Под гнëтом времени

Когда снежинки всё так же тихо падали за окнами, Екатерина Николаевна вздохнула и отвела взгляд от зеркала, где отражался её усталый, немного растерянный вид. Она чувствовала, будто оказалась в ловушке собственных мыслей и чувств, не зная точно, что делать дальше. В тишине её раздумий звучал знакомый голос внутри, напоминая о прошлом, о тех моментах, когда всё казалось проще. Но сейчас всё вокруг казалось расплывчатым и неопределённым, как зимний туман, скрывающий путь. В памяти снова всплывали слова и жесты Александра, его взгляды — всё так же загадочные, словно он говорил о чем-то важном, что она так и не смогла понять. Почему он был таким холодным и недосягаемым? Что он имел в виду в тех намёках? Или всё это только кажущиеся намёки, и она просто накрутила сама себя? Её сердце снова сжалось от неуверенности и сомнений. Каждый раз, когда она пыталась разгадать его мысли, казалось, что она ищет ответ в тумане. Он словно говорил на другом языке, и её нервное терпение истощалось. Может, ей просто нужно было перестать гадать? Или всё же стоит искать скрытый смысл там, где, кажется, его нет? Сквозь раму за окном слышался шум ветра, будто бы природа сама пыталась вернуть её к реальности. Екатерина Николаевна поежилась и встала с кресла, подошла к камину и аккуратно положила руку на горячий камень. Однако внутри оживала маленькая искра любопытства — что, если всё ещё есть шанс понять его? Возможно, ей стоит быть более терпеливой, внимательнее слушать и смотреть. А пока — просто переждать бурю, и, может быть, тогда всё станет яснее. Настасья наоборот ходила ужасно счастливая, сияя, словно солнечный луч в серые будни. Екатерина Николаевна, заинтересованная её особым хорошим настроением, всё-таки выведала у неё, что Алексей Митрофанович казался ей самым добрым и чутким паном, которого она знала. В её взгляде будто бы таилась искренняя признательность и теплая симпатия, которая явно выходила за рамки простого уважения. Чернышевская, услышав эти слова, даже как-то оскорбилась. Ведь она привыкла считать, что любовь и привязанность — понятия более сложные, а вот Настасья в своём восторге просто была искренней. Однако, несмотря на её возмущение, было заметно, как сильно Господин Палотник запал ей в душу. В её взгляде мелькнули будто бы тихие скрытые чувства, и этот внутренний натиск, пусть даже и незаметный со стороны, говорили о том, что эта влюблённость — для нее не просто мимолетное увлечение, а настоящее чувство. Екатерина Николаевна наблюдала за ней с легкой улыбкой. Чернышевская и впрямь развлекала себя, как смогла: шумно и оживлённо, она шутила и смеялась, забывая о скуке и монотонности дней. Настасья на третий день уже сама тянула её на улицу, пускаясь в прогулки, словно чувствовала, что дикая свобода — лучшее лекарство от этого затхлого ожидания. Их прогулки превращались в маленькие побеги от серых стен, наполняя сердце лёгким эхом радости. Чернышевская вдруг заметила, как внутри просыпается искра — желание дышать полной грудью, чувствовать свежий морозный воздух, сливаясь с ритмом деревеньки. Екатерина Николаевна предложила немного покататься на лошадях по окрестностям, чтобы развеяться и сменить обстановку. Но отчего-то внутри её тянуло в Диканьку или даже к кому-то, в то место, где она чувствовала себя более живой, где сердце билось чуть быстрее. Её мысли невольно возвращались к тому, что она не отвечала на свои вопросы сама себе. Эта тоска по прошлому и желание оказаться там, где было тепло и знакомо, были словно невидимыми нитями, затягивавшими её мысли в далёкие уголки памяти. Кажется, она искала не только прогулки. И даже свежий воздух, шум ветра и звон копыт казались мелкими утешениями. Настасья рассуждала о рождестве, о подарках. В её мыслях витали образы ярких украшенных окон, мерцающих свечей и ароматов корицы и хвои. Даже подслушав Остапа, она выяснила, что её день рождения выпадает почти на рождество — мгновение, которое вроде бы должно было приносить радость, но в её сердце зачастую все эти праздники казались чем-то отдалённым, немного чужими. Чернышевская не любила отмечать дни рождения, считая их больше пустой традицией, чем настоящим праздником. Но отец всегда старался устроить для неё что-то особенное: праздничный ужин, тихие слова и, естественно, подарки. Для неё это был не просто жест, а знак того, что хоть кто-то заботится. В такие моменты Катерина ощущала себя чуть более любимой, чуть более значимой, хоть и скрывала эти чувства за своей сдержанностью. Теперь, в преддверии рождественского времени, ей хотелось бы верить, что и в этом году её ждет что-то особенное, теплое и доброе. И пусть окружающий мир кажется, порой холодным и безразличным. Кругом было всё очень резво: дети бегали по улицам, радостно смеясь и словно забыв о холоде, который казался неважным. Дивчина играла в горелки, ловко вскакивая и опускаясь, их лица сияли от всеобщего веселья и задора. Настасья, пожелала немного побыть в компании подруг, тихо отпросилась, отправляясь в сторону дворов. Там её ждали оживлённые разговоры и смех, которые так контрастировали с её спокойной задумчивостью. Екатерина Николаевна, в свою очередь, решила уединиться и отправилась в шинок к новой хозяйке — женщине, которая славилась добротой и уютом, и уж точно, ведьмой не была. Там её встретили теплом и горячим напитком, ароматным и бодрящим. Сидя на деревянной лавке, она наблюдала за тем, как шумит мороз и кружатся снежинки, понимая, что в такие моменты даже самое простое тепло, словно кусочек счастья, способно осветить самый тёмный день. — Добре динь, пани Чернышевская, — Послышалось рядом тонким голоском. Василина, дочь Вакулы, стояла неподалёку с розовыми щеками, явно испытывая некоторую неловкость, но, все же решившись сказать. Её глаза широко раскрывались, а дыхание было заметно в морозном воздухе. Видать, батька отпустил её на улицу с детишками погулять, чтобы немного развеяться и почувствовать свободу. Чернышевская улыбнулась, заметив искренность в детском взгляде. Внутри она почувствовала теплое ощущение — даже среди всех суеты и шума улицы, такие моменты напоминали о простых радостях, которые бывают очень ценными. — Добрый, Василина. Куда идешь? — К тетке Мише за нитками ходила. Иду смотреть, как в снежки играют. — Пойдем вместе посмотрим. Снежный бой между дивчиной шел уже во всю: смех, крики и игривые хлопки разносились по заснеженной улице. Настасья была в центре этого веселья, смеялась и увлечённо отбивала снежки. Екатерина Николаевна углядела её среди играющих и улыбнулась. В душе она почувствовала теплоту — ведь такие простые радости так дороги в зимние дни. В мыслях она снова вспомнила Петербург — город, в котором снежки во дворах почти не играют, где весь снег превращается в грязь и лежит слоем грязной крошечной пыли. Там люди привыкли к серости и суете, а тут, на хуторах, всё кажется другим — более живым и чистым, даже если снег и кажется слегка пушистым, он всё равно куда чище и светлее, чем городской грохот. — Екатерина Николаевна, сыграйте с нами! — Настасья подбежала к ней и взяла её за руку. Чернышевская лишь рассмеялась. — Простите, боюсь, мы с Василиной не хотим промокнуть. — Чернышевская показала на наряд. Длинная юбка не давала ей нормально развернуться для игр в снежки, да и мех на накидке промокнет. Дёрнул её черт так одеться. Василина потянула её за юбку. — Пожалуйста, это же весело. — Жалобно попросила девочка. — Шубка высохнет у печи. Екатерина Николаевна подумала с минуту, взглянув на Настасью, которая в это время весело смеялась и, уклоняясь от очередного снежка. В её сердцах возникла улыбка — ведь в такие мгновения чувствуешь, как важно сохранить простые радости, как же не хватает этого в городских суматохах. Наконец, она слегка кивнула и, взглянув на Настасью, согласилась: — Ну что ж, давайте играть вместе. Всё равно в Петербурге так в снежки не поиграешь… Она присоединилась к дивчине, ощущая внутри легкое тепло и радость — как будто эти мгновения наполняют сердце светом. В такие моменты понимаешь, насколько ценны простые игры и искренняя дружба. Эти воспоминания останутся с ней навсегда, словно яркие осколки счастья, которые согревают в холодные времена. Первый снежок прилетел откуда-то сбоку, а вскоре и целая череда других — хлестали и летели со всех сторон. Игра была очень жаркой, звенящей от смеха и криков радости. Внезапно, в разгар веселья, Чернышевская заметила, что шпилька вылетела из её волос. Она с легким испугом почувствовала, как всё, что сдерживало её прическу, рассыпалось — волосы разбросались по плечам. Вся она теперь стояла с растрепанными кудрями, как будто только что вышла из вихря, и сразу же услышала веселое шуршание сплесневших снежинок, падающих на её влажные волосы. Наверняка, она выглядела лохматой до ужаса, словно после бури, но в этом была какая-то своя прелесть. Может, к весне кто-нибудь найдёт на заброшенной улице эту потерянную шпильку и будет приятно удивлён — ведь даже в самом простом, на первый взгляд, безоблачно веселом моменте таится доля неожиданной красоты. В какой-то момент её снежок попал прямо Настасье в лицо, и девушка, закричав от смешанного гнева и веселья, побежала за обидчицей, чтобы отомстить за удар. Катерина смеясь, старалась убежать от нее, но вдруг неудачно запуталась в своей юбке, когда разворачивалась на ходу. В эту же секунду чьи-то руки неожиданно попытались её удержать — кто-то мощно схватил её за плечи и мгновенно остановил падение. Но тут произошло непредвиденное: этот «кто-то» упал сверху, и оба оказались на снегу, со смехом и с легким шоком от внезапного столкновения. Екатерина Николаевна распахнула глаза и встретилась с шокированными зелеными. Девушки тут же смолкли, словно по волшебству, и в воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь легким шуршанием падающих снежинок и громким дыханием. Чернышевская, почувствовавшая внезапную неловкость, вдруг искренне рассмеялась. Досада! Сверху навис сам Александр Христофорович Бинх. Каким образом он вообще подошёл так тихо, что она его не заметила, Чернышевская так и не поняла. Видимо, слишком сильно заигрались, и всё происходило как в тихом сне. Его присутствие добавило в атмосферу некий магический налет, а Екатерина Николаевна почувствовала, как внутри проснулся легкий трепет, смешанный с удивлением и легким смущением. — И вам доброго дня, — мягко поприветствовал Бинх, пытаясь подняться, но его рука вновь провалилась в мягкий снежный покров. Он с лёгким усмешкой заметил: — Не боитесь заболеть? Екатерина Николаевна помотала головой, слегка припорошив снегом свои волосы и плечи. Её лицо выражало смесь улыбки и лёгкой усталости — словно она только что пережила что-то яркое, но уже готова снова погрузиться в веселье. — Не смейте беспокоиться, — Ответила она, — Прошу, помогите подняться. С минуты на минуту мне могут попасть снегом в лицо… — И она слегка наклонилась вперёд, готовая к дальнейшему движению, ожидая поддержки. Александр Христофорович усмехнулся и, удерживая равновесие на одной руке, медленно взял небольшую горсть снега и насыпал её сверху на Екатерину Николаевну. Тёплый смешок просочился из его губ, а она, зажмурившись и почувствовав холодные капли, снова рассмеялась. Этот момент, наполненный лёгкой шуткой и доброй игрой, словно оживил всю снежную суету вокруг них. — Я думала вы меня спасете! — Бинх подал ей руку, и она приняла этот жест, вот только в другой руке уже таял комочек снега. — Получайте. Снежок попал прямо в грудь Александру Христофоровичу, и в ответ раздался внезапный шум — начался обстрел снежками в его сторону. Девушки, увидев этот момент, снова вовлеклись в игру, смеясь и поднимая юбки, чтобы скорее убежать в толпу, укрывшись от ледяных шаров. Екатерина Николаевна, не желая оставаться в стороне, тоже поспешила отступить, приподнимая юбки и бегом уворачиваясь от снежных пуль, наполняя зимний воздух смехом и оживлением. — Я представитель местного отделения полиции! Все получите! — Шутливо попытался остановить их Бинх, но было поздно. Настасья все еще смотрела на неё с глазами, полными шока и тревоги. Он попытался догнать её, пробираясь сквозь смеющихся дивчин, но те не позволили ему приблизиться, весело отклоняясь и засыпая друг друга снежками. Вскоре он сдался, остановившись чуть в стороне, и лишь тогда Екатерина Николаевна вышла вперёд к нему. Они обменялись взглядами и договорились, что восемь человек против одного — всё-таки было несправедливо, пусть и весело. Но и так нагло сыпать сверху снег — тоже было неприятно, хоть и до жути смешно. Весь этот снежный бой растянулся, наполняя воздух шумом, смехом и холодом, который, несмотря на обстоятельства, казался почти приятным. Бинх пожал ей руку в качестве перемирия и заметил, что все это время у нее были абсолютно голые руки. Красные и даже сквозь кожу перчатки ощущался холод, словно ледяная волна пробежала по их поверхности. Он невольно покосился на её лицо, пытаясь уловить, есть ли в её взгляде что-то, что могло бы объяснить такую холодность, но лицо оставалось спокойным, будто она и не чувствовала ничего вовсе. За внешней мягкостью скрывается что-то гораздо более глубокое и опасное. Он снял свою перчатку, пытаясь согреть её своим теплом. Его ладонь мягко прикоснулась к её холодной руке. Было решено идти к нему в хату: там Агафья нальёт им чаю, Екатерина Николаевна отогреется, а после он проедется с ней до Черняковки. Ненароком заболеет еще. Екатерина Николаевна мирно шла рядом, совершенно не противясь тому, как Александр Христофорович пытался согреть ей руки. Поворчал немного, конечно, о том, что не бережет себя, но недолго, ведь его заботы и без того согревали. Бинх заметил на её плечо прилипший кусок снега и слегка отряхнул его, а Чернышевская лишь рассмеялась. Как нянька, прямо, без упрёка или раздражения — так ласково заботится о ней. Даже странно. Агафья Семеновна встретила их с упрёком за то, что Екатерина Николаевна вся замерзшая. Бинх попытался отшутиться, но женщина была готова огреть его тряпкой. Спорить с ней он не стал, попросил чай и тихо повел её в дом, понимая, что лучше не раздражать её сейчас, а оставить все как есть. Первым же делом Екатерина Николаевна прислонила ледяные руки к горячему камню и прикрыла глаза. Только сейчас она ощутила это болезненное покалывание по рукам, словно тысячи иголок, пробегающие по нервам, напоминая о том, как они замерзли. Александр Христофорович помог снять накидку и усмехнулся. — Совсем уже в такой мороз! Заморозили пани, заболеет и что будет? — Агафья Семеновна, будто это я виноват. — Александр Христофорович присел за стол и усмехнулся. Женщина окинула его недобрым взглядом. — Виноваты! Еще как! — Агафья Семеновна, идите. — Настоял Бинх и женщина со звоном поставила небольшой поднос на стол. Екатерина Николаевна за всей этой процессией наблюдала, молча, стараясь слиться с печью, словно сама становилась частью её тепла. Александр Христофорович взглянул на нее, и она ответила ему нежной улыбкой. — Скажите, Екатерина Николаевна, — продолжил он, чуть улыбнувшись. — Как так получается, что все помещики в округе только и делают, что считают души крепостных, а вы с отцом всем вольную? Она немного поморщилась, задумалась, а затем повернулась спиной к печи, чтобы погреть спину. — Мой дед был очень жестоким человеком старых нравов. Чуть что — сразу плеть. Отец — более мягкий человек. Когда я была маленькой, у нас было много крепостных, но отец распустил их. Остап — один из немногих оставшихся. Она робко взглянула в сторону, словно стараясь понять, как изменились времена за такое короткое время. Дедушка и вправду был чересчур лихим барином. Порка было его любимое дело. В детстве он запрещал ей смотреть, как пороли крестьян, но она тихонечко наблюдала из окон кладовки, затаив дыхание, испуганная и одновременно почти бессмысленно привязанная к тому жестокому миру, который она тогда не могла изменить. Остап когда-то упоминал историю, связанную с ней и крестьянином, после чего отец распустил всех, но она смутно помнила её, да и отца никогда не спрашивала. В памяти остались лишь размытые фразы и ощущение, будто в этой истории скрыт какой-то важный смысл, но она так и не решилась узнать больше. — Человеческая жизнь бесценна, — тихо сказала она, взгляд её был полон убеждённости. — В конце концов, будь вы невольным, какова была бы ваша жизнь? — Я ссыльный, какова моя жизнь? — Вы уже как год не ссыльный, просто вы привыкли жить здесь. Вам хочется тишины и покоя. — А вы, отчего здесь? Вы юная графиня, с состоянием, забрались в самую глушь и радуетесь этому. — Он сверлил ее взглядом, пока она присаживалась рядом и наливала им чай. — Вам бы на балах плясать, да глазками стрелять. — А я хотела спокойствия. В Петербурге это недоступно, да и мой отец болен. Свежий воздух и тишина самое оно для его здоровья. — Пожала плечами Екатерина Николаевна. — Прекратите упоминать мне о моем положении в обществе. Я никому ничего не должна. — Не должны. — Подтвердил Бинх. — Вам не нравится, как я здесь глазками стреляю? — Усмехнулась Чернышевская. — Да на вас казаки головы сворачивают, да облизываются. Что уж говорить про местное светское общество. — Александр Христофорович брезгливо скинул бумаги в ящик под столом. — Ревнуете? — Екатерина Николаевна слегка склонилась к нему и прищурилась. — Не переживайте вы так, я всецело и полностью принадлежу вам! Екатерина звонко рассмеялась и поджала губы. Хоть и невинная шутка, но сложно представить ссыльного пристава и графиню рядом с ним. Кому расскажешь — не поверят. Он вдвое старше нее, пускай подобные браки считаются вполне себе нормальными, в их глуши ей и впрямь лучше всего подойдет распутник Васька Мельник. Этот Васька, хоть и славится гулянками, умел скрывать свои истинные чувства за веселой маской. А для Екатерины, которая устала от Петербургских интриг и всяких лицемеров — такие перемены, как переезд, были словно глоток свежего воздуха. В ней зажглась какая-то тихая надежда: вдруг все-таки найдется человек, который не будет судить её по статусу, а примет такой, какая она есть. Главное — она нашла его. Александр Христофорович общался с ней без всякой дистанции, не презирал её женского мнения. Как-то все было наоборот, а от этого становилось только лучше. Настоящей она раньше умела быть только с Яковом Петровичем Гуро, а с Бинхом тут же отпускала все свои эмоции с первого дня, как встретились. Порой они и расходились во мнениях, но в споры не вступали — было ощущение, что между ними есть понимание, которое не требует слов. В их отношениях было что-то редкое и ценное: доверие и уважение, пусть и основанные на разнице взглядов. Это создавало особую гармонию, которую иначе и не объяснить. Это не любовь. Это дружба, особенно ценная для нее. Именно эта дружба давала ей ощущение ненавязчивой поддержки и искреннего понимания. День они провели за беседой о рассуждении сватовства, которого так ждала Мельник. Екатерина Николаевна выразила свою позицию резко: откажет она Василию Петровичу несмотря ни на что. Ее раздражало это нелепое увещание — устраивать браки с людьми, которых видели всего пару раз, и считать это достойным основанием для союза. Василий Петрович, судя по всему, тоже не был особо заинтересован в этом браке, он явно старался избегать подобных обсуждений и, похоже, говорил об этом только матери, не разделяя её мнения. В его поведении угадывалась холодная равнодушие и скрытая недосягаемость, что только усиливало ощущение нелепости всей этой затеи. Александру Христофоровичу она объяснила, что лучше сама откажет вдове, чем это сделает её отец. Николай Фёдорович был резок в этом плане и мог и обидеть — таково было его настроение. Сватов отец не любил, а в селе подобное было обычным делом — устраивать браки красочно, да по любви. Только и Петербург далек от этого, и там тоже иногда случались подобные ситуации. Помнится, подруга её Евгения Владимировна узнала о своем браке из разговоров сватов, даже выбора особого ей не дали. В те времена её родители скорее стремились поскорее устроить жизнь дочери, не уделяя многого внимания чувствам — таков был их подход. Евгения вообще отличалась очень сильно по характеру. Ее можно было назвать раскованной, даже немного распутной, но язык так сказать не поворачивался. Ей нравилось завоевывать сердца мужчин, ощущая в этом особое вдохновение и удовольствие. Однако Чернышевская отчего-то старалась наоборот держаться в стороне, избегая излишнего внимания и публичных проявлений. Внутри у них с Евгенией, несмотря на внешнюю разницу, часто возникало тонкое понимание — каждая по-своему искала свободы, только пути у них разные. — Моя старая подруга, Евгения Владимировна Белич, вышла замуж за графа, — Сказала она с ноткой иронии. — Только вот не скажешь, что этот брак принесет плоды. Уверена, Евгения Владимировна ждет смерти мужа, как светлого праздника. — Женщины развлекают себя деньгами. — Возьмите в жены Агафью Семеновну, тогда поймете о чем я говорю. — Екатерина Николаевна обернулась на дверь, но Бинх стал мотать головой. — Спасибо, но я еще в своем уме. — Улыбнулся Бинх. — Вот и я в своем уме! Добиться улыбки Александра Христофоровича — это её маленькая победа. Больше всего ей нравилось вводить его в ступор: словом, действием, да чем угодно. Он привык к своей серьезной деловитости, слишком глубоко погрузился в свою работу и редко позволял себе расслабиться. А ей же было приятно видеть, что под холодной внешностью, саркастичным тоном и жестокими высказываниями порой просыпался мягкий человек. Отчего-то ей всё чаще хотелось вводить его в ступор. Ей нравилось это необычное общение с ним — оно было свободным, неформальным, порой даже прямолинейным, они могли говорить то, что думают, без оков и масок. В этом взаимодействии она ощущала особую свежесть и искренность, а главное — ей не нужно было соблюдать строгие правила приличия, как в обычных светских беседах. Такое ощущение близости, пусть и в рамках игры слов и намёков, заставляло её чувствовать себя по-настоящему живой и свободной. Он привык к тому, что она порой как мальчишка разгуливала в брюках, совалась туда, куда не следовало, и не обращала внимания на приличия. А она — к его саркастическому, порой даже жестокому юмору, который, несмотря на кажущуюся грубость, часто скрывал искреннюю ясность и остроту взгляда. В их общении было что-то необузданное, свободное от условностей, и оба давно привыкли к этому обмену острыми замечаниями. Настасья однажды намекнула ей, что со стороны видно, что у них одинаковый жёсткий характер, и в ссорах таким людям бывает тяжело. Однако, делить и ругаться — не из-за чего. Этот весёлый снежный день в Диканьке она запомнит надолго. Такой яркой и радостной зимы у неё не было уже давно — снег, воздух, солнце и тёплое настроение создавали ощущение настоящего праздника. Вся окружающая природа казалась волшебной. К сожалению, в последующие дни ей было отнюдь не весело. Отец отбыл в Петербург, оставив её одну, а сама она уехала в Чернигов на дело, чтобы не чувствовать себя одинокой. Тоскливое настроение нависло над её душой, и ощущение уединения только усилилась — рядом не было близких людей, и каждый день казался всё более тягостным и потерянным. Дело ей показалось интересным, да только все на душе было неспокойно. Словно предчувствие грядущих событий настойчиво трепетало в её сердце, словно что-то важное и неминуемое должно было случиться. Каждый день она ощущала лёгкое напряжение, ожидание как будто висело в воздухе, мешая полностью сосредоточиться и наслаждаться занятием. Внутри бушевала смесь любопытства и тревоги, словно сама судьба подталкивала её к чему-то важному, но ещё не открывшемуся ей полностью. Вернулась она только через две недели, злая, уставшая и совершенно расстроенной. Отец всё ещё оставался в Петербурге, решая важные дела, а она искала утешение в книгах, горячих ваннах и в компании Настасьи, которая все больше кружилась вокруг нее со сплетнями и разговорчиками. Эти маленькие развлечения помогали ей временно забыться и немного восстановить душевное равновесие после пережитого напряжения и долгой ухабистой дороги. Коня Чернышевская пожалела. На улице стояли слишком сильные морозы, да бури, и из-за этого она предпочитала оставаться в четырёх стенах, чтобы не подвергать себя и животину муке от холода. В такую погоду любое пребывание на улице казалось опасным и неудобным, да и тепло уютного дома казалось куда более желанным и безопасным, особенно в холодные зимние дни. Вот уже час она сидела перед зеркалом и внимательно рассматривала своё отражение. На ней было лишь нижнее платье и длинный халат с чёрными узорами от цветов, волосы были распущены, а лицо — бледное и утомлённое. В спокойствии и тишине она словно искала утешение, пытаясь понять свои чувства и мысли, вглядываясь в отражение, будто надеясь найти там ответы на волнующие её вопросы, но их ни черта не было. Иногда она поглядывала на колоду карт и ловила себя на мысли, что гадать себе не стоит. Конкретных вопросов у неё не было — хоть один и навеивался время от времени. Но мать учила, что не стоит себе гадать, если не уверена, хочешь ли знать ответ. С одной стороны, тянуло узнать, с другой — страх, что ответ будет отрицательным. Опустив голову на руки, Екатерина Николаевна вздохнула и зажмурилась. Не хотелось ей ничего знать — ни правды, ни будущего, ни того, что может скрываться за тенью её сомнений. В этот момент казалось, что тишина и спокойствие — единственное надежное убежище, в котором можно укрыться от неопределенности. Дверь в спальню слегка приоткрылась, и Чернышевская увидела Настасью, которая внимательно смотрела на её постель пытаясь найти её там. — Не сплю, заходи, — Проворчала девушка и выпрямилась, чуть приподняв подбородок, словно желая настроиться на разговор. Её голос звучал спокойно, но в нём слышалась доля недовольства. — Простите, Екатерина Николаевна. Може повечеряете? — Не голодна. — Отвернулась Чернышевская. — Сама то ужинала? — Вже давно. — Кивнула горничная и закрыла дверь за собой. Настасья наверняка видела какая она вернулась назад и все пыталась выведать что не так. — Що робите? — Хотела погадать, да не на что. — Нема на що? То на меня гадайте! Я все хотела подивиться, как это. — Девушка встала рядом и усмехнулась. — А вы будто не гадаете на суженных? — спросила Чернышевская, всматриваясь в лицо девушки с лёгкой улыбкой. — Да то другое! — Настасья махнула рукой. — Бачила я, как Цыганки на картах ворожат, только не пробовала. Больно страшно. Ничего от этого она не потеряет, да и девушке хоть немного развлечения будет. Всяко лучше, чем без дела сидеть и только отражение в зеркале разглядывать — хоть какая-то жизнь, хоть чуть-чуть движений и интереса в этот тихий час. Екатерина Николаевна кивнула и достала карты из шкатулки. Кроме суженного и будущего у Настасьи узнать было нечего, поэтому было решено раскладывать на суженного. Больно сильно девушке хотелось узнать о нём. Карты легли в руку как надо, ложась аккуратно и предсказуемо — судьба уже писала свой сценарий. Взгляд её стал более сосредоточенным, а Настасья приготовилась слушать. Карты и впрямь порадовали. Чернышевская даже удивилась тому, что увидела: изображения были ясными и неожиданно позитивными, словно судьба готовила для Настасьи только светлое. Внутренний шум тревог затих, уступая месту лёгкому удивлению. — Карты говорят, что суженый рядом, — сказала Екатерина, усмехаясь. — Если упрямствовать не будешь, вскоре в новом доме окажешься. Белая твоя дорога. В её голосе прозвучала легкая уверенность, как будто судьба уже подготовила план, и ей оставалось только принять его с открытым сердцем. — Суженый твой следующей встречи ждет, сам того не подозревая. Вроде близко, а вроде далеко. — Нет, пани, у меня суженных. Батька не отдаст меня никому. — Настасья отчего-то думала так, а вот Чернышевская четко увидела её глаза в свете свечей. — Коль картам не веришь, отчего спрашивала? — Чернышевская вернула карты в кучу. — Карты-то могут и солгать, а сердце — нет. По глазам вижу. Настасья отвела взгляд, явно сомневаясь в своей судьбе. Многие девушки из Диканьки и Черняковки глазки молодым казакам строили, смеялись и забавлялись, а Настасья почему-то не участвовала в том. В ее взгляде читалась неуверенность и, даже отстраненность. Видать, не так сильно она и хотела замуж за простого казака — сердце, похоже, было для другого, или, по крайней мере, так казалось Чернышевской. — А вы знаете, кто у вас суженый? — Спросила горничная, и Чернышевская отрицательно покачала головой. Чернышевская никогда прежде себе не гадала, да и знала, дело гиблое — карты не покажут ни встречи, ни любви. Просто запутают и всё. Она сама полагалась на судьбу, считая, что всё решит неожиданное событие. Услышав это, Настасья улыбнулась и начала рассказывать об обычаях: как девушки в ночь на Покрова сжигают простыни, для того чтобы желание о замужестве исполнить, и как на Иван Купала пускают венки на воду, надеясь на встречу с суженным. Екатерина и прежде слышала об этих обычаях — ведь и в Петербурге иногда сталкивалась с ними, видела, как пускают венки на воду. Однако про простыни она совершенно не знала. В её мысли мягко проникала новизна и удивление от таких народных традиций, которые казались ей необычными и немного загадочными. Эти рассказы раскрывали для нее еще одну сторону жизни.