Теперь они ни к чему. — Как он узнал, что мы дивчин всех тут собрали? — А это мы узнаем у того, кто все это придумал. — Прорычал Бинх. — Мне нужен Гоголь и он мне нужен живой! — Я знаю, где он. — Вакула говорил тяжело. Старался не смотреть на весь этот ужас. Бинх снял треуголку с головы, его рука дрожала от тяжести переживаний. Теперь нужно было как-то сообщить матерям, что они не смогли сохранить их дочерей. Но самым тяжёлым было осознание — среди погибших оказалась Екатерина Николаевна. Она сама просила защитить её, просила — и он, охваченный злобой, отдал приказ оставить её здесь, вместе со всеми остальными. Его поступок казался теперь ужасным и бессмысленным, словно и вправду предательством. За это сейчас наверняка спустят с него шкуру, и он ясно понимал это. Внутри всё сжималось от чувства вины и ожидания расплаты, предчувствия, что эта ужасная ошибка стоит слишком дорого. Когда собрались выйти, за их спинами вдруг раздался тихий шёпот и кашель — кто-то ещё дышал, борясь за жизнь. В этот момент стало ясно — кто-то из девушек всё еще была жива. Вакула первым среагировал — рванул вперёд, ворвавшись вглубь хутора с тревогой. — Екатерина Николаевна! — воскликнул Вакула, пытаясь ее хоть немного успокоить. Она из последних сил держала глаза открытыми, из последних сил сопротивлялась боли. Рана на животе истекала кровью, и сквозь страшную боль она сжала челюсть, словно пытаясь сдержать крик. Бог знает, сколько времени прошло с момента ранения — еще чуть-чуть, и было бы поздно. Сквозь шум в ушах и полузабытье она вдруг услышала знакомый голос — это был Александр Христофорович. Она лежала бледная рядом с одной из девушек у стены. И без того бледная кожа становилась еще более тусклой и прозрачной, словно свет уходил из её тела с каждым мгновением. В глазах застыло отчаяние, словно она уже прощалась с этим миром. Бинх, увидев ее живой, вновь уверовал. Ее она почти цела, и это давало ему надежду — ещё есть шанс исправить случившееся. Он приказал Вакуле отнести ее к нему домой, чтобы там оказать ей помощь, и немедленно поднять Бомгарта, чтобы он мог помочь Чернышевской. Сам он и Тесак отправятся на поиски Николая Васильевича. В этом моменте они все осознавали, насколько важно быстро действовать. Надежды на то, что остальные девушки выжили, уже не было. Все они лежали со стеклянными глазами. Все, что произошло позже, для Бинха казалось будто сном — тусклым и искаженным, словно видение, вытесненное из памяти. Над заброшенной церковью на хуторе витала какая-то зловещая тень — происходило что-то ужасное, непостижимое. Тесак, дрожа от страха и напряжения, крестился, чуть ли не каждую секунду, словно искал защиты у высших сил от невидимой опасности. Ветер в этом месте был особенно сильным — будто ураган нашел свой эпицентр, вырывая из крыши старые доски и качая лесви и ветви. Чем ближе они подходили, тем спокойнее становилось. Бинх слез с лошади и медленно приблизился к дверям церкви. В этот момент вокруг воцарилась полная тишина, словно вся природа затаила дыхание. Внутри же всё еще слышались непонятные звуки — что-то все еще летало и падало, создавая ощущение хаоса и опасности. Голодная тень страха держала их в нерешительности, и они с Тесаком не решались входить, пока шум не утихнет полностью. Вынув шашку, Бинх медленно отворил дверь, заряженный решимостью и настороженностью. Перед ним раскрылась сцена, не похожая ни на что обычное: на полу, внутри круга, начерченного мелом, лежал Николай Васильевич. Рядом стоял гроб, а возле него — тело Ульяны, но не в том виде, в каком они ее видели у Бомгарта — оно было искажено, словно кто-то намеренно приковал к ней кучу темных сил. Взгляд Бинха зацепился за это зрелище. Гоголь не дышал. Его тело было мертвым — безжизненным трупом, неподвижным и холодным. Рядом с ним нигде не было душегуба — лишь разбросанные лоскуты от его плаща, разорванные, как напоминание о насилии и хаосе, который здесь произошел. Эта сцена наполняла ощущением полной тьмы и безнадежности: зло исчезло, оставив после себя лишь следы, которых уже невозможно было вернуть или понять. Александр Христофорович выматерился прямо в церкви. Его ругательства эхом разносились по заброшенному зданию, нарушая тишину и создавая ощущение полного разочарования. Такой скандал — это не только проявление сильных эмоций. Теперь у него — огромные проблемы: могут последовать обвинения, недоверие со стороны окружающих и необходимость оправдываться за свои поступки перед обер-полицмейстером. Тесаку приказал забрать тело Гоголя и так же оттащить его к Бомгарту в сарай. Пусть занимается вскрытием, — с холодной решимостью и безэмоциональным голосом. На теле не было следов побоев, и это сразу насторожило. Одно было ясно наверняка: Николай Васильевич служил всаднику. Его смерть и облик, а также отсутствие видимых ранений говорили о нечто большем, чем простое убийство — здесь явно скрывались тайны, которые требовали тщательного разбора и выяснения. Для Бинха сейчас было главным, чтобы Екатерина Николаевна Чернышевская осталась жива. Она лежала там, на хуторе, истекая кровью, и время, кажется, потеряло значение — он понимал, что каждый момент на счету. Ее бледное лицо и старающаяся дышать фигура навсегда отпечатаются в его памяти, становясь символом всей страшной ночи. Осознав это, он поспешил домой, куда приказал Вакуле отнести ее. Ему нужно было справляться с организацией похорон: найти место на кладбище, оформить необходимые бумаги, а главное рассказать родственникам погибших дивчин. Также он должен был отчитаться перед Шпекиным — доложить о случившемся, дать рапорт и получить указания или наказание. Вся ответственность теперь на его плечах. Дворовая баба Агафья встретила его на крыльце, дрожа и словно вся вышедшая из себя. Стояла неподвижно, словно боялась двинуться с места, и, кажется, ожидала кого-то. Александр Христофорович привязал коня к воротине, и медленно направился в дом. Но Агафья резко остановила его за руку, сильнее держась и не давая войти. В ее глазах читался страх. — Где дознавательница? — Строго спросил он. — Привез Вакула паночку, привез. Доктор кружил над ней, дал ей что-то. Лежит, только, от боли стонет, не знаю я чем помочь. — Женщина скривилась. — Не идите туда, не в себе она. — Что значит не в себе? — Про всадника что-то мямлит. Дознавателя этого, — Женщина увидала соседского казака и жестом остановила. — Знаем уже все про хутор. Несмотря на запрет Агафьи Семеновны, Бинх не слушал и решительно зашел в хату. Его шаги были тихими, но настойчивыми — он знал, что должен узнать правду. При в ходе в ложницу за печью не было видно кровати, а вместо этого слышно было громкое, тяжелое дыхание. Чернышевская лежала, отвернувшись к стене, лицо её было бледным и мирным — она крепко зажмурилась, словно пытаясь закрыться от всего вокруг. Казалось, она находится в каком-то безразличном и безмолвном состоянии, словно потерянная в глубокой внутренней тьме. Её глаза были закрыты, и даже когда в комнату вошел Бинх, она будто не замечала его присутствия — ей было всё равно, что происходит вокруг, и она словно исчезла из этого мира. Агафья в печи развела огонь, и догорающие поленья наполнили комнату духотой. Атмосфера становилась всё тяжелее и невыносимее, воздух будто сгущался, скрывая все вокруг в пелену зловещей зыбучей тишины. Бинх, заметив это, открыл форточку в окне, чтобы немного проветрить помещение и избавить его от гнетущего запаха и духоты. Только тогда Чернышевская медленно повернулась к нему, раскрывая глаза. Взгляд её был холодным, словно лёд — без признаков тепла или сострадания, словно она смотрела прямо в самую глубину души. В этот момент казалось, что она стала другой, совсем чужой, и ее глаза говорили о чем-то страшном и непостижимом, что невозможно было понять или объяснить. — Попросите Остапа принести мне рубаху, — тихо, но твердо произнесла Чернышевская, глядя прямо в глаза и морщась от своих движений, пытаясь выдержать внезапно накатившую боль. — Он с казаками в лесу. Они все еще там. Вернется, скажу. — Бинх взял стул от стола и сел рядом с постелью. Чернышевская все еще лежала в своей рубашке покрытой кровью. — Я вас не виню, — произнесла она тихим, еле слышным голосом. Однако выражение её лица полностью расходилось со словами: глаза оставались холодными, губы сжаты в тонкую линию, а напряжение вокруг казалось почти осязаемым. В этом взгляде скрывалось что-то необъяснимое — смесь боли, усталости и внутренней отстраненности, словно она давно уже потеряла всякую веру и надежду. — Они все мертвы. Это не господин Гоголь. — Он мертв. — Бинх не стал медлить. Нагружать ее вопросами сейчас был не тот момент. Она все равно при всем желании не ответит. Так тщательно она еще не подбирала слова. — Простите, Александр Христофорович, — тихо сказала она, стараясь говорить спокойно, — я не знаю, кто всадник. Можем обсудить это позже? Мне очень больно. — Ее слова звучали с трудом, а мысли были однородны — только о собственной боли, которая пронизывала каждую клеточку. Рука лежала на ребре, немного приподнятая, словно пытаясь облегчить страдания или не давая себе полностью опуститься в отчаяние. Край рубашки еще виднелся из-под покрывала, а под ним можно было заметить шов — след всадника. — Я не хотел оставлять вас при себе, хотя стоило бы. — Дело не в этом. Он убил их всех. У нас осталась всего одна жертва. — Она замотала головой. — Он не убил меня, а только ранил. Я ему не нужна, он сделал это для того, чтобы отвести глаза. Чернышевская ощущала боль, словно она пронизывала всё её тело! Слабость от большой потери крови была очень сильной — каждое движение давалось с трудом, её мозг расплывался в тумане. Она буквально заставляла себя моргать, чтобы не потерять сознание и сохранять хоть каплю ясности. Бомгарт дал ей что-то, что значительно ослабляло чувство боли — будто мягкое тёплое одеяло, накрыло её разум и тело. Это чудо-средство не позволяло боли захлестнуть её полностью, делая её более спокойной и сдержанной, но и уснуть она не могла. От сожалеющего взгляда Александра Христофоровича у неё поднималась тошнота. Его глаза были полны сожаления, он чувствовал вину за происходящее, за всё, что случилось с ней и девушками. Однако она пыталась скрыть свои ощущения, отгородиться от его сострадания — показывая, что не он виноват, что это не его рук дело. Она сдерживала себя, ни на миг не позволяя дать волю чувствам. Внутри бушевало недоверие и боль, но снаружи она старалась выглядеть стойкой, словно говоря: «Это не он сделал, я знаю, кто за этим стоит». Вроде бы, её желание защититься было сильнее страха и физической боли, а в глубине души — борьба не только за свою жизнь, но и за свою правду.