Руку (не) меняют

      Уён познакомился с Хонджуном случайно: скроллил ленту в инсте, отслеживал свежие посты в аккаунтах коворкинговых тату-студий. Сначала он, конечно, пошарился по портфолио тех, кого советовали знакомые, однако взгляд так ни за что и не зацепился. Да и профиль Кима попался ему на глаза в бесконечном потоке похожих друг на друга страниц даже не примерами эскизов, а по отметке геолокации из экспоцентра, в котором они одновременно были на конвенции татуировщиков.       У Хонджуна запоминающийся стиль. Разный. Непостоянный. Но с такими примечательными чертами, что не узнать его невозможно. Он выделяющийся. Особенный. Или правильнее будет сказать уникальный? Ладно, неправильно утверждать, что все остальные мастера работают однообразно и совсем уж похоже. Однако всё же именно работы Ким Хонджуна показались Уёну исключительными.       Вероятно, всё дело в том, с какой поразительной чёткостью Хонджуну удаётся понимать и воплощать уёновы желания. Чону нет нужды записывать многоминутные голосовые, пытаясь объяснить, что именно ему хотелось бы набить в этот раз.       — Идея? Чем вдохновлялся? Желаемый стиль исполнения? На каждый вопрос по три слова, — Ким только спрашивает каждый раз одно и то же.       После чего записывает ответы на листочке и присылает копию Юнхо — художнику, который делит с ним помещение. А пока Уён в течение часа тупит в плазменный экран, стараясь не скучать за просмотром каких-то романтических шоу, они сверяют эскизы и объединяют разрозненные идеи в нечто единое и неповторимое.       Конечно, Хонджун и сам по себе талантливый художник. Однако его потенциал раскрывается в полной мере, когда одиночные наброски резонируют с чужим творчеством. Да и сам Хонджун словно расцветает, каждый раз радуясь возможности сделать совместный проект.       Это прекрасная возможность для зарождения удивительной синестезии.       Хотя Уён не уверен, что слово такое вообще знает. Наверное, услышал как-то от Юнхо или Хонджуна и с тех пор ничего более подходящего на ум не приходило.       Стиль Хонджуна для Уёна подходящий, да. Он подстраивается, мимикрирует, играет с наброском, если Чону что-то не нравится — в эскизе, цветах или толщине линий. Просит дополнительные три слова (потому что большего количества от него вытерпеть не готов) и снова творит магию. Хотя такое и редко бывает, чтобы Уён вносил корректировки. За несколько лет сеансов от силы раза два или три. Потому что стиль Хонджуна всё ещё самый подходящий. Как и сам Ким. С ним удобно работать. Хотя общаться почти невозможно. Они слишком разные: по характеру, манере поведения, привычкам. Из похожего у них разве что упрятанные вглубь шкафа пижамы с Hello Kitty и из раза в раз получаемые от Юнхо панчлайны о проблемах с дэдди кинком. Только у одного — в сексе, а у второго — в стиле жизни.       Впрочем, какие-то назидательно-отцовские замашки у Хонджуна и впрямь присутствуют. Ладно, больше даже по-смурному дедовские. Но хуже всего, конечно, когда он в няньку играть начинает, потому что в такие моменты Уён и впрямь чувствует себя маленьким нашкодившим ребёнком. А ведь ему уже половина от пятидесяти! Солидный возраст. Юбилейный, между прочим.       Да только авторитета эти цифры ему не прибавляют.       — Хонджун-а-аа! — особенно когда он с порога оповещает о своём прибытии громким, бесцеремонным криком. — Хонджун-а, я пришёл!       — Да что ж ты так голосишь? — недовольные ворчания перебиваются топотом спускающихся со второго этажа шагов. — У нас сигнализация на код от домофона не просто так стоит, если что.       — Не бубни, я купил кофе, — вытянув руку, Чон слегка покачивает четырёхместным холдером из кофейни и бумажным пакетом, который уже успел местами пропитаться маслом. — Сонхва-хён здесь? Я и на его долю взял.       — Привет, Уён-и, — Пак показывается на втором этаже и в отличие от своего бойфренда так и лучится доброжелательностью. Или это он просто под лампами так встал, будто у него нимб воистину ангельского терпения над головой засиял? Ведь без него в уёново-хонджуновском хаосе выжить не представляется возможным.       — Что у тебя там? — очевидно, учуяв аромат выпечки, Хонджун едва ли не с головой ныряет в пакет.       — Каждому по круассану, твой — шоколадный с миндалём.       Десерты и подставка с айс-американо стремительно исчезают из рук Уёна: наглейшим образом выхватив подношения, Ким стремглав мчится обратно на второй этаж. Его доброжелательность заполучить можно только если подкармливать будешь, как белок в парке. Ну серьёзно.       Уён вешает ещё мокрую после дождя кожанку поверх чьего-то чистенького пальто и, выцепив из обувницы пару ярко-жёлтых кроксов с джибитсами из гарри поттеровской серии, оставляет свои тяжёлые ботинки на коврике. На ходу стягивая тёплую толстовку, поднимается вслед за Хонджуном. Спотыкается, едва не пролетев пару ступеней носом вперёд.       Сердито шипящие ругательства взлетают под потолок и разносятся от бетонных стен едва слышным эхом.       Наверху оказывается на удивление пусто.       Кроме не желающего расставаться со своим ненаглядным Сонхва, который уже успел завязать нешуточную борьбу за чужой шоколадный круассан, других гостей не наблюдается. Уён и Юнхо-то не сразу замечает, потому что тот прячется за экранами компьютеров. Только подойдя ближе, видит осветлённую на пару тонов макушку.       — Юнхо-хён!       — Будда милостивый! — он зычно дёргается, откатываясь к стене, когда Чон перегибается через монитор и внезапно загораживает обзор кошачьей усмешкой.       — Просто «Уён», пожалуйста.       — Меня чуть инфаркт не хватил, дурак.       — Что, сердечко подводит? — вздёрнутые в театральном беспокойстве брови показываются из-за солнцезащитных очков. И Уён, задумчиво поджав губы, добавляет: — Может, к кардиологу сходишь? Уже не молодеешь всё-таки.       — Ах ты ж! Я старше тебя на десять месяцев, а не лет, — Юнхо аж со стула подпрыгивает, чтобы дотянуться и ручкой по лбу стукнуть, но успевает только воздух ударить. — А ну иди сюда!       — Вылезай, я кофе принёс. Ты наверняка с самого утра ничего не ел.       Вытаскивать его из-за стола не впервой. У Юнхо дурная привычка работать, пока рука, держащая стилус, не откажет. Может, потому что работать дома ему вообще неудобно. Особенно после того, как они с Минги решили съехаться. Уён нередко зависает в их двухуровневой однушке и знает: там даже для раскладного дивана едва место нашлось. Что уж говорить о том, куда бы приткнуть большой рабочий стол, системный блок, два монитора, пару пробковых досок и кучу папок с архивами проектов, под которые нужен целый книжный шкаф? Всё просто: и речи быть не может. Так что работа заставила Юнхо собрать все свои пожитки художника-иллюстратора-дизайнера-фрилансера-который-берётся-за-любую-работу и выселила нахрен.       Однако внимания на их появление никто не обращает: Сонхва слишком увлечён разговором по телефону, а Хонджун сосредоточенно режет круассаны пополам, потому что в противном случае его благоверный не успокоится. Однако после того, как поделил все лакомства поровну, голову Ким всё же поднимает.       — Что за патлы у тебя на голове?       И вполне ожидаемо язвит.       — Это стиль! — возмущается в ответ Уён.       — Записать тебя к парикмахеру? — но в ответ получает лишь полный игнор, потому что Хонджун уверенно продолжает гнуть свою линию.       — Но Сонхва-хён тоже отращивает волосы.       — А ты пример с Сонхва не бери. Своя голова на плечах должна быть, — назидательно говорит Хонджун, отправляя в рот отломанный кусочек круассана. И несмотря на то, что лицо его остаётся бесстрастным, в душе он, вероятно, злорадно хихикает, завидев обиженную моську Уёна.       — Да ну тебя, — Чон показательно плюхается в кресло подальше, хотя обычно садится к Хонджуну как можно ближе, всячески игнорируя чужие личные границы.       Впрочем, собраться вместе за небольшим чайным столиком им удаётся только спустя минут десять: Сонхва прилип к мобильнику, бурно обсуждая какой-то там ультра важный рабочий проект, Юнхо молчаливо зависает в планшете, тяжко вздыхая время от времени, а Хонджун никак не может оторваться от проверки сообщений, потому что телефон то и дело слепит глаза вспышками уведомлений. Так продолжается до тех пор, пока молчаливая тишина, нарушаемая лишь стуком пальцев по экранам смартфонов и отвлечённым разговором Сонхва, не становится Уёну откровенно невыносимой.       — Я сейчас всё сам съем и даже крошками не подавлюсь вам назло, — ворчит Чон и показательно тянется за ближайшим к нему круассаном.       Гаджеты в руках Юнхо и Хонджуна щёлкают блокировкой экрана, а Сонхва бросает короткое «перезвоню позже» и возвращается на диван.       Ну ещё бы не сработало, — расплывается самодовольной усмешкой на губах.       И хотя за этим не следует долгих разговоров ни о чём и обо всём сразу, атмосфера всё равно становится уютнее. Благодарно урчат оголодавшие животы. Хрустит лёд в пустеющих стаканчиках из-под кофе. Они скучиваются, когда Юнхо на планшете включает какой-то квиз для двенадцатиклассиков на YouTube, однако за вопросами совсем не следят. Только свои задают.       — Зачем пришёл? — спрашивает Хонджун, не отрываясь от экрана.       А голос у него совсем как у мамы, когда Уён звонит ей внезапно посреди дня — недоверчивый, так и сквозящий этой сколько-денег-тебе-надо-интонацией. И хотя Чону от Хонджуна совсем не деньги нужны, откликается он на вопрос очень похоже.       — Я разве не могу просто так зайти?       — Ты принёс кофе и десерт. Это уже подозрительно.       — Я всегда приношу тебе кофе.       — Но не круассаны. Тем более, шоколадный с миндалём.       — Но они твои любимые, разве нет?       — Вот именно, — Хонджун щёлкает пальцами. — И это подозрительнее всего. Так что, колись, с чем пожаловал.       Уён вздыхает, возводя глаза к потолку, и губы изнутри закусывает в попытке спрятать рвущуюся наружу улыбку.       Спалил.       — Выделишь под меня местечко?       — Уён-и, у меня запись забита на месяц вперёд, и ты это знаешь, — короткий взмах рукой, видимо, подразумевает, чтобы Чон посмотрел на пробковую доску, висящую на стене справа. Но этого и не требуется. Хонджун ведь актуальное расписание меняет не по дням, а по часам не только в студии, но и в рабочем аккаунте.       — Ну пожалуйста-аа!       — Нет.       — Что, даже часика лишнего не найдётся?       — Конечно, найдётся, — отломив от круассана кусочек, Ким подаётся в сторону и в доску вглядывается внимательно. — Свободное окошко у меня дома между ночным перекусом и нездорово коротким сном подойдёт?       Интересно, у него язык отсохнет, если хоть пару минут без колкостей поживёт? Вот только Уён за годы общения уже привык и обзавёлся бронёй, всячески игнорирующей остроты тату-мастера. Так что вполне предсказуемо говорит «да, на конец месяца запишешь?», за что тут же получает убийственный взгляд. И замолкает, шумно потягивая через трубочку айс-американо.       Однако даже после явного отказа не сдаётся. В течение недели стабильно написывает, спрашивая, не отвалился ли кто из клиентов. Умоляет хотя бы идею его выслушать — по три слова, не больше, как и заведено! Обещает, что заплатит двойную — нет, тройную! — стоимость, если им удастся сделать всё до отъезда Хонджуна. Ким в тур по Европе билеты купил ещё пару недель назад, спланировав отпуск так, чтобы их совместные с Сонхва планы полностью реализовались. Они улетают примерно на месяц, не меньше, потому что в перерывах между набегами на соборы, исторические площади и музеи, хотят ещё на неделю моды попасть, а Хонджун так вообще списался с какой-то студией в Берлине и открыл запись ещё и заграницей. Так что, вполне вероятно, если его будет ждать успех, то они и задержаться могут.       Уён боится, что за время его отсутствия попросту перегорит к новой задумке. Каждая прошлая татуировка была плодом его импульсивной фантазии и оперативной работы Хонджуна.       Кажется, Ким его бессовестно избаловал. Ведь теперь Уён стремительно изводит его всеми возможными способами, испытывая совсем уж не безграничное терпение мастера. Строчит смс-ки, разделяя каждое предложение отдельным сообщением — хотя знает, что Хонджун этого терпеть не может. Помимо кофе ещё и вкусности всевозможные каждый раз тащит смотря при этом блестящим от мольбы, щенячьим взглядом.       — Ну, Хонджун-и! — и скулит в трубку, когда возможности прийти в студию нет. Зато позвонить в любой момент может. Нет, серьёзно, Ким уже готов его заблокировать. Останавливает только то, что для Уёна это препятствием не станет. Домой ведь к нему заявится, руку на отсечение можно положить. — Неужели даже для лайна времени не будет, хённим?       Ой нет, таким грязным приёмчиком псевдо-уважения его точно не проймёшь.       — Ты меня никогда хёном не зовёшь, так что и не думай подмазаться, — выдыхает вместе с сигаретным дымом Хонджун. — Слушай, у меня правда нет возможности впихнуть тебя. Сам знаешь, я бы не отказал, если бы мог.       — Да знаю я, знаю, — Чон усталым вздохом признаёт поражение.       — Но я тут поговорил с одним своим другом…       — И не думай предлагать мне другого мастера, — немедленно возражает Уён, тут же воздвигнув непроходимую стену из безапелляционный категоричности.       — Ты даже выслушать меня не хочешь?       — Конечно, не хочу. Мне не нужен другой мастер, ты — мой мастер! — а до противного слащавая музыка подземки на фоне нарастающее раздражение не сглаживает. — А набивающую руку, как и наливающую, и раздающую, не меняют!       — Ладно-ладно, я понял, — вот поэтому он не разрешает ему говорить больше трёх слов. От Чон Уёна даже через телефонную трубку хаосом веет, как если бы он шумиху наводил в непосредственной близости.       Хонджун телефон от уха отводит, потому что этот маленький поганец разливается рекой тараторящих возмущений так, что его и без громкой связи, вероятно, слышно всем прохожим. И, проводив неловкой, извиняющейся улыбкой какую-то косо поглядывающую на него бабульку, натыкается на неуверенный взгляд топчущегося у порога парня.       Недокуренная сигарета жалобно шипит ещё не истлевшим бычком о металлический край мусорки, когда Хонджун коротко бросает в динамик:       — Давай позже с этим разберёмся? Ко мне клиент пришёл. Чао, сыночка-корзиночка.       Однако Уён уже знает, что никак они с этим не разберутся. Драматизировать без причины не хочется, но детская обида всё равно скребётся по рёбрам. Кажется, Ким и впрямь его избаловал. С ним получать желаемое вошло в привычку. Хоть где-то жизнь остаётся на его стороне, оставляя маленькое поощрение в виде исполнения мелких прихотей. Ведь в остальное время ей больно уж нравится забирать всё, чего ему так хочется. Может, поэтому он так стремится поскорее воплотить даже такие, казалось бы, незначительные хотелки? Чтобы осталось хоть какое-то напоминание о том, что у него получилось? Уён не особо углубляется в свои чувства. Знает, проходил, обжигался. Там, в утягивающей, как болото, пучине эмоциональных переживаний, нет ничего привлекательного. Так что он просто предпочитает…       н е д у м а т ь.       Действовать на опережение мыслям тоже стало неотъемлемой его частью. Всё-таки упасть в яму, потому что она была тщательно замаскирована, немногим, но приятнее, чем провалиться туда, размышляя о том, как бы не напороться на очередную подставу. И всё же чувство обиды продолжает корчевать внутренности.       Хотя мама печалиться уж точно не будет — у неё закат глаз каждый раз всё ярче, стоит ей заметить, что он по дому снова в толстовках шастает, хотя обогреватели уже работают. Чёрт, ему ведь уже двадцать пять, а он всё прячется, как школьник, когда первую татуировку без её согласия набил. Хотя тогда уже был совершеннолетним! Хотел, конечно, прям в День рождения подарок самому себе сделать, но Хонджун заявил, что примет его только на следующий день, а если не согласен, то может катиться в подпольный тату-салон, чтобы бонусом подцепить там какую-нибудь заразу.       Шесть лет. Они с Хонджуном знакомы уже шесть лет. Да Ким ему как старший брат (когда не ворчит, удивительно смахивая на его, Чона, родного деда). И после стольких лет безоговорочного доверия он хочет его предать? Предлагает лечь под другого? Да, звучит отвратно, но пока Хонджун ему чернила под кожу загонял, где только не посидел. Сонхва как-то раз даже предложил им комнату в мотеле снять. За что тут же был послан нахуй за булочками в кофейне через пять кварталов. Так что черта с два Уён согласится. И всё же его уверенность, такая пылкая и непоколебимая, постепенно затухает, прогорая до пепельной трухи детской незрелости.       — Так и скажи, что ты из вредности капаешь Хонджуну на мозги, — всезнающе бормочет Ёсан, задумчиво хмурясь на только что открытую бутылку соджу. Какая эта по счёту уже? Третья?       Он сразу почувствовал неладное. Ещё в тот момент, когда Уён без предупреждения завалился к нему домой и заявил, чтобы через десять минут Кан был уже одет. Конечно, на правах лучшего друга он знал код от замка, но до этого ни разу не приходил без предварительной смс-ки. Даже если уже выходил из метро. Он всегда давал фору на примирение с неотвратимой участью оказаться в экстравертных тисках.       Ёсан думал, что всё закончится как обычно: они засядут дома, включат третий сезон «Эдема» и уснут под утро, потому что с Уёном режим сна всегда ломается и раньше пяти утра они обычно не расходятся. Однако он заставил Кана променять пижаму и уютный кокон из пледа на уличную жилетку с капюшоном и абсолютно безбожно вытащил на улицу. Теперь они сидят под красным навесом уличной забегаловки-пхочжанмача в окружении уже изрядно опьяневших дедулек-аджосси, и пока закуска стремительно редеет на столе, соджу только подаётся заботливыми руками хозяина.       — Вообще-то я игнорирую его уже три дня. — Уён фыркает, пряча поддёрнувшиеся усмешкой уголки губ в повороте головы.       Когда Чон Уён разрывает телефон оповещениями, строча по двадцать сообщений за пять минут — это нормально. Когда он пропадает с радаров KakaoTalk — дело дрянь. Казалось бы, такая мелочь, но всё равно напрягаешься волей-неволей. Он ведь не из тех, кто с ноги в диалог залетает спустя месяцы молчания. Ему жизненно необходимо каждый день засорять сообщения десятками видео с животными или рассказывать о том, как очередная аджумма на рынке неодобрительно посмотрела на его татуировки. Или что он о порожек в спальне споткнулся и так сильно ударился большим пальцем, что, вероятно, больше не сможет ходить. Но только не молчать.       В суете рабочих будней можно пропустить денёк, не особо заботясь о подозрительной тишине, но затем, проверяя социальные сети, в итоге обратишь внимание и подумаешь: «что-то здесь не так». Потом, конечно, может оказаться, что он обиделся из-за пропущенного сердечка после его имени или ещё какой-нибудь мелочи. Однако «обиделся» это сильно сказано. Уён просто привык так себя вести. Он похож на яркую, праздничную пиньяту, которую даже разбивать не надо — она сама взорвётся, засыпая тебя конфетти, сладкими конфетами и блёстками. Весь из эмоций, спонтанных желаний и действий, громкого голоса и заразительного смеха, он хочет потрогать этот мир нутром, потому что тактильного контакта ему катастрофически мало. Остаться в каждом уголке жизни, вероятно, потому что боится быть забытым. Боится сделать н е д о с т а т о ч н о. Ёсану его не понять, но не ему его судить.       — И своим молчанием тоже капаешь ему на мозги, — остаётся только поддерживать, рычаги внимания вовремя переключать, смягчать чужие острые чувства и пыл его неуёмный охлаждать. — Не веди себя как маленький ребёнок, а лучше прислушайся к нему. Ты же знаешь, Хонджун плохого не посоветует.       — Да знаю, знаю я, — устало произносит Уён, цепляя палочками ломтик яичного рулета с тарелки.       Однако закуска не приносит удовольствия, только поперёк горла встаёт, поднимая лёгкую тошноту. Или это лишняя выпитая стопка так отзывается? Он не понимает. Алкоголь мутит сознание, смазывает и притупляет восприятие. Сидящий перед ним Ёсан то расплывается, то снова обретает чёткость, а его голос, зовущий владельца палатки, сначала звенит оглушительно, как если бы Кан ему прямо в ухо кричал, а в следующую секунду только эхом далёким рассыпается. Из вязкой ваты опьянения его вырывает вибрация мобильника в заднем кармане джинс.       king (k)hong поделился профилем @sansational_art       king (k)hong:       Я знаю, что ты из вредности со мной не разговариваешь.       Но на всякий случай отправляю тебе аккаунт моего хорошего друга.       Посмотри, вдруг тебе понравятся его работы.       А ещё я знаю, что ты знаешь, что я бы никогда не посоветовал кого-нибудь, если не буду в нём уверен.       king (k)hong:       P.S.: Попросил застолбить за тобой местечко.       Но поторопись, у него тоже плотный график!       Уён не открывает приложение, только просматривает сообщение из центра уведомлений. Фыркает и откладывает телефон на стол, чтобы опрокинуть в себя ещё одну рюмку под настороженным взглядом Ёсана. А затем снова смахнуть экран смартфона вниз и вглядеться в оповещение. И удержаться уже не может.       boo👻 woo🖤:       да у негодпже в никнайме ошиббббка       он ужн ни внушает двверия       Чон отправляет сообщение, даже не глянув, что вообще написал. Не то, чтобы у него в привычках водится проверять, чаще всего он просто стучит по клавиатуре, уповая на милость автокоррекции. Но, кажется, в этот раз промахивается с кнопками немного больше обычного.       king (k)hong:       Это называется «игра слов», дурачье.       — Хонджун спрашивает, с тобой я или нет, — флегматично оповещает Ёсан и осушает стопку одним глотком, не отрываясь от экрана.       — Напиши, что ты меня не знаешь.       — Поздно, я уже сказал, что мы вместе, потому что ты решил уродливо надраться.       — Надеюсь, ты упомянул, что это его вина?       — Естественно… — Кан откладывает телефон на край стола, стараясь не смотреть на Уёна, потому что знает, что его ждёт.       Пиздишь, как дышишь — читает в пьяном прищуре, когда игнорировать этот взгляд становится уже невозможно, и Ёсан немедленно добавляет:       — …Нет.       Уён бы нашёлся в ответных остротах, если бы только мог буквы в слова связать, да язык повернуть. Но соджу удачно лишает его этой способности, и Чон решает довериться их с Ёсаном великой и нерушимой ментальной связи, основанной на многолетней дружбе. А потом и сильным рукам Кана, старательно запихивающим бренное тело друга в салон такси. Как ему удалось дойти до дома, Уён не представляет. Проснувшись утром и слепо пяля в потолок, он даже подумывает, что Ёсан добродушно дотащил его до своей квартиры, но не тут-то было: на пороге комнаты появляется мама. Мрачная, как туча, она застывает на несколько невыносимо долгих мгновений в дверях, но на нотации не распыляется и молча ставит на прикроватную тумбочку стакан воды. Будда милостивый, лучше бы она кричала и ругалась. Или причитала, как умудрилась вырастить такого пьянчугу. Но только бы не молчала.       Однако стоит матери выйти из спальни и прикрыть за собой дверь, как похмелье вновь занимает лидирующую позицию в списке уёновых проблем. Потянувшись за стаканом, Чон долгими глотками хлебает воду. И всё же последствия перепоя не отпускают его: голова, одновременно тяжёлая и ватная, продолжает раскалываться, а в горле всё ещё зудит то ли от почти чесоточного сушняка, то ли из-за отчаянного желания закурить, которое скребётся по нёбу. Хотя, может, и от всего вместе взятого.       Запустив ладонь под соседнюю подушку, Уён долго шарится в попытках нащупать оставленную на крайний-пожарный электронку. И даже находит. Вот только, затянувшись, вместо мятной свежести чувствует едкую гарь на языке и тут же заходится диким кашлем, отхаркивая мерзкое послевкусие сожжённого испарителя. Какая гадость. Ну да, он же торжественно поклялся Юнхо и Хонджуну бросить курить, после чего выбросил бутылёк с жидкостью и новенький картридж в мусорку. К слову, продержаться ему удалось от силы дней пять. Хотя продержаться это, конечно, сильно сказано, ведь не проходило и минуты, чтобы он не возвращался мыслями к одному и тому же…       Господи, как же я хочу курить — настойчиво свербит в голове мысль.       Мобильник беспощадно — часто и быстро — вибрирует где-то под шеей, отвлекает от непреодолимого желания затянуться.       «Обсуждение тату через два часа» — читает Чон, смахивая напоминание из центра уведомлений. И подвисает на несколько секунд, пока смысл доходит до него.       Какую нахрен тату и главное с кем он собрался обсуждать через два часа? Хонджун слил его. К другому мастеру Уён записываться не собирался. Если только… Нет, пожалуйста, пусть это будет не то, о чём он подумал.       Замельтешили перед глазами обрывочные, смазанные похмельем воспоминания: Хонджун прислал ему контакт знакомого мастера, Уён вроде как вежливо его отфутболил, а дальше… А что, собственно говоря, было дальше? Они с Ёсаном выпили ещё по бутылочке и разошлись. Ну, или расползлись. Хотя ползал там только Уён. Не мог же он?..       Разблокировав смартфон, он быстро находит переписку с Хонджуном в закреплённых диалогах и кликает по ссылке, которую Ким вчера отправил. Переходит во вкладку «написать сообщение» и…       Вот дерьмо.       boo👻 woo🖤:       Йоу~~       Я насчёт эскиза       Хотелось бы воплплптить кое-чт       Вот думал посоветоваться       акб лучшеее поиграть с моей идй       Чтобы смотрелась хорошо       sansational_art:       Доброй ночи. Обычно я отвечаю только в рабочие часы, с которыми можно ознакомиться в описании профиля, но думаю, дело у вас срочное, так что буду ждать от вас сообщение с описанием идеи.       А потом Уён отправил ему голосовое. На две минуты. В три часа ночи. Пьяный вдрызг. Какой стыд…       Желания послушать и узнать, что же он там наговорил бедняге, не возникает. Зато переписку удалить — да. У обоих. И заблокировать себя с его аккаунта.       Вот только сожалеть уже поздно.       sansational_art:       Задумка довольно креативная, но у меня завтра есть перерыв в обеденное время. Если устраивает, можем обговорить детали эскиза лично. Сделаю несколько набросков. Схему проезда оставляю по ссылке.       boo👻 woo🖤:       Бду.       — Пиздец, — обречённо стонет в подушку Уён, дочитав переписку. — Чем я вообще думал?       — Задницей? — звучит голос Ёсана по громкой связи, пока Чон жужжит автоматической зубной щёткой. — Как ты вообще оказался в состоянии записать ему голосовое? Я думал, что ты и по лестнице не сможешь подняться…       — Я его не переслушивал, так что, может, я там и не в состоянии вовсе был, — зычно сплюнув пену в раковину, отвечает Уён.       — В любом случае, тебе стоит съездить.       — Может, я всё же лучше сольюсь?       — Эй, человек под тебя выделил целый обеденный перерыв.       — Ладно-ладно, съезжу, куплю ему кофе в качестве извинений. Потом послушаю, что скажет, и, рассыпаясь в извинениях за потраченное время, свалю под предлогом, мол, мне ничего не понравилось.       — А вдруг понравится?       — Исключено.       Когда Уён сбрасывает вызов, в груди странно и непонятно тянет. Как если бы он был неправ. Вот только Чон не думает, что он где-то неправ. Он думает, что ему кроме Хонжуна и впрямь никто не нужен. Никакой другой мастер его не заменит.       Он прокручивает эту мысль снова и снова, как будто если отпустит её, то все его категоричные заявления вмиг потеряют смысл. Так что он продолжает цепляться за собственные слова на протяжении всего пути до студии.       Новое помещение. Непривычный дизайн. Незнакомое расположение.       Спускаясь в подвал ничем не примечательного дома, Уён проклинает своё решение приехать, пьяные бредни вчерашнего вечера и Кан Ёсана, которые на правах лучшего друга вообще должен был почувствовать уёново шило в заднице. Он по привычке ищет на каменной кладке стены домофон, но запоздало понимает, что это не студия Хонджуна. Это грёбаный подвал. Так что просто дёргает ручку. Та легко поддаётся. Вопреки ожиданиям входная дверь не скрипит натужно. Вместо этого в воздухе мелодично разливается трель музыки ветра.       — Минутку, пожалуйста! — голос, раздавшийся где-то за стенкой, отзывается мурашками вдоль позвоночника. Или это прохлада подвального помещения так контрастирует с нежданной после вчерашнего ливня жарой?       Повесив куртку и сменив ботинки на гостевые тапочки, Уён осматривается, разглядывает минималистичный интерьер. Оценивает. Выкрашенные чёрно-белой краской стены. Скорее всего, вручную. Граффити за стойкой регистрации. Фигурная неоновая лампа с силуэтом кота и именем студии. Миленько. От того, чтобы заглянуть хотя бы глазком в одну из мастерских, отвлекает чужое присутствие.       — Добрый день, вы по поводу эскиза?       К сожалению, да. — чуть не срывается с языка. Однако, развернувшись, Уён не в силах и двух слогов связать. Замирает с наверняка самым тупым выражением лица. Глазами хлопает и то на лицо чужое изучающе смотрит, то падает взглядом ниже. А потом кивает скомкано и с небольшим опозданием, когда ловит себя на мысли, что в открытую разглядывает мастера уже до неприлично долго.       — Чхве Сан, приятно познакомиться.       — Чон Уён.       — Хонджун про тебя рассказывал, — только не это… Хонджун ведь может много чего про него рассказать. Однако Сан не уточняет подробности и быстро меняет тему. — Пройдём в мастерскую?       — А-ага.       Соберись, Чон Уён! Чего завис, как пубертатная малолетка? Ну подумаешь, это самый сексуальный парень, которого ты когда-либо видел…       Хочется отвесить себе крепкую, отрезвляющую затещину. Может, тогда мозги встанут на место быстрее. Вот только оплеуху себе удаётся дать разве что мысленную, да и та помогает мало: стоит Сану повернуться спиной, как ясность мысли вновь утекает в неизвестном направлении. Водолазки с коротким, мать его, рукавом наверняка придумал сам Дьявол, потому что иного объяснения придумать не получается, почему такая простая вещь смотрится на Чхве Сане настолько соблазнительно. Или может быть он и есть сам Дьявол?…       — По поводу твоего эскиза… Кстати, как насчёт кофе? — участливо спрашивает Сан, беря в руки телефон.       — Я купил тебе айс-американо, — крафтовая бумага хрустит, когда Уён протягивает мастеру пакет из кофейни неподалёку, в которую успел забежать до встречи. — А ещё сэндвич и котопудинг. Всё-таки ты свой обеденный перерыв под меня выделил.       Он понятия не имеет, пьёт ли Сан кофе, нравятся ли ему эти по-дурацки милые желейные котики, есть ли у него аллергия на орехи, потому что соус в сэндвиче на основе кунжутного масла и жареного арахиса, но надеется, что всё же не прогадал.       — Мило, спасибо, — Чхве с благодарной улыбкой принимает ланч, тут же ставя его на чайный столик перед собой. — Так вот, твоя идея…       Уён даже знать не хочет, что у него там за идея. Точнее, он прекрасно помнит, с чем собирался прийти к Хонджуну, но думает, что ночью полёт фантазии его опьянённого мозга был куда красочнее и непредсказуемее. И ведь надо же было так грязно напиться…       — …Звучит достаточно занимательно в сути своей, вот только я позволил себе вольность отойти от предложенного тобой дизайна и сам накидал варианты. Хочешь взглянуть?       Спокойный тон Сана поражает. Выдержка и доброжелательность тоже. Вспоминая те ужасные сообщения, Уён думает, что он бы на его месте послал бы себя нахер после первой же смс-ки. Но всё же решает поддержать чужой настрой. Поэтому, прочистив горло, произносит со всей непосредственностью, на которую только способен:       — Угу.       Сан берёт со стола планшет и, сняв блокировку, передаёт его Уёну. И Чон до сегодняшнего дня думал, что у него веры в высшие силы, как у Юнхо свободного времени на перекус, но при этом за то недолгое мгновение, пока планшет кочует из одних рук в другие, думает только об одном.       Господи, если ты есть, спаси и сохрани…       — Вот, полистай влево, последние три эскиза для тебя.       Уён всматривается в наброски. Такие разные и непохожие друг на друга, даже и не скажешь, что их рисовал один человек. Один — из резких и шипастых линий, акцентирующий внимание за счёт схожести с готической текстурой. Второй же — плавный, уже не такой колючий, с упором на тонкие, невесомые штрихи. Чон листает то вправо, то влево, потому что никак не может определиться, ведь оба рисунка ему… подходят? Не так, как хонуджуновские, понятное дело, но стиль Сана приходится ему по душе.       — Ты говорил, что хочешь объединить в этом эскизе то, что тебе дорого… — мягкий голос Чхве аккуратно разрезает протянувшееся между ними молчание.       — Я такое говорил? — Уён вскидывает голову, и Сан не сдерживает улыбки при виде его удивлённого лица.       — По крайне мере, пытался сказать, — смешок уже старательно прячет в прижатом к губам кулаке.       Нет, ему точно не следует переслушивать свой пьяный бред.       — А каким образом роза это символизирует? — желая поскорее сменить тему, спрашивает Чон.       — Количеством лепестков, — отвечает Сан. Коротко, но без раздражённых интонаций Хонджуна, с которыми он всегда комментирует вопросы Уёна, потому что «ну это же очевидно». Немногословно, но при этом мягко.       — А если я лишусь того, что мне дорого?       — Тогда дополним рисунок новыми деталями, — Чхве задумчиво поджимает губы после произнесённых слов, выдерживает короткую паузу и заглядывает Уёну в глаза. — Хотя я искренне надеюсь, что нам не придётся этого делать.       — Рубишь мои гениальные идеи на корню прям, как Хонджун, — Уён фыркает с театральным недовольством, отворачивая голову, и в этот момент до смешного живо напоминает Сану котика из панна-котты.       — Потому что теперь прекрасно понимаю, почему он запрещает тебе больше трёх слов говорить, — беззлобно смеётся Сан.       Категоричный настрой Чона в тёплых лучах располагающей ауры Сана тает, как мороженое на июльском солнце. Пока сам Уён чувствует, как плавится изнутри под его взглядом — прямым, рассматривающим и таким глубоким, что можно утонуть. Он вникает в их разговор только отчасти. Настолько, чтобы в нужный момент уловить основную суть, но сам вниманием обращается к бесстыдному изучению Чхве. Украдкой смотрит, как перекатываются мышцы под бронзовой кожей, напрягается под облегающей тканью водолазки живот время от времени или как натягивается брючная ткань на бёдрах. Как он запускает пятерню в волосы, убирая выбившиеся из причёски пряди чёлки. Хотя больше старается сфокусироваться на его глазах: тёмно-карих, почти что чёрных, а ещё блестящих, как две капли масляной краски. И его словах.       Говорит Сан много. Или ему приходится, потому что Уён первые минуты слова из себя с трудом выдавливает. Хотя Хонджун вечно жалуется, что ему вместо брелка из последней коллекции Starbucks на связку ключей кляп стоит повесить, чтобы окружающие могли заткнуть бесперебойный словесный поток при необходимости.       Слушать Чхве крайне приятно. У него мягкий и тёплый, как хлопок, голос. Кажется, что и в интонациях так же легко мнётся. Уён хочет, чтобы шанс это проверить ему однажды выпал. Но пока только выбирает первый эскиз для татуировки.       Они назначают сеанс через два дня. Среда — идеальный день для того, чтобы подставить своё предплечье под роторную машинку Чхве Сана. Хотя Чон с большим удовольствием выбрал бы дату, чтобы трепетать под его сильными руками не на кушетке, а в кровати апарт-отеля.       — Я хочу его трахнуть, — обречённо выдыхает в трубку Уён, как только за ним закрывается дверь в Sansational Art.       Ёсан по ту сторону звонка, судя по всему, никак не ожидал такого начала разговора, оттого и поперхнулся. Причём, кажется, на сидящего вместе с ним Чонхо.       — Спасибо, детка, я как раз хотел попробовать твой молочный коктейль…       — Извини, это всё из-за этого ганд… Уён, какого хрена?       — Или чтобы он меня трахнул, — не теряя мученической интонации, продолжает Уён.       — Ты в чёрном списке на один день, — рычит Кан перед тем, как сбросить вызов.       — Фу, как грубо, — Чон не пытается дозвониться ещё раз: знает, что Ёсан не шутит. Поэтому только гримасничает потухшему экрану мобильника и тут же снимает телефон с блокировки. — Наберу Юнхо.       Хотя тут же думает, что шанс дозвониться этому трудоголику едва ли выше. Ехать в студию сил нет, гнать через пол Сеула в их с Минги однушку желание тоже отсутствует, так что он выбирает единственно верный сейчас вариант — страдать в одиночестве. Однако к тому моменту, как доезжает до дома, похмелье вновь даёт о себе знать, и мучиться приходится уже от него. Уён слёзно просит маму приготовить ему хэджангук, причитая, что иначе она лишится своего любимого сына. Она ворчит, что у неё есть ещё два любимых сына, так ещё и куда более порядочных. Но когда Кёнмин тащит его во двор, чтобы побросать мяч, с кухни густо тянется запах наваристого бульона.       Чхве Сан так и не улетучивается из его мыслей вплоть до самой среды, как бы Уён не старался. Сначала он пытается оставить мысли о нём на силовой в зале с утра пораньше, но оставляет там разве что собственную душу и способность двигать ногами, из-за чего добирается до дома, а потом и до университета на автобусе. Сидя на парах честно пытается вникнуть в слова преподавателей, но фокус внимания быстро смещается к социальным сетям, потому что на телефон приходит уведомление: в аккаунте @sansational_art новые публикации.       Сан ведёт профиль почти так же, как Хонджун. Разве что больше себя показывает (а вот личной странички у него нет, Чон все имеющиеся подписки проверил). Хотя и те редкие личные фотографии так или иначе связаны с работой тату-мастера. Однако когда Чхве светит руками, например, держа на снимке планшет с новым дизайном, Уён сиюминутно сгорает.       Он подобное притяжение испытывал последний раз… давно. Даже успел позабыть, как оно ощущается. Когда хочется флиртовать глупо, болтать без умолку обо всём и ни о чём, на свидания звать, смотреть так, чтобы одним лишь взглядом дать почувствовать влечение и движ в штанах, испытывая при этом поразительную неловкость. Чтобы и пару слов поначалу связать казалось невозможным, а сердце так бешено колотилось в груди от накатывающей штормовыми волнами растерянности.       Встречаться взглядами с Саном чувствуется слабым ударом под дых. Уён ловит его взор каждый раз, когда Чхве периодически поднимает глаза, чтобы проверить самочувствие клиента во время сеанса, хотя болевой порог они обговаривали заранее.       — Я в порядке, — каждый раз тихо приговаривает Уён. И не понимает — для Сана или себя самого. Потому что он, чёрт возьми, далеко не в порядке.       — А выглядишь так будто я пистолет тебе к виску приставил, — смех у Сана мягкий и приглушённый.       — Я бы предпочёл, чтобы ты свой пистолет мне в другое место приставил, — настолько приятный слуху, что Чона не только мурашками, но и несдержанными словами гораздо громче положенного пробирает.       — Что?       — Что?       Святой Кан Ёсан, въеби мне хук с левой…       Уён до конца сеанса рот на замке старательно держит. Короткими «угу», «понял» и «всё в норме» перебивается. И то только, когда Сан спрашивает. После того, как плёнку наклеивает и миниатюры с уходовыми средствами с собой выдаёт, сбивчиво шепчет ответное «спасибо». И, на самом деле, почти порывается на свидание его позвать.       — Сан-а, — зовёт у самых дверей. Чхве поднимает голову, выглядывая из-за стойки регистрации. Да вот вошедший в этот момент следующий клиент весь настрой сбивает, так что Уён с нервной улыбкой лишь выдаёт: — Ты классный.       А через три дня Минги громко и раскатисто хохочет, пока Юнхо сочуствующе гладит Уёна по плечу. Чон заявляется на порог их однушки, звеня пакетом из 7Eleven, потому что сходить с ума в одиночестве становится невыносимым. И, наверное, Юнхо что-то видит в его насупившимся из-под бровей взгляде, потому что без лишних вопросов пропускает внутрь и тут же стучит по двери в ванную, говоря, чтобы Минги поскорее слезал с унитаза, иначе у него ректальный пролапс случится.       — Ты хочешь об этом поговорить? — спрашивает Юнхо спустя время, когда Уён с отсутствующим выражением лица открывает одновременно и соджу, и пиво.       — Для начала я хочу очень уродливо надраться, — слышится в шипениии пивной пены.       Чон смешивает два шота соджу с одним шотом пива, плотно накрывает стакан салфеткой и бьёт им о колено. Всматривается пару секунд в золотистые пузырьки так, словно солодовый хмель ему сейчас всё по полочкам разложит и проблемы в одночасье решит, но тут же жадно припадает губами к стакану, не оставляя на донышке и капли сомэка.       Юнхо и Минги переглядываются и осушают стопки с соджу.       Больше никто ничего не говорит. Вплоть до того момента, пока Уён после четвёртого стакана не закрывает руками лицо и не мычит сдавленно и долго.       — Юнхо-я, — зовёт так обречённо. — Когда ты понял, что по уши втрескался в Минги?       — М-м-м, с первого взгляда?       — Ой, не ври! Я три месяца тебе на свидание намекал, а ты в упор этого не замечал.       — Плохо намекал, значит.       — Ладно-ладно, я понял, — Чон машет руками, прерывая ещё не начавшуюся перепалку, и поворачивается к Минги. — Минги-хён, когда ты понял, что влюбился в Юнхо?       — Когда он приобнял меня, — незамедлительно отвечает Сон. — Мы учились на втором курсе, поехали на кэмпинг всем потоком, напились там вусмерть, пока сидели вокруг костра. Юнхо так сильно рассмешила чья-то шутка, что он стал хлопать меня по спине, а потом вдруг приобнял и повернул голову. А я просто пропал.       — Ты просто ужасен, — бормочет Юнхо, прикрывая лицо ладонью, чтобы его пылающие щёки было хотя бы не так сильно заметно.       — А я сказал ему, что он классный, — потерянно шепчет Уён, вновь падая взглядом к стакану.       — Кому? Юнхо?       — Да лучше бы Юнхо… Своему тату-мастеру!       Между ними повисает секундная тишина, и, кажется, слышно, как крутятся шестерёнки в голове у обоих. А потом щелчок и их возгласы взлетают под потолок:       — Да ну нахер?       — Хонджуну?!       — Нет! Упаси Будда, — чурается Уён от такого предположения и вроде как даже немного трезвеет. — Грёбаному Чхве Сану…       Они не спрашивают, кто это, не шутят, почему Уён предал свои принципы, только стопки молча наполняют. И Чон им за это благодарен. Хочет, конечно, всыпать Минги по первое число, когда он ржёт как конь после того, как Уён в своём повествовании дальше заходит и рассказывает события последних дней. Но вместо этого суёт Юнхо свой стакан и слёзно просит налить ему ещё, потому что собственным рукам уже не доверяет. Наверное, несколько глотков назад и телефон свой ему на попечение вручил бы, но теперь забывает об этом и в глубине души лелеет надежды на то, что помутившееся сознание само решит написать Сану и пригласить его на свидание.       И всё, скорее всего, было бы именно так, не выйди он подышать свежим воздухом на пожарную лестницу. На выходе из квартиры незаметно цепляет из соновского пальто электронку, а, облокотившись на перила, наконец-то затягивается. Дым расползается по горлу сладким, мыльно-вишнёвым послевкусием (предпочтения у Минги отвратительные) и привычно туманит разум. Долгожданное забвение отзывается слабым покачиванием пола под ногами, резко смазавшимся горизонтом и ожидаемо непреодолимым желанием зайти в диалог с Саном.       Уён себя в этом порыве не сдерживает, только вот кнопкой промахивается и вместо «написать сообщение» жмёт «позвонить». А когда понимает, что именно он сделал, сбрасывать звонок уже поздно — после двух гудков телефон отзывается ещё одним, но более протяжным, и в трубке слышится…       — Алло?       — Алло, — эхом отзывается Уён, потому что сценарий разработал только один. Текстовый.       — Всё хорошо?       — Почему спрашиваешь?       — Нечасто получаю в час ночи звонки от клиентов, только если с татуировкой что-то не…       — Пойдёшь со мной на свидание? — вопрос звучит резко, но Юнхо вроде так и советовал, мол, хватай быка за рога, если уж он так тебе понравился. А Юнхо хуйни не посоветует.       Сан молчит. Уён отсчитывает секунды на экране телефона, и хотя проходит всего четыре, для него они тянутся, как один век одной небольшой вселенной.       — Да?       — Снова спрашиваешь?       — Да, я пойду с тобой на свидание, Чон Уён. — Произносит Сан, и Уён слышит, как фыркает по-кошачьи улыбка в его голосе. Улыбается и сам.       — Скинь мне адрес, я заеду за тобой в следующее воскресенье в семь. — Быстро тараторит в ответ и тут же сбрасывает звонок, хотя ещё некоторое время слепо пялит в экран.       Весь следующий день Уён проводит на жёстких отходняках, потому что на утро похмелье и осознание произошедшего обрушиваются на него настоящей карой небесной, стоит Юнхо спросить «ты вообще помнишь, что вчера было?». Впрочем, это единственное, что он успевает сказать перед тем, как уехать в студию. Минги оказывается не слишком уж многословным, только изредка страдальчески мычит, и Чон его состояние чувствует лучше, чем кто-либо другой: у самого голова раскалывается, а в горле привкус такой, будто его свора бродячих котов под лоток приспособила. Поэтому всё время до отъезда Уёна домой они проводят лёжа на диване: сначала с холодными увлажняющими масками на лице, а потом с одной порцией чачжамёна на двоих, потому что поесть надо, но если бы сварили больше, то потом непременно боролись бы за место у унитаза.       Уён старается к телефону даже не прикасаться. Только отвечает с утра на сообщения мамы и Ёсана, а потом включает режим «не беспокоить» и кладёт его в карман куртки, чтобы лишний раз не мозолил глаза. Знает, что Сан ему, скорее всего, без повода не напишет. Хотя повод, кажется, есть. Только глухой не понял бы, насколько Уён был вчера пьян, но Чхве это, видимо, мало заботит. Потому что, добравшись ближе к вечеру домой, Чон первым делом лезет проверять ленту соцсетей и видит, что там всё осталось без изменений. Хонджун спамит фотографиями из Флоренции. Сонхва вместо красивых видов выкладывает их с Кимом неудачные селфи на фоне какого-то собора. Аккаунты Минги и Юнхо молчат. Чонхо делится видом из Пусана, в самом нижнем углу, почти незаметно отмечая Ёсана. Кан же репостит пару забавных роликов с собаками. А Сан только процесс над очередной татуировкой успел выложить, и тот ещё со вчерашнего дня висит. Ещё до того, как Уён ему позвонил. Он кладёт телефон под подушку, прячется в ней лицом и мечтает, чтобы следующее воскресенье никогда не наступало. А потом молится, чтобы время пролетело как можно скорее.       Следующая неделя пролетает и впрямь незаметно, потому что Уён всё время пребывает в какой-то непонятной прострации. Каждый день похож на предыдущий, из-за чего он в субботу с бешено колотящимся сердцем подрывается с кровати и начинает впопыхах собираться на пары, а потом понимает… Сегодня никаких занятий нет и в помине. Потом с ужасом осознаёт, что через один день и двенадцать часов у него свидание с Саном, а он даже не придумал, что они будут делать. Пытаться впечатлить его с первого раза бесполезно — они совсем друг друга не знают. Расспрашивать о предпочтениях Чхве у Хонджуна нет никакого желания, Уён такого стыда просто не переживёт. Поэтому после долгих раздумий решает пустить всё на самотёк. Если выгорит, то Чон хотя бы на потрясающий секс надеется. Если нет, то в его жизни просто появится ещё один повод для шуток, за которыми он будет маскировать очередное разочарование.       Сану же всё кажется исключительно забавным. Сам Уён. То, как он сначала и двух слов связать не может, а потом сразу так по-свойски болтает. И так по кругу. Как смущение прячет в повороте головы, а потом звонит в ночи и заплетающимся языком зовёт на свидание, уверенно так и даже немного отстранённо, будто бы и небрежно вовсе заявляет, что заедет за ним в воскресенье в семь. А потом и впрямь заезжает за ним в этот солнечный день. На городском автобусе.       — Солидная машина, — беззлобная усмешка трогает губы Чхве, пока он провожает взглядом отъезжающую буханку.       — Нравится? — подыгрывает ему Уён, останавливаясь напротив. — Прокатил бы тебя как-нибудь, но нас ждёт кое-что получше.       И именно в этот момент на остановку подъезжает такси класса комфорт.       Сан не спрашивает, куда они направляются. Решает полностью довериться Чону. На самом деле, ему совсем без разницы, куда они поедут, чем будут заниматься в течение вечера, потому что его конец для Чхве предопределён. Уён симпатичный, интересный и совсем неизведанный. Оттого и более занятный. Его любопытно прощупать, узнать. Он притягателен где-то на подсознательном уровне. Смотришь и сразу думаешь, а как бы, а что бы, а если бы… Поэтому Сан наблюдает за ним.       Смотрит, как Чон ведёт себя в пабе, у которого их высадил таксист. Как общается с барменшей, пока заказывает напитки, предварительно спросив о предпочтениях Сана, а потом лавирует в постепенно нарастающей толпе к их столику. Музыка не бьёт по ушам, но Уён всё равно льнёт ближе, как если бы ему нужно было прям Сану в ухо кричать. Он с первых секунд начинает откровенничать в разговоре. То ли потому что впечатление хочет произвести, то ли потому что ему, судя по всему, скрывать особо нечего. Ведь на самом деле Чон Уён читается как открытая книга. У него живая мимика и говорящие жесты. Но Сан упорно продолжает искать подвох.       Он думает, что всё дело в отсутствии у Уёна всякого понимания личных границ, когда тот, переходя с пива на шоты текилы, предлагает выпить на брудершафт. А Сан соглашается. Уверяет себя, что так работает чужая экстраверсия, когда Чон налетает на него с медвежьими объятиями, выбив в дартсе пятьсот одно очко первее. И Чхве хлопает его по спине. Твердит себе, мол, «вы оба пьяны, так что это естественно», когда он так естественно ныряет рукой в сгиб его, Сана, локтя и прячет запястье в кармане куртки. Но когда они целуются в лифте апарт-отеля, не может ни о чём думать.       Уёновы губы обрушивается на него подобно цунами. Грубо и беспощадно. Он впивается пальцами сначала в треугольный ворот пуловера, потом скользит руками к шее, притягивает ближе, хотя кажется, что теснее уже некуда. Прокладывает дорожку судорожных поцелуев по лицу: от губ по скулам, лбу, носу и подбородку, словно пытается запомнить чужие черты на ощупь. Кусает в мочку уха, когда Чхве впечатывает его лопатками в стену номера, и, притягивая к себе уже за бёдра, нагло так шепчет в самое ухо:       — Разрешаю остаться на завтрак, всё-таки я отлично готовлю.       — Заткнись, — Сан стирает его пьяную, самоуверенную улыбку очередным поцелуем.       — А я думал, ты захочешь послушать, каким громким я могу быть, — выдыхает лихорадочно, опаляя горячим дыханием.       — Слишком много думаешь, — но послушать и впрямь хочется.       Сан стекает губами на шею, которую Уён с готовностью подставляет, чтобы в следующий миг ладонь ко рту прижать и протяжным мычанием на оставленный засос ответить. Чхве руку его от лица отнимает, и его вязкий шёпот разливается по ушам мёдом.       — Можешь не сдерживаться.       И у Уёна от его слов разум отключается, утекает в неизвестном направлении, дав фору слабо проскулить в ответ:       — Ты тоже, люблю пожёстче.       И хотя он грубо хватает Чона за запястье, утаскивая вглубь апартаментов, Чхве Сан остаётся мягким хлопком. По крайней время, на время прелюдий. И совсем на них не скупится: расслабляет влажными поцелуями по всему телу, изредка прикусывая кожу в самых нежных местах, гладит и много трогает, шепчет всякие глупости. Уён слов совсем не различает, но в звучании его голоса и ласках самозабвенно тает. Распадается на сиплые вздохи, пока Сан прокладывает дорожку поцелуев вниз по груди и животу. Расщепляется до рваных полустонов, когда его ладонь сжимает истекающий естественной смазкой член, а палец надавливает на головку. И охает в подушку, стоит ему почувствовать, как прохладные от лубриканта пальцы растягивают его. Господи, когда у него в последний раз был секс, что он так остро на всё реагирует? Какая стыдоба…       — Ты в курсе, что выглядишь сейчас просто очаровательно? — нависая над ним, Сан заставляет смотреть прямо в глаза, а когда Уён всё же находит в себе силы взглянуть на него, проталкивает пальцы глубже, получая яркий и ничем не прикрытый стон. — Такой податливый, чувствительный… и узкий.       Чону стыдно. Он влажный, как утро пубертатного школьника после извращённых снов с Джессикой Альбой в главной роли, а ещё так развратно по-блядиному стонет, что ему жаром смущения припекает по ушам, пока внутри он сгорает от ловких пальцев Сана. И этих кошмарных пошлостей, которые он бессовестно нашёптывает. Чхве просто ужасен.       — Переживаешь, что вставить не сможешь? — но Уёну нравится всё усугублять, поэтому и усмехается нахально, собрав себя по кусочкам для секундной дерзости.       — Не беспокойся, как-нибудь протолкнусь, — голос Сана мнётся до тигриного рыка, потому что Чон по простыням ниже скатывается, насаживаясь на пальцы, одновременно ныряя рукой ему в брюки. Даже не удосужился снять, вот ведь поганец.       — Уж поторопись, а то я устал ждать.       — Ты когда-нибудь молчишь?       Сан вытаскивает пальцы, хлюпая смазкой, и тянется в задний карман брюк за презервативом.       — Ага, когда сплю, — незамедлительно фыркает Уён, жадно следя за тем, как Чхве раскатывает по члену резинку. А потом поднимает взгляд и, смотря на него снизу с лукавой улыбкой, подмигивает: — Или когда мой рот занят чем-то особенным.       — С радостью занял бы его прямо сейчас, — Сан скользит руками вдоль тела Чона, останавливается ладонями на талии и, сжав покрывшиеся лёгкой испариной бока, разворачивает его спиной к себе. — Но займёшься этим завтра.       Обмен колкостями прекращается, потому что Уёна дрожь пробирает, лишая не то, что слов, а сразу всего воздуха в лёгких, когда он чувствует скользнувший внутрь член. Сан заполняет его одним долгим и плавным движением. Медленно входит до упора.       В треске накрахмаленной простыни под цепкой хваткой Чона слышится свист протяжного вздоха.       Сан замирает, погрузившись на всю длину. Даёт время привыкнуть и себе, и Уёну. А затем также неторопливо выскальзывает почти полностью, оставив внутри только головку, чтобы в следующий момент толкнуться быстро и грубо. До пошлых шлепков и влажного хлюпанья смазки. Вырывая пронзительный стон наслаждения.       Уёна ведёт и совсем не от количества выпитого. Просто Чхве Сан, вытрахивающий из него душу в дешёвеньких апартаментах, ощущается именно так, как ему хотелось. И даже лучше.       Он не сдерживается, как и обещал: вбивается размашисто, резко, жёстко. Больно сжимает тонкую талию, надавливает на поясницу, заставляя прогнуться сильнее, взмыленным лбом упереться в подушку. Дышит рвано и тяжело. Мычит, когда становится особенно хорошо в тесной теплоте чужого тела.       Сан связь с реальностью теряет с каждым толчком. Пропадает в мучительно-сладких ощущениях, контроль над ситуацией постепенно утрачивая. Остановиться никак не может, потому что тогда прекратятся и ласкающие слух стоны Уёна. Чёрт, он действительно громкий.       — Да! Вот так, не останавливайся, Сан-а, — тараторит словно в лихорадочном бреду между стонами Уён. — Только не останавливайся, ещё… пожалуйста, только… только не!       Сану бы в глаза его заглянуть, увидеть лицо, посмотреть, насколько ему хорошо. Но он продолжает толкаться. Одной ладонью съезжает по пояснице к бедру, отвесив попутно звучный шлепок — Уён в этот момент стонет особенно ярко. Другой рукой в волосы зарывается, наматывает заметно отросшие пряди на пальцы, тянет на себя, заставляя подняться. Встречает грудью выпирающие лопатки, а Чон ему голову на плечо запрокидывает.       — Нравится? — лёгким поцелуем по мочке уха.       — Очень, — рваным выдохом в потолок. Сан чувствует, как Уён перехватывает его руку у основания своего члена и сжимается внутри, говоря: — И ты… Ты мне тоже очень нравишься.       — Чёрт возьми, Уён, — взрыкивает Чхве, замедлившись на мгновение.       Он не знает, пробирает ли Чона пьяный бред или он это на полном серьёзе говорит, но его слова остатки выдержки сносят безвозвратно. Рука соскальзывает с члена Уёна, перехватывает его поперёк живота, заставляя прижаться ещё теснее, хотя кажется ближе уже некуда. Сан входит рывком и трахает уже без всякого ритма. Слепо вдалбливается в одно место, пока Чон захлёбывается стонами.       — Здесь, да. Ещё, пожалуйста… Господи, о господи Боже как же хорошо, Сани!       Двигается так глубоко и резко, что шлепки влажных тел заглушают даже голос Уёна, который постепенно слабеет. У него сил на взрывы эмоций уже нет, потому и переходит на судорожный шёпот, всхлипывает, хнычет жалобно и сдавленно. А потом миг — и он разбивается мириадами осколков в протяжном стоне оргазма.       Сан замирает внутри, чувствуя, как вместе с сжимающими его стенками пульсирует, изливаясь в презерватив, и его собственный член. И, аккуратно выскользнув, гонит Уёна в душ, потому что видит, как у него глаза слипаются.       Они засыпают, расстелив вместо простыни покрывало и укрывшись запасным одеялом, а на утро Сан просыпается от звука шварчащего на сковороде масла. Уён и впрямь отлично готовит. Но только завтраки. Всё остальное попадает под категорию «есть можно» исключительно под чутким руководством Чхве в тот момент, когда Уён остаётся у него ночевать как-то раз. Затем два, пять, восемь…       И Сан не понимает, как так получается, что Чон Уён проникает ему куда глубже, чем чернила оставленной им на уёновой коже татуировки. Его вещи постепенно заполняют место в полупустой двушке на Ханнаме. Чхве просыпается уже не по будильнику, а из-за согревающих по утру объятий со спины и россыпи поцелуев вдоль плеч. Однажды — из-за назойливого жужжания мобильника под подушкой.       Слепо шарясь по кровати рукой, Сан нащупывает телефон на стороне Уёна и аккуратно забирает у него из-под головы. На экране бегущей строкой значится: Капитан Ким.       — Алло?       — Этот паршивец у тебя, да? — вместо приветствия спрашивает Хонджун.       — И тебе доброго утречка, — хрипло усмехается Чхве и, бросив взгляд на чёрную макушку Уёна, удивлённо спрашивает. — О ком ты кстати?       — Только вот дурачком не прикидывайся, мне Юнхо уже всё растрепал, — даже по интонации Хонджуна слышно, что он сейчас закатывает глаза под укоризненным взглядом Сонхва. — Значит, вы двое встречаетесь?       — Да?       — Что это за ответ такой? — голос его морщится неповторимой хонджуновской гримасой. — Уён познакомил тебя с Юнхо, Минги и Ёсаном, привёл домой на ужин с мамой и братьями, перевёз к тебе половину своего гардероба, а ты говоришь «да?»       — Слушай, хён, сейчас шесть утра и я почти на любой твой вопрос готов так ответить, — сонливое недовольство съедается протяжным зевком.       — Хорошо, давай поговорим завтра за ужином, — как ни в чём не бывало произносит Ким. — Я угощаю.       Он не предлагает, не даёт выбора, а ставит перед фактом короткими гудками законченного вызова.       Сан запихивает мобильник обратно под подушку, но заснуть уже не может и поэтому рассматривает голую худую спину Уёна.       Изначально он ни на что не рассчитывал. Да и кто ждёт, что парень, с которым ты по пьяни переспал на первом свидании, переедет к тебе, будет делить с тобой не только кровать, но и ванную, туалет, холодильник, диван в гостиной и кошку? Уж точно не Сан. Он хотел просто попробовать. Воспринимать всё как секс на одну ночь было довольно неплохо, потому что в таком случае нет нужды тяготить себя переживаниями о тернистом хитросплетении чувств. Ни своих, ни чужих. Потому что одна страстная ночь на двоих не налагает на тебя никаких обязательств. Тем более если не ты изначально проявил инициативу.       Вот только если Уён был тем, кто сделал первый шаг, то Сан стал тем, кто не остановился. Не смог остановиться.       Уён показался ему забавным и милым. Да, немного взрывным на эмоции, но Чхве не отрицает, что эта его экспансивность тоже своего рода очаровательна. Наверное, потому что Чон Уён и есть само очарование. Языкастое, передразнивающее, предлагающее всего себя этому миру и говорящее не словами, а действиями очарование. Он начинает тараторить, когда хочет, чтобы его поцеловали. Намеренно оставляет дверь в ванную чуть приоткрытой, давая понять, что совсем не против компании в душе. Еду всегда готовит на двоих, даже если Сан присылает в середине дня короткую смс-ку, что задержится. Он ведёт себя слишком откровенно для того, кто всего лишь хотел набить татуировку, а бонусом затащить симпатичного тату-мастера в постель.       Хонджун при встрече пытается грозиться предупреждениями, мол, если он думает, что Уён ему из-за привлекательной мордашки дал или по приколу перевёз свои шмотки, то Сан очень сильно ошибается. Вот только осекается на половине тирады, когда Чхве посреди его речи внезапно вставляет «я понимаю». Где-то на подкорке Сан осознавал это всё время до, только подвох искал. Ведь Уёну из раза в раз требовалось знатно напиться перед, чтобы сделать первый шаг. Хотя под действием алкоголя он честнее некуда, тут уж нечего добавить. Записывая то самое проклятое голосовое, Чон раз -дцать повторил, что обращается за новой тату к Сану исключительно по совету Хонджуна и никак, ни в коем случае не по собственному желанию. Звоня ему через неделю после сеанса, заплетающимся языком звал на свидание. А после пары-тройки бутылок пива и шести шотов текилы в пабе, уже предлагал остаться на завтрак.       Зато когда они встречаются все вместе в студии Хонджуна и Юнхо через несколько дней после назидательного ужина с Кимом, Чон Уён в театральном удивлении пучит глаза, когда Хонджу, бросив взгляд на неприкрытое футболкой предплечье, ехидно замечает:       — А говорил, что руку не меняют.       — Не понимаю, о чём ты, Джуни-хён, — деланно-невинно парирует Уён, показательно беря стакан с айс-американо в правую руку, по которой тянется к запястью шипастый стебель розы.       Сан поглядывает за ними, расположившись в кресле-мешке слева от пуфика, на котором сидит Чон. Исключительно исподтишка, старательно делая вид, что занят размышлениями над новым эскизом, смотрящим на него с экрана планшета. Даже умудряется подавить в себе рвущийся наружу смешок. Зато от короткого поцелуя в уёновы губы себя остановить не может. Да и как тут сдержаться, когда он наклоняется так близко, чтобы в самое ухо горячо шепнуть:       — Когда дело касается тебя, Сани, на все свои «нельзя» я говорю «можно».