0

В своей работе, в их экспериментах Виктор никогда не боялся доходить до предела. Выжимать полную мощность и потом ещё немного больше. Сам, в пример своим изобретениям, работал на износ — состояние его тела до аугментаций тому доказательство. Скрипели редукторы, ломались рычаги, полыхало топливо и шипел катализатор. Безопасность банальна. На неё не было времени. Был ценный опыт в том, чтобы наблюдать за механизмом, реакцией, организмом на своей крайней точке. Вновь и вновь перешагивать черту. Риски существовали всегда, но если увеличить их вероятность осознанно, если собственной недрогнувшей рукой выкрутить регуляторы до жалкого скрежета, можно было представить, что у тебя всё ещё оставался контроль. Если сделать так, что терять будет нечего, может, страх тоже отвалится, как звонко сдавшийся предохранитель. Что у него оставалось? Его тело умирало, его разум полыхал огнём, слишком быстро расходуя конечное горючее, а в понятие души он не верил. Пришлось, однако, почти поверить в родственность несуществующей субстанции, когда в его лаборатории появился партнёр. Джейс его понимал. Джейс заполнял пробелы в его уравнениях. Джейс каждый раз забавно вскидывал свои комично выразительные брови, когда Виктор просил «ещё». Когда требовал: ещё больше разряд, ещё сильнее резонанс, ещё одну попытку. Джейс ругался и строил гримасы, но соглашался с ним всегда. Он сам не знал никакого чувства меры. Но он рисковал не как Виктор. Он рисковал лишь потому что в симпатичной голове не укладывалась даже концепция того, что он может что-то потерять. Что он может быть не прав. Вся эта бравада схлынула в тот же момент, когда поднялась ставка. Когда Виктор поднялся на ступень трибуны перед советом, и был признан виновным. Джейс, так гордившийся своим навыком заговаривать зубы даже самым упёртым инвесторам, не проблеял ни единого слова в его защиту. Имел наглость выглядеть…расстроенным? Оскорблённым? Преданным? Как будто ему было не всё равно. Как будто бы не он был готов сдаться так просто. Оставить его. Как будто бы это он в тот момент действительно что-то потерял. Не слишком долго длилось его расстройство. — Бессердечная тварь! — как никогда уверенный звонкий голос разнёсся по всему сочленению шахт. Следующей прозвенела маска, сорванная с его лица и брошенная на пол. Следующей — пощёчина на полусинтетической щеке. Как глупо. Такая неэффективная атака на таком открытом расстоянии. Виктор отомстил лазерным выстрелом в печень. Джейс увернулся. Меховой подбой на его нелепой накидке завонял палёным волосом. — Одна из последних моих разработок. Спасибо, что заметил, Виктор приложил руку к грудной пластине своей брони. За ней уже неделю как работал высочайшей эффективности насос, с тремя системами фильтрации и двумя различными предохранителями. Он чувствал себя великолепно, хотя Джейс уже еле дышал от истощения. Совершенная система. Только щёку жгло. Почему её жгло? Даже если эффект приглушённой чувствительности дал сбой, это была всего лишь пощёчина. Почему в их драках никогда ничего не работало как надо? Что с ним не так? — Тебе наличие сердца не помогает быть хорошим человеком, Защитник. Этому удалось пробиться сквозь усталость. Джейс, сколько бы он ни изменился за эти годы, всё ещё не знал меры. Откуда он продолжал черпать силы, чтобы держаться с ним на равных, оставалось загадкой. Эмоции, вероятно. Эффект, к сожалению, слишком непредсказуемый, чтобы располагать к стоящему исследованию. Что именно, интересно, его так раззадорило? Вот бы получить скан его мозга на протяжении этой облавы. Такие данные могли бы стоить всего того разгрома, который они тут устроили. Миротворцы обнаружили, что Механический Вестник предоставляет свои услуги для работников шахты. В этом конкретном районе работники зачастую были несовершеннолетними, и находились здесь, конечно же, незаконно. Они шли за убежищем и двумя сухпайками в день. Всем было глубоко плевать на эти условия до тех пор, пока производительность шахты не стала выбиваться из ожидаемой. Пока район внезапно не поднял голову с самого дна нищеты к свету стабильных закупок еды и чистой воды. Это, разумеется, моментально вызвало подозрения. В чём же крылась тайна столь необычного явления? За переработки давали горячий обед. Свежие овощи, сыто разбухающие в голодном животе крупы и наваристый мясной бульон. За превышение плана платили настоящими деньгами. Переработки были невозможны с существующей нагрузкой. План и без того был невыполним больше, чем на пятьдесят процентов. Всё это физически и ментально было за пределами человеческих возможностей. Несколько достаточно отчаявшихся подростков слышали, куда можно было обратиться, чтобы этот предел перестал быть столь досадной помехой. Одного из них Виктор до сих пор помнил в лицо. Аккуратные прижжённые швы от операции по установке импланта в основание шеи зажили вдвое быстрее, чем увечия, которые он унёс с собой, убегая из дома. — Они же дети, как ты мог?! Виктор почти захотел разозлиться. Почти пожалел, что может звучать лишь немного раздражённо. — С этими детьми обращались хуже, чем со скотом, который оказывается на твоей тарелке. Я всего лишь дал им шанс. — Шанс? Да ты издеваешься? Ты им свои железки в мозг засунул! — Под кожу. Импланты безопасны. Они обеспечивают повышенную производительность и отсутствие… — Да мне всё равно! Удар. Перезарядка. Выстрел. Промах. Энергетический снаряд молота отрикошетил в потолок. Затрещали несущие балки. Нестабильная порода с диким грохотом обрушилась вниз. Виктор не знал, какие из протоколов дали волю глупому молниеносному инстинкту. Он схватил противника за руку и потянул на себя. Слишком сильно и резко, судя по мерзкому органическому хрусту плечевого сустава. Всё равно еле успел до того, как каменная глыба разбилась об пол ровно в том месте, где до его необдуманного действия находилась прилизанная голова Защитника. Они смотрели друг на друга лишь какую-то долю секунды, находясь друг от друга в такой же доле сантиметра, пока очередной грохот не заставил вздрогнуть и прервать зрительный контакт. Это всё равно показалось слишком долгим, непозволительно близким взаимодействием. Джейс тут же выдернул руку из его хватки, хотя это наверняка было больно. Его плечо опустилось под неестественным углом. — Я не просил, — прохрипел он сквозь боль. И вот теперь, вопреки всем системам, Виктор действительно разозлился. Оружие оказалось забыто напрочь, несмотря на то, что для него оно буквально было частью тела. Размазать друг другу морды одними лишь кулаками, локтями и коленями в драматично обваливающейся вокруг шахте им не позволил новоприбывший отряд миротворцев. Виктор еле унёс ноги. В особенности потому что одна из них оказалась едва не оторвана от тела. Джейс, кажется, до сих пор много времени проводил, тягая меха в кузне. Волокно не должно было так легко порваться голыми руками. Щёку всё ещё жгло. Виктор заперся на все замки и дважды перепроверил сигнализации. Убедившись, что преследование ему пока не грозило, он наконец позволил себе выдохнуть и завалиться на металлический стол в центре подвального помещения. В углу активизировался один из его автоматонов. Без имени, даже без лица — таких ошибок Виктор больше себе не позволял. Вот только табличка, которую грубовато двигающийся робот поднёс к его лицу невольно напоминала о прошлом: Блитцкранк отыскал её в каком-то заброшенном хосписе. Простая ламинирования картонка с десятью рожицами. При всех операциях она оказалась весьма полезна. «Шкала оценки интенсивности боли». Виктор потратил последние силы на то, чтобы ткнуть сломанным, к счастью, механическим пальцем в рыжий хмурый круглешок над семёркой. Соответствующая, едва ли достаточная, доза анальгетика и седативного тут же влилась в него через подсоединившийся к порту над ключицей резервуар. С кронштейна на потолке уже спускался огромный механический коготь с встроенными медицинскими инструментами. По бокам стола выдвигались полки с запасными частями, стерильными материалами и медикаментами. Виктор резко зашипел сквозь зубы, когда коготь отодрал ногу окончательно. Легче было заменить всю поддерживающую структуру с нуля, чем запаивать синтетические волокна один за одним. Звук его слабости даже не отфильтровался маской, так и забытой в уже разрушенной шахте. Боль была прежде всего унизительна. Без страха предвкушения она стала всего лишь необходимой системой сигнализации и обратной связи. Не стоило уделять ей столько внимания. На следующей манипуляции он не произнёс ни звука. Потому что себе за пределами своей работы он никогда не позволял слишком многого. Никогда не делал кофе или молоко достаточно, до липкой приторности сладким, как на самом деле того хотелось. За столько лет в академии так и не заменил колючие жёсткие шерстяные жилеты на мягкие свитера, в которые кутался Джейс холодными осенними вечерами. Один взгляд на них склонял мысли Виктора ко сну и комфорту — совершенно непродуктивное состояние. Из него не вырывалось ни вскриков испуга, ни радостного хохота, ни задумчивых напеваний или рокочущего раздражения. Джейс обеспечивал достаточно всего этого шума на двоих. Зажатые усмешки, вопросительно растянутые согласные и глухие полустоны, неважно, от боли или от удовольствия — всё, что Виктор себе когда-либо позволял. Полуулыбки, даже на чертовски точные шутки про их непутёвых коллег. Полуискренние разговоры, далеко за полночь, в день перед сдачей проекта. Полусдержанные слёзы над пустым местом, где раньше заряжался неповоротливый Голем. Полуозвученный отчаянный вой над уже безвозвратно охладевшим трупом мальчишки, чей отключённый страх не уберёг от неоправданного риска. Целая жизнь несовместимых рваных половинок. Иногда, в самые дрянные дни, чаще всего под утро после череды бессонных ночей, он думал, что мог бы всё изменить, если бы с самого начала был полностью искренен. Если бы он признался хоть кому-то, что они были единственными компонентами в его жизни, которым никто и никогда не сможет найти достойной замены, высчитать приемлемой модернизации, бросили бы они его так же просто? Это всё, конечно, были пустые фантазии. Вероятно, вызванные гормональными сбоями от недостатка сна. Он работал над тем, чтобы устранить эту погрешность. Ведь Блитцкранк действовал совершенно логично, когда решил уйти. Мальчишка, конечно же, не думал о нём в последние минуты, а Джейс… Джейсу всегда было всё равно. Он пользовался им так же, как пользовался всеми остальными в своей жизни, и если бы Виктор признался ему, он бы в лучшем случае просто его проигнорировал. В худшем — нашёл бы способ воспользоваться и этим. Он же всегда был таким находчивым и сообразительным. Да и Виктору тогда не надо было многого. Жанна, да он бы, наверное, остался ради одного поцелуя, одного горящего взгляда, который иногда мерещился ему в самые поздние часы работы, в самой густой и заряженной темноте. Одно прикосновение, не обоснованное необходимостью или простым проявлением товарищества, и его переломанное, ведомое эмоциями тело так и сгнило бы без всякой цели в Городе Прогресса. Он бы так и усох рядом с ним, втихую отдавая всё больше и больше себя в бесполезные, одобряемые высшим обществом проекты, вкладывая жизнь в безупречный имидж Защитника Завтрашнего Дня, или как бы он там себя ни назвал в этой удручающей вероятности. Что страшнее всего — у него бы наверняка хватило отчаянной глупости заверить себя в том, что он счастлив. Виктор бы никогда не узнал, какого это — иметь силу, независимость, свободу от оков своего органического тела, от липкого болота человеческого страха и привязанностей. Нет, он был выше этого. Он заставит себя быть выше этого. Самоконтроль был необходим во всём. Девятки на помятой табличке пока удостоилась только операция на позвоночнике, самая болезненная и продолжительная. Ему пришлось переписывать программу прямо в процессе, тянуться к клавишам управления и перенастраивать провода, пока аппарат разворачивал слои его кожи и отцеплял кость от слабо пульсирующих мышц. Механических рук у него было в достатке, но в тот раз даже он был готов признать, что вторая человеческая голова действительно не оказалась бы лишней. Это было не важно. Он всё равно справился сам, и куда лучше, чем кто-либо. Медикаментозный туман наконец дошёл до мозга. Механизированный паяльник работал над его онемевшим бедром, согласно заложенной в него инструкции. Виктор подтянул к себе клавиатуру и начал настраивать новую. Он как раз ломал голову над тем, куда бы разместить аккумулятор для улучшенного зрительного модуля. Тот был пока ещё слишком громоздкий для установки подкожно или непосредственно в глазницу. Выступ скуловой кости послужит отличным местом для фиксации. Виктор выхватил исправно функционирующей рукой блестящий скальпель из соответствующего крепления. Нажатием на кнопку добавил антибиотики и миорелаксанты в коктейль вливающихся в него препаратов. Автоматон услужливо заменил ненужную табличку на потёртое круглое зеркало без рамы. Пощёчина не оставила даже красного следа, не имела никаких шансов добраться до сенсорных волокон. Отчёта об ошибке в какой-либо из систем не наблюдалось. И всё же только кровь, густо льющаяся из первого надреза оказалась способна смыть злое жжение, до сих пор тлеющее от удара. Джейс потерял перчатку, прежде чем начал размахивать руками. Дело было в этом? Какие-то помехи при биоэлектрическом контакте с кожей? Разве это должно было иметь значение? Кровь липко стекла уже на шею. Скоро должна была остановится. Виктор бы хотел, чтобы не останавливалась. Густая и тёмная, от накачанных в неё компонентов, стекала бы с щеки ещё долго, залила бы под ним весь стол, затопила бы весь подвал, окончательно погружая в себя его самого и все отпечатанные в нём непрошенные прикосновения. Виктор уже знал, как подавлять подобные желания. Знал, какие из медиаторов помогали отсеивать навязчивые мысли, не позволяя им себя утопить. С такой интенсивностью они давно не навещали его. Так что он позволил себе ещё немного. Надавил плоской стороной лезвия, выжимая ещё несколько густеющих подтёков из уже закупоривающихся сосудов. Больше не резал, просто давил, чувствуя, как нагревается от плотного контакта тонкий холод хирургической стали. Собирал по частям все крупицы своей воли, чтобы остановиться, давал кровожадным мыслям утешиться одной лишь вероятностью, одной только неисследованной возможностью насилия — столь примитивного выплеска дефектных эмоций. Столь желанной разрядки. Виктор убрал скальпель от щеки и запустил программу. Более миниатюрная тонкая аппаратура ожила в отсеках у изголовья стола. Ловкие тонкие лапки механизированных зажимов оттянули надрезанный кусок кожи и запустили под неё круглобрюхого робота, похожего на многоногого жука. Щека бугрилась в след его быстрому продвижению. Он должен был начать процесс обработки кости для установки новой конструкции. Гудящий лазер прижёг края раны. Запах палёной кожи и полимера мерзко въелся в нос. Виктор предпочёл сконцентрироваться на нём, отказываясь снижать уровень чувствительности обоняния. Скальпель из руки он так и не выпустил. Мысли вырезать из себя невидимый отпечаток ладони так и не выпустили его. Хотелось схватить лазер и выжечь из себя все остатки Джейса. Каждый его микроскопический метастазам. Где же он так упёрто прятался? Залёг там, между слоями эпидермиса? Прицепился к сосудистой стенке, швыряя свои продукты жизнедеятельности прямо в кровь? Разлагался с прочими отходами в печени? Грыз коррозией позвоночные штифты, пробираясь к костному мозгу? Виктор ничего не хотел так, как найти и удалить его, даже если придётся держать нож в зубах, отрезая руки. Даже если и челюсть потом придётся растворить в кислоте. Нет. Нет, этим желаниям решительно нельзя было уступать ещё больше. Он и так уже достаточно поддавался соблазну раньше. Раньше, когда большую часть его тела составляла изношенная органика, Виктор пристально осматривал живую плоть, которую собирался заменить. Которую готовился срезать и утилизировать в большое жёлтое ведро с подстёртым знаком биологических отходов. Он представлял, как они будут лежать там, все его уродливые части, как он заморозит их, прежде чем закопать на специализированной свалке. Представлял, и перед тем как приступить к процедуре, сводил кровавым рисунком несуществующие отпечатки пальцев. Вымарывал их лезвием с плеча, со спины, с бедра, где умные руки помогли ему снять ортез в тот один паршивый вечер. Спиливал тепло ладони с криво сформированного выступа коленки. Выковыривал один единственный след теплых и липких от сладкого спиртного губ. Тот, что остался под кожей, когда Джейс, на особенно развязном корпоративе решил, что будет забавно поцеловать его руку в пародии на галантный жест. Виктор скальпелем чуть не порвал натянутое сухожилие среднего пальца. Под острой костяшкой, в месте, где ещё хранилось воспоминание чужого сбившегося, наверняка от смеха над его реакцией, дыхания. С мерзким плесневелым привкусом от быстро входящих в кровоток антибиотиков на корне языка осела непрошеная горечь обиды. Он не должен был делать это всё в одиночестве. Не должен был рыться по свалкам в поисках материалов. Следовало украсть из лаборатории вдвое больше, чем он себе позволил. Утащить и продать всё высококлассное оборудование, за которым они столько времени провели плечом к плечу. Потребовать сверху такой же немыслимый счёт. Отправить плавающее в формалине сердце с приглашением: «Будь добр, помоги вспороть мне брюхо. Кажется, ты забыл там что-то ещё, а я всё никак не могу найти». Скальпель переломился, упав из разжатых дрожащих пальцев на устланный металлическими пластинами пол. Виктор потянулся к регуляторам. Добавил ещё седативных, ещё стабилизаторов, ещё всего, что угнетёт его сознание, что заставит эти мысли заткнуться навсегда. Дошёл до предела. Пересёк черту. На следующий день, когда сработал сигнал об атаке, Виктор только начал изготавливать новую маску. Пришлось бросить на полпути. Фабрика, поставляющая ему материалы, не полыхала бесконтрольным огнём только из-за установленных им же предохраняющих систем. Джейс тараторил, как обычно. Атаковал, больше выделываясь, чем действительно пытаясь нанести вред. Виктор не слушал и не обращал внимания. Маски, которая обычно приглушала звуки и прятала мимику, у него больше не было. Кожа вокруг торчащего из скулы механизма была неприкрыто припухлая, лиловая от воспаления после недавнего вмешательства. Но ни одна эмоция не проскочила на вспоротом лице. Ни одно слово не сбежало из плотно сомкнутых губ. Джейс всё больше хмурился. Виктору было совершенно всё равно. Когда несущее перекрытие, не выдержавшее разрушений, обвалилось на не успевшего убежать из радиуса их схватки работника, Джейс тут же подорвался на помощь. Неосмотрительно подставил спину. Виктор даже не посмотрел в сторону пострадавшего. Прицелился в ногу суетящегося Защитника. Убивать не было необходимости, но обездвижить врага было логичным решением. Джейс распластался по полу с болезненным вскриком, не успев добежать до прижатого бетонной плитой мужчины. Его испуганное выражение лица скрыл строительной пылью кусок обвалившегося потолка. Что-то изменилось. Джейс стал тихим. Удивительно было даже не то, что он наконец заткнулся, а насколько изменился язык его тела. Все дерзкие углы вдруг спрятались в затаившуюся сгорбившуюся сутулость. Он больше не позволял себе лишних движений. Уворачивался от ударов и выстрелов внимательно, постоянно выискивая укрытие. Азартный огонь в его глазах сменился сосредоточенным, острым льдом целеустремлённости. Он больше не промахивался. Перетянул простреленную ногу ремнём и больше не позволил себя ранить столь существенно. Виктор, однако, пропускал удары один за одним. Он их просто не чувствовал. И обращать внимание на все пробитые пластины, искрящиеся провода и плавившуюся изоляцию отчего-то совершенно не хотелось. Это всё было таким неважным. Таким бессмысленным. Он, наконец, был выше всей этой пустой возни. Джейс скоро исчерпал места, где можно было бы эффективно укрыться. Коготь с лёгкостью схватил растрёпанную макушку на крутом повороте, не давая уйти, вжал в стену. Руки сжались на шее. Загнанный пульс на ней чувствовался даже сквозь притуплённые сенсоры механических пальцев. Джейс, извернувшись и замахнувшись здоровой ногой, коленом мощно ударил в живот. Там уже зияло несколько отверстий, густая тёмная кровь мешалась с неоновым реагентом. Там, где он попадал на ещё не заменённую полимером кожу, цвели химические ожоги, въедаясь до судорожно сокращающихся поверхностных мышц. Это заставило Виктора ослабить хватку, совсем немного, но Джейсу хватило. Он сумел ударить ещё раз и ещё, оттолкнуть достаточно, чтобы вырваться из удушающего захвата. Он потянулся к молоту, едва успев нормально вдохнуть сквозь помятое сипящее горло. Зрачки у него чуть ли не пульсировали, не в силах найти фокус, руки нещадно дрожали. Но он ведь всегда был везунчиком. Выстрел, скосивший от странного угла и недостаточной зарядки, точно попал в центральный насос, заменяющий сердце. Умудрился задеть и одну из систем предохранения. Вторая активизировалась тут же, но ей не хватило мощности — Виктор потерял слишком много крови, топлива и едкого реагента из питающих его тело батарей. Со свистящим шипением потеряли герметичность амортизаторы суставов. Виктор повалился наземь резко, брошенной куклой. Капли крови закипали, попав на перегретый металл брони. Кислоты шипели, разъедая бетонный пол под ним. Имплант, подключённый напрямую к мониторингу его центральной системы жизнеобеспечения, начал посылать импульсы — обратный отсчёт. Секунды до полного отключения. Виктор остался лежать неподвижно. Он ничего не чувствовал. Какой смысл пытаться отсрочить неизбежное? Вечная жизнь никогда не была в его интересах. Он всего лишь хотел такой же тревожно неопределённый срок, как у всех остальных. Чтобы мысли о том, что он умрёт при слишком мощном взрыве в лаборатории вызывали в нём тихую панику. Страх, а не мрачное удовлетворение от того, что у неминуемой смерти от бессмысленной болезни всё ещё оставалась хоть какая-то загадка. — Что? Что ты… Виктор не заметил, когда Джейс оказался рядом. Не смог повернуться на этот голос. Такой его модуляции он ещё не слышал. Высокий и тихий. Ломкий. Испуганный. Всё такой же красивый. Джейс сам вторгся в поле его зрения, перевернул на спину, и тут же отдёрнул руки — металл был слишком горячий. Он выглядел таким потерянным и несчастным, что будто помолодел на десяток лет. Волосы, напрочь выбитые из узнаваемой безупречной укладки, лишь усилили эффект. — Что мне сделать? Эй, Виктор, скажи, что мне делать, как…да скажи ты хоть что-нибудь! Он продолжал задавать бесполезные вопросы, что-то требовать, попытался зажать особо активно плюющуюся кровью рану на животе, но получил лишь новую череду ожогов — химических и электрических. Не обратил на них внимание, укладывая ладони на его щёки. Осторожно отодвинул пальцы от свежеустановленной детали, разрывающей всю левую сторону лица. — Ви? И там, в его глазах, синих, как ясное небо над Пилтовером, таких ярких на фоне измазанного серой пылью и копотью Заунской фабрики лица, таких чистых, без полыхающей в них ненависти, без ледяной концентрированной вражды, Виктор увидел своё бьющееся сердце. Не сероватый кусок плоти, заточённый в формалине после операции. Не дефектную пережатую мышцу, нет. А то самое, что трепетало каждый раз, когда он представлял себе это лицо, близко-близко, как видел его сейчас. То, что сжималось так тесно, пока он запрещал себе произносить его имя. То, что разбивалось на мельчайшие острейшие осколки, когда он заметил, что вырезает это имя на своей коже, до того как заменил её на устойчивый к царапинам металл. Его душа, уродливая и ранимая, безупречная и незаменимая, в которую он так и не поверил, вытекала из красивых, таких красивых глаз крупными солёными каплями. Они наверняка щипали ссадину на скуле, неоднородно смешиваясь с кровью. Ах вот где он прятался всё это время. За последним на табличке показателем. За забавным красным личиком с крутой дугой перевёрнутой улыбки. На пределе. За чертой, которую никто из них не решался пересечь. Виктору захотелось успокоить. Хотелось сказать: «Тише. Полно, Джейс, что же ты. Я всё равно ничего не чувствую». Чужие слёзы замылили зрение, стекли из окуляров, словно его собственные. Дурак. Безупречный аналитический модуль выдал последнюю строчку анализа — без эмоций, без ошибок, без всего, что от него осталось — с какой стороны ни посмотри, Джейсу никогда не было всё равно. Он мог бы. Они могли бы… Виктор вдохнул в последний раз. Почти по человечески, потому что кислородные фильтры уже не функционировали. Кровь, выкипающая из перегретых лёгких, ничем больше не утяжелённая, на вкус показалась почти родной. Первая попытка что-то произнести, превратилась в булькающий хрип. Вторая вышла с его последним выдохом. Он позволил ей. — Десять.