I. Карусель
4 часа и 35 минут назад
[«ИЗВЕЩЕНИЕ ИМПЕРСКОГО ИНФОРМАЦИОННОГО БЮРО
Граждане Армады Локуса! Его Величество Император Джарван IV благословляет второй квартальный гала-приём в Императорском дворце. Помните: ора — это будущее. Добыча — это прогресс. Лояльность — это жизнь. Доложите о любых подозрительных лицах ближайшему куратору».]
***
Парадный зал Императорского дворца в Армаде Локуса был памятником всему тому, что Демаксийская Империя желала внушить галактике о самой себе. Исполинские кристальные люстры размером с малые звездолёты свисали со сводчатых потолков, ловя своими гранями золотое сияние сотен парящих ора-осветителей. Мраморные полы были отполированы до зеркального блеска, отражая вереницу военных мундиров, струящихся вечерних платьев и редких вкраплений эстрадного гламура, которые Империя с тонким расчетом допустила в свою святая святых. Йонэ стоял у панорамного окна и вёл разговор с очередной почётной гостьей, держа в руке бокал вина, которое притворно тянул почти час. На нём был парадный мундир, положенный по чину: белоснежный китель с позолоченным галуном и серебряной эмблемой Бюро внутреннего контроля над сердцем. Форма сидела безупречно — как и любое имперское обмундирование, её шили строго по меркам, — но сегодня вечером она казалась теснее обычного, а воротник давил на горло, точно чужая ладонь. Гала-вечер устраивался ежеквартально по инициативе Имперского Сената как напоминание высшим эшелонам об их общей цели и исключительном положении. В списке приглашённых всегда соблюдался тщательный баланс: военное командование, бюрократическая знать и лояльные селебрити, прошедшие строгий отбор. За годы службы Йонэ посетил несколько дюжин таких приёмов и знал их ритм наизусть: вступительные речи, оркестровые пассажи, сеть интриг под флёром светской беседы, тихие сделки в полумраке арок — и всё это под непрерывный аккомпанемент хорошей музыки. Он виртуозно владел этим искусством. Иного выбора не было. Скучающий взгляд скользнул по залу, сканируя лица, и остановился на слишком хорошо знакомой фигуре. Ясуо. Брат стоял на полшага позади главной звёздочки этого вечера, весь подобравшись, его простой чёрный костюм резко выделялся на фоне здешней моды. Появление Ясуо стало для Йонэ неожиданностью — он знал, что Ари получила приглашение, но понятия не имел, кто будет сопровождающим. Очевидно, о присутствии певицы позаботился лично ординал Шида Каин, который, как поговаривали, питал слабость к её творчеству. В груди Йонэ неприятно сжалось, когда он впервые заметил брата в зале — нахлынули странная смесь тоски и настороженности. С того момента прошло почти два часа. За это время они разминулись десяток раз с точностью, какая даётся долгими годами привычки находиться в одном пространстве, но не пересекаться. Йонэ не раз ловил на себе взгляд брата и ощущал тяжесть его внимания. Но ни один из них не сделал шага навстречу. К середине вечера напряжение так и не рассеялось. Йонэ усилием воли отвёл глаза, заставив себя вернуться к беседе — вникнуть в неё, поддержать, улыбнуться, когда требуется, — словом, быть тем безупречным старшим аудитором, каким его привыкли видеть. — Йонэ. У вас такой вид, будто вы созерцаете конец вселенной. Голос раздался слева — до омерзения мягкий, вкрадчивый, и болтливая особа в секунду испарилась из-под бока. Он обернулся и увидел приближающегося министра Ворена: грузного мужчину за шестьдесят с аккуратно подстриженной белой бородой и глазами, которые не упускали ни единой детали. Ворен возглавлял Бюро распределения оры и, по личному мнению Йонэ, был одним из самых опасных людей в Империи. Министр не носил оружия — оно ему было попросту не нужно. В его руках сосредоточился поток оры, питающий каждый сектор, каждый военный корабль, каждую базу за пределами столицы. Хочешь топлива — кланяешься Ворену. — Министр, — поприветствовал Йонэ, слегка склонив голову. — Я очарован пейзажем за окном. — Ах, архитектура Армады во всей своей красе, — согласился Ворен, пристраиваясь рядом. — Мой дед участвовал в проектировании этого крыла, знаете ли. Он любил говорить, что город должен напоминать своим гражданам об их месте в космосе — крошечном, но причастном к чему-то бесконечно большему. — Ваш дед был мудрым человеком. — Реалистом всего-навсего, — Ворен повернулся и уставился на Йонэ с привычным цепким интересом. — Обычно вы более вовлечены. Вас что-то беспокоит? Вопрос упал легко, но Йонэ не купился. Ворен прощупывал его, искал слабину. У министра был нюх на чужие секреты, и он не забывал ни слова из тех, что произносили при нём. — Усталость, — ровно ответил Йонэ. — Проверки в секторах Внешнего кольца выматывают. Я разбираю отчёты по добыче в туманности Салаксин, и нестыковки там… настораживают. Лица Ворена коснулась тень — интерес, погасший, едва Йонэ успел его заметить. — Салаксин? Это не ваша обычная юрисдикция. — Меня настоятельно попросили помочь с проверкой. Бюро работает на пределе возможностей, как вам известно. Ложь. Йонэ сам настоял на том, чтобы получить доступ к документации по Салаксину, после того как заметил в сводках добычи тревожную тенденцию. Империя высасывала ору из туманности с такой скоростью, что запасы должны были иссякнуть в течение нескольких десятилетий. В рапорте он сослался на процедурные нарушения, но на самом деле хотел понять две вещи: насколько далеко готово зайти командование в своей ненасытности… и почему именно Салаксин. Ворен медленно кивнул, по-видимому удовлетворённый. — Внешнее кольцо всегда было головной болью. Частники, контрабанда, отсутствие контроля. Но я уверен, вы докопаетесь до истины. Слова прозвучали с едва уловимым акцентом, и Йонэ без труда различил их второй слой. Он вежливо улыбнулся и промолчал — лучший ответ в этой игре. Оркестр перешёл к новой композиции — чему-то живому, ритмичному, и зал одобрительно зашумел. Внимание Йонэ вернулось к гостям. Вон адмирал Кассий — широкоплечий, с бычьей шеей, известный своей безжалостностью, — хохочет над чем-то в кругу молодых офицеров, которые ловят каждое его слово, как подачку. Вон сенатор Торелл — бледная, нервная, с вечно дрожащими пальцами; поговаривают, она на стороне Храмовников, но её трусость надёжнее любой клятвы верности Империи. А вон — У Йонэ перехватило дыхание. Шида Каин. Ординал стоял в дальнем конце зала в окружении небольшой свиты — теснившихся вокруг него поклонников, которые жадно пили каждое его слово. Он был облачён в чёрно-алый мундир Управления специальных операций, и его резкий, почти аскетичный покрой подчёркивал высокую, жилистую фигуру. Тёмная прядь падала на один глаз, пряча золото вживлённого в череп имплантата, и даже на таком расстоянии Йонэ различал на его губах улыбку — едва намеченную, но не оставляющую сомнений в том, что Каин скорее охотился, чем слушал. Йонэ знал ординала уже три года. Они встретились на подобном же приёме: их представил друг другу общий знакомый, который был уверен, что у них найдутся «интересные темы для разговора» о будущем имперской безопасности. Знакомый не ошибся, но не в том смысле, в каком все ожидали. Каин был настоящим алмазом — отрицать это невозможно. Его карьера была стремительной, почти легендарной: он взлетел по рангам с такой скоростью, что сослуживцам осталось только склонить головы, а его тактический гений сразу сделал его любимцем высшего командования и другом самого императора Джарвана IV. Но Каин был не просто умён. Он был безжалостен, ненасытен в своих амбициях и до мозга костей предан имперскому видению порядка. Йонэ лично наблюдал, как ординал за одну ночь вырезал контрабандистскую сеть, и читал строчки рапортов о том, с какой ледяной эффективностью он подавил бунт во внешних колониях. Каин был оружием, которое Империя выковала в горниле своих войн. Сияющим. Идеальным. И смертоносным. И Йонэ тянуло к этому клинку. Он ненавидел себя за это. Ненавидел, как сердце начинало биться чаще, едва Каин переступал порог, как он ловил себя на унизительном желании заслужить его одобрение — хотя бы мимолётный взгляд, хотя бы короткий кивок. Слабость. Самая примитивная, самая постыдная трещина в его броне, которую он не мог заклеить, сколько бы ни пытался. Йонэ твердил себе, что это просто уважение, признание общего дела — они оба служили Империи, оба верили в её порядок. Но Йонэ был слишком честен перед собой, чтобы до конца верить этим оправданиям. Каин был красив той хищной красотой, что режет глаз: острые, угловатые черты, тёмные глаза, полные секретов и амбиций. Он держался с уверенностью, граничащей с высокомерием, но под ней чувствовалось кое-что ещё — голод, беспокойство, которое Йонэ узнавал, потому что чувствовал его в себе. Месяцами они кружили друг вокруг друга, обмениваясь взглядами и двусмысленными фразами. Каин приглашал его на ужины — якобы рабочие, но всегда в полумраке частных гостиных, делился секретной информацией, которая не должна была покидать стен штаба, наклонялся в тихие моменты, чтобы прошептать замечания — и Йонэ каждый раз гадал, где кончается профессионализм и начинается личное. Он принимал каждое приглашение с выверенной смесью теплоты и дистанции, не зная, как отвечать на то, что казалось одновременно и даром, и ловушкой. Йонэ так и не понял, чего Каин от него хочет на самом деле. Но была и другая проблема — та, которую он запрещал себе вскрывать. Более глубокая. Более древняя. Та, что пустила корни задолго до Каина. Отношения с Ясуо всегда были колючим, сложным клубком, но с годами узлы сместились, завязались иначе. В детстве Ясуо вился вокруг него с едва не одержимостью: следовал по пятам, тянул за рукав, упорно нарушал те осторожные границы, которые Йонэ и их мать-аристократка пытались выстроить. Тогда он объяснял это себе просто: ребёнок ищет внимания, младший брат хочет быть частью жизни старшего. Но когда детство кончилось, навязчивость никуда не ушла. Она просто стала тише. Глубже. И оттого — страшнее. Потому что Йонэ теперь не мог делать вид, что не замечает её. Было ли это тем, что называют влечением? Он не знал и не давал себе шанса узнать. Но иногда, глубокой ночью, когда тяжесть имперской машины давила на него, а сон не шёл, он вспоминал: тепло рук Ясуо, его голос, его присутствие — такое родное и такое чуждое одновременно; и позволял себе на мгновение задуматься. Но потом прогонял эти мысли, вставал, зажигал свет и садился за отчёты. Ясуо повёл головой, и взгляд Йонэ снова притянуло к нему. Он стоял с безупречно-спокойным лицом — профессионал до кончиков пальцев, образцовый телохранитель. Но Йонэ видел больше: как напряглись желваки на скулах, как пальцы у бёдер чуть подогнулись, готовые сжаться в кулак или метнуться к оружию, ещё до того, как мозг отдаст приказ. Он видел, как брат перенёс вес на переднюю часть стопы — поза сторожевого пса, готового к броску. Ясуо всегда был готов. Всегда начеку. Всегда следил за толпой, за тенями, за каждым, кто приближался к подопечной ближе дозволенного. И за Йонэ — тоже. Движение отвлекло его. Ари отделилась от своего эскорта и заскользила прочь от центра зала — легко, грациозно, так, что головы сами собой повернулись следом. Ясуо держался на полшага позади. Певица была бесспорно прекрасна. В её улыбке жила теплота, казавшаяся искренней, а в глазах — лукавый огонёк, делавший её доступной, несмотря на все регалии и толпы поклонников. Но Йонэ видел и другое: как она сканировала зал, как взвешивала каждое слово, как оценивала каждое лицо. Ари тоже была хищницей, просто иной породы. Она была выжившей, как и все здесь, а выживание в Империи стоило постоянной бдительности. Йонэ вдруг задумался: что связывает её и Ясуо? Слишком фривольно она смотрела на него, слишком легко он вписывался в её тень. Йонэ почувствовал укол — ревность? Нет. Не то. Скорее, глухая тревога. Ясуо всегда тянуло к опасным людям. К тем, кто мог использовать его, поиграть и выбросить. Он никогда не умел распознавать угрозу, когда она улыбалась ему, — несмотря на всю свою выучку, на все годы тренировок и… Йонэ заставил себя отвести взгляд. Это не его дело. Не его забота. Они оба сделали свой выбор и теперь жили с ним. Он должен был помнить об этом. — Аудитор Йонэ. Голос — вкрадчивый, низкий — раздался за спиной, и Йонэ почувствовал, как сердце пропустило удар. Каин вынырнул из своего окружения и теперь стоял рядом, воплощая ту самую хищную грацию, которая делала его одновременно притягательным и опасным. — Ординал Шида Каин, — Йонэ сдержанно удивился и выдержал паузу, подбирая слова с осторожностью заклинателя. — Я искал отвлечения от дел и заслушался оркестром. Сегодня они играют особенно проникновенно. — В самом деле? — в его голосе послышалась усмешка, лёгкая, даже ласковая. — Я весь вечер пытаюсь поймать твой взгляд, а ты всё… отвлекаешься. — Приношу извинения, — Йонэ чуть склонил голову, пряча волнение за вежливым жестом. — Отчёты по Салаксину требуют полной отдачи. Уверен, ты наслышан о требовательности нашего Бюро. — Требовательность Бюро… — Каин повторил эти слова, будто пробуя на вкус и находя их пресными. — Я наслышан о твоей преданности. Говорят, ты не знаешь меры в работе. Йонэ позволил себе лёгкую улыбку. — О вас говорят то же самое, ординал. И на сей раз я склонен верить слухам. Каин рассмеялся, громко, и в этом смехе было столько искренности, что Йонэ на миг растерялся. — Может, мы похожи. А может, мы оба просто пытаемся заполнить чем-то пустоту внутри. Слова звучали легко, почти небрежно, но Йонэ чувствовал, сколько в них скрыто. Каин снова прощупывал его, снова тянул за ниточки, проверяя, где та грань, за которую нельзя заходить. По ту сторону зала взгляд Ясуо стал острее. Это было неприятно… Это заставляло хотеть шагнуть ближе к Каину, посмотреть, что будет… Он не двинулся с места. — Необычный выбор слов. Я думал, ты видишь себя иначе. Солдат Империи, защитник будущего человечества. В этом нет пустоты. — В самой Империи полно пустоты, — тихо сказал Каин, и его тон стал ниже, суше. — Пустые слова. Пустые звания. Пустые люди, которые занимают места, но не имеют цели. Я предпочитаю называть вещи своими именами. Это единственный способ наполнить их чем-то стоящим. — Сегодня ты философ. — Я всегда философ. Просто тщательно выбираю, с кем и чем могу поделиться. Йонэ ощутил тяжесть этих слов — приглашение. Каин будто приоткрывал дверь перед ним. Ловушка. Скорее всего, ловушка. И всё же Йонэ сам подался вперёд, и слова его стали тише, мягче: — И чем же ты делишься со мной? Каин улыбнулся шире, и в его глазах мелькнуло что-то — триумф? желание? азарт охотника? — а может, всё сразу. — Сегодня? Я делюсь своим обществом. И, возможно, если тебе интересно, разговором позже. Чем-то более… содержательным, чем обычная светская болтовня. Предложение повисло между ними, густое, как смола, пропитанное возможностями, которые Йонэ боялся облечь в слова. Пульс участился, мысли заметались, и в голове отчётливо прозвучал голос: откажись. Сохрани дистанцию. Не позволяй ему затянуть тебя в ту игру, правил которой ты не знаешь. Но тепло его взгляда пьянило, а Йонэ мёрз слишком долго. — Я подумаю, — услышал он собственный голос и едва не удивился тому, как ровно тот прозвучал. Улыбка Каина стала глубже, но он не сделал ни движения, ни жеста, который можно было бы истолковать как обещание. Вместо этого он просто склонил голову — маленький, понимающий кивок, который почему-то казался более интимным, чем любое прикосновение. — Я уверен, что подумаешь. Приятного вечера, аудитор. Ординал растворился в толпе. Йонэ медленно выдохнул, и напряжение, которое он не замечал, пока Каин стоял рядом, отпустило плечи. Пространство вокруг стало больше, воздух — прохладнее, и он снова повернулся к окну, глядя на сверкающую сеть огней Армады в попытке сосредоточиться на том, что было действительно важным. Файлы Салаксина. Журналы добычи. Катастрофическое истощение ресурсов. * За те часы, что прошли с окончания официальной части, Большой зал неузнаваемо преобразился. Кристальные люстры всё ещё мерцали, но их свет потускнел до мягкого, янтарного сияния. Оркестр смолк, музыканты сложили инструменты и ушли, и теперь из невидимых динамиков лилась запись: что-то томное, с тяжёлой басовой линией, пульсирующей по мраморному полу. Порядочные гости покинули приём. Сенаторы, на рассвете ожидаемые на брифингах. Адмиралы, чьи корабли ждали в холодных доках космоса. Дипломаты, что страшились пятнышка на своей безупречной репутации. Все они растворились в ночи, и после них остались лишь те, кому некуда было идти, и те, кто искал нечто, что при свете дня было невидимым. Они отступили в верхние ниши, где тени сгущались плотнее, музыка играла громче, а правила приличного общества становились восхитительно гибкими. Йонэ никогда не оставался на эту часть ночи. Всегда находил повод уйти — ссылался на недосып, на срочные отчёты, на головную боль, которая якобы или на самом деле пульсировала в висках. Он исчезал прежде, чем шампанское начинало литься рекой, а маски трескаться, обнажая то, что скрывалось под ними. Всегда, но не сегодня. Он убеждал себя, что всему виной усталость. Слишком сильная, чтобы тащиться по длинным коридорам дворца, слишком глубокая, чтобы заставлять себя садиться в гравикар и ехать домой через полгорода. Йонэ знал, что это оправдание. Тонкое, как паутина, и такое же непрочное. Но признаться в настоящей причине было страшнее. Он остался потому, что в голове бушевал хаос — противоречивые желания, невысказанные вопросы, сожаления, которым не находилось места, — и он не мог взять этот хаос с собой в пустую, стерильную квартиру. Поэтому сидел сейчас в уединённой нише верхних этажей и наблюдал за медленным разложением имперской элиты. Альков, в котором устроился Йонэ, был укромным пространством с изогнутыми стенами, обитыми гладким бархатом цвета тёмного вина. Тяжёлые подушки были разбросаны по широкому дивану в беспорядке, который казался намеренным, а от остального зала его отделяла лишь изящная ширма из витражного стекла — достаточно, чтобы создать иллюзию уединения, но не настолько, чтобы заглушить гул голосов и ритм музыки. Это было место, созданное для шёпота, для прикосновений под прикрытием полумрака, для тех разговоров, которые не выносят света. Йонэ чувствовал себя здесь неуместным. Мундир сидел на нём безупречно, ни единой складки, ни одной расстёгнутой пуговицы, тогда как у тех, кто заполнял соседние ниши, галстуки уже съехали набок, воротники расстегнулись, а причёски утратили прежнюю безупречность. Он мял салфетку в руках, складывал её в сложные узоры — то конверт, то лодочку, то что-то, отдалённо напоминающее цветок, — а затем безжалостно расправлял, оставляя лишь сеть мятых линий. Рукам нужно было занятие, пока мысли метались по кругу: Каин, Ясуо, добыча оры, Салаксин, и снова Каин, и снова Ясуо — бесконечная карусель, с которой нельзя было сойти. Он знал, что должен сосредоточиться на деле. Знал, что правда о Салаксине не даст ему покоя до тех пор, пока он не докопается до неё. Но в этом полумраке, в этом бархатном коконе, где даже воздух казался гуще и тяжелее, чем в главном зале, ему было трудно думать о работе. …Карусель кружила, и среди всех лиц, которые она проносила перед глазами, одно возникало снова и снова. Где сейчас Каин? Он не хотел задавать этот вопрос. Он запрещал себе. Но тот возник сам, и Йонэ с привычным усилием загнал его обратно. Ему не было дела до того, где находился ординал. Каин был просто коллегой, даже не другом. Большой фигурой на доске имперской иерархии. То, что взгляд Йонэ то и дело скользил по затемнённым углам зала, выискивая вспышку алого и чёрного, ничего не значил. Просто нервная привычка. Бдительность. Но слова Каина, его голос, его взгляд врезались в память, как раскалённый клинок в лёд. Низкий, обволакивающий тембр. Глаза, в которых плескалось что-то тёмное и горячее. Йонэ чувствовал это в тот момент — притяжение, которое было сильнее разума, и любопытство, граничащее с глупостью. Он пытался игнорировать всё месяцами, закапывал глубоко и заваливал сверху отчётами и протоколами. Но ничего не исчезло, и сейчас, в этом интимном полумраке, когда официальная часть вечера осталась далеко позади, вновь поднялось на поверхность. Йонэ дёрнул плечом и выпрямился, разозлившись на собственную слабость. Это глупо. Это постыдно. Он был старшим аудитором Бюро внутреннего контроля, человеком с весом, репутацией и холодной головой. Но взгляд, вопреки воле, продолжал блуждать в полумраке — и не только в поисках чёрно-алого мундира. Где-то на периферии сознания, помимо этого желания, жило другое ожидание: белая прядь, падающая на лоб, — его собственное отражение, только в другом теле. Брат. Он видел, как Ари ушла больше часа назад, и Ясуо тенью за ней. Тогда Йонэ решил, что тот не вернётся. Как он вообще здесь оказался? Ясуо ненавидел эти приёмы куда сильнее, чем Йонэ: улыбки, не касающиеся глаз, разговоры, не несущие смысла, жестокость, которую никто не называл жестокостью. Его терпение заканчивалось там, где начиналась политика. Но если он вернётся? От этой мысли внутри Йонэ сжалось что-то липкое и холодное, не вполне похожее на тревогу. Если Шида Каин всё ещё бродит где-то в зале и если Ясуо вернётся… сама возможность того, что они окажутся в этом пространстве, в это время, в этой расслабленной, опасной атмосфере, вызывала у Йонэ почти животное беспокойство. Он не мог объяснить его природу. Не то чтобы они могли столкнуться лбами… Ясуо не имел никаких отношений с Каином, а Каину не было дела до телохранителя поп-певицы. Но мысль о том, что они оба здесь, движутся по одним и тем же затемнённым углам, превращала пол под ногами в зыбкую почву. Он знал, что это паранойя, но чувство не проходило. А затем… Копна белых волос. Точно как у него самого. Ясуо. Всё-таки вернулся. Когда?.. Сердце Йонэ пропустило удар, а затем забилось чаще. Он провожал брата взглядом, пока тот двигался сквозь поредевшую толпу, не замечая, как на лоб ложится глубокая складка. Пиджак Ясуо был распахнут, рубашка расстёгнута на пару пуговиц, а его обычно безупречная выправка ослабла — алкоголь, и судя по всему выпито было немало. Он уселся в окружение чиновников средней руки, тех самых мелких винтиков имперской машины, что вечно трутся у подножия власти и готовы лизать руки любому, кто способен даровать им хоть крупицу влияния. Все они были пьяны: лица горели румянцем, смех звенел слишком громко, а руки… Руки блуждали. У Йонэ свело скулы. Один из них — толстяк с влажным лбом и подобострастной улыбкой, — положил ладонь на талию Ясуо; пальцы другого, сухопарого, с острым, крысиным лицом, порхали над его коленом. А Ясуо… усмехался. Сидел, откинувшись на спинку, с ленивым, скучающим выражением, словно происходящее было для него всего лишь забавным фарсом. Он что-то сказал, и толстяк заржал, а затем Йонэ увидел, как рука Ясуо поднялась и совершенно непринуждённо легла на его плечо. Накрыло холодом… Страх? Ревность? Йонэ не мог отличить одно от другого, и это раздражало его больше всего. Всё неправильно. Ясуо не был таким человеком. Рисковым — да, импульсивным — безусловно, он обладал даром разрушать себя с таким изяществом, что это едва не граничило с искусством. Но он не был беспечным, не был глупцом… не настолько глупцом. Ясуо знал этот мир не хуже Йонэ, знал, какие твари выползают из щелей имперской власти, когда гаснет свет, знал цену одному неосторожному движению. Если только… Мысли Йонэ устремились в более тёмные, опасные воды. Если только Ясуо не играл в какую-то игру. Если только за этим безрассудством не стояло плана, схемы, любой похожей глупости. Его брат всегда был хитрее, чем казался. У него был дар (или проклятие) находить бреши в любой системе. Может быть, это была — Йонэ невесело хмыкнул — операция. Может быть, он собирал информацию, создавал рычаги, втирался в доверие к тем, кого иначе никогда бы не подпустил к себе на расстояние вытянутой руки. Зачем — иной вопрос. Может быть, он знал, что делает. Или, возможно… Ясуо опоили. Может быть, в вино что-то подмешали? А может он наслаждался?.. Желудок Йонэ внезапно скрутило. Они не общались почти три месяца — приличный срок, чтобы любая порча смогла пустить корни. Осесть в Ясуо, сделать из него ещё одного обитателя этих полуночных игр, не жертву, а участника. Мысль была мерзкой, цепкой, и Йонэ с усилием стряхнул её, как насекомое с рукава. Слишком легко, слишком удобно. Ясуо был многим, но не этим. Что бы там ни происходило, этому следовало прекратиться. Йонэ поднялся и двинулся к ним, белоснежный костюм предупреждающе горел в полумраке. Когда он приблизился, голоса стихли. Рука толстяка расслабилась на талии Ясуо, пальцы тощего замерли на его колене. Они узнали мундир, ранг и вселяющую трепет власть, которая шла с ними в комплекте. Чиновники всегда боялись аудиторов. Слишком много скелетов в шкафу и грязных секретов, что могли всплыть при одном правильно заданном вопросе. — Господа, — голос Йонэ звенел льдом. — Надеюсь, я не помешал вашей беседе? Толстяк кашлянул, и его лицо, без того красное, залилось ещё более тёмным, некрасивым багрянцем. — Что вы, старший аудитор. Мы просто… выпиваем. — Ну конечно, — взгляд Йонэ прошёлся по лицам, задерживаясь на каждом ровно настолько, чтобы они почувствовали себя неуютно. Тощий наконец убрал руку с колена Ясуо и с подозрительной поспешностью уткнулся в бокал. — Уверен, вы не станете возражать, если я попрошу оставить нас с коллегой наедине? Служебная необходимость. Он не сказал «брат». В этих стенах это слово было оружием, которое могли обратить против него. Пусть гадают, кто они друг другу, пусть сочиняют и сплетничают. Грязные рты и умы не имели значения. Чиновники переглянулись и, явно обрадованные возможностью сбежать, разбрелись в полумрак. Ясуо не двинулся с места. Он сидел, глядя на брата в упор, в его глазах горел тот самый дерзкий огонёк, который Йонэ знал с детства. — Служебная необходимость? — пьяно протянул он, смакуя каждое слово. — Так мы это теперь называем? — Мы называем это так, чтобы вытащить тебя отсюда, пока ты не влип в историю, — отрезал Йонэ, его голос стал низким и колючим. Он схватил его за пиджак, пальцы впились в жёсткий лацкан. — Вставай. Живо. Ясуо рывком поднялся, и его тут же повело в сторону. Алкоголь сделал своё дело. Йонэ рефлекторно подхватил его, рука обвила талию, притягивая ближе и удерживая. Тело Ясуо прижалось к его, горячее, тяжёлое, и Йонэ почуял запах алкоголя, дорогого парфюма и чужой близости. — Тихо, — процедил он сквозь зубы, чувствуя, как мышцы спины сводит от напряжения. — Сколько ты выпил? — Недостаточно, — выдохнул Ясуо, и его голова, точно он разом потерял все силы, упала на плечо Йонэ. — Определённо недостаточно. Йонэ подтянул брата выше и, чуть не неся его, двинулся прочь, — прочь от алькова, прочь от этой дурацкой музыки и чужого внимания. Коридор был темнее и тише, в нём были слышны лишь их шаги и дыхание. Он искал место без лишних глаз и ушей, где Ясуо не будет выставлять себя на посмешище. Он нашёл безлюдный закуток у запасного выхода и прислонил Ясуо к стене. Его глаза были полуприкрыты, усмешка почти сползла с лица, уступая место незнакомому измождённому выражению. — Ясуо, — он звучал строго. — Посмотри на меня. Ясуо моргнул, фокусируясь, и его взгляд нашёл взгляд Йонэ. В нём всё еще тлел вызов. — Тебя накачали? Вы курили? Они предлагали какую-нибудь дрянь? Он фыркнул. — Нет. Никакой дряни не было, только… алкоголь. Много. Хороший, кстати. Имперский винтаж. Бутылка стоит дороже, чем большинство людей на окраинах зарабатывает за год. — Тогда какого дьявола ты творил? — Йонэ не сдержался, голос сорвался вверх. — Ты позволял им лапать тебя. Ты сидел там и улыбался, как будто— — Как будто что? — перебил Ясуо, и в его тоне прорезалась неожиданная резкость. — Как будто мне нравилось? А мне и нравилось. Мне было отлично. Эти «хищники», которых ты так боишься, аудитор? Они безобидные идиоты. Если бы один из них попробовал зайти дальше, я бы вбил ему зубы в глотку, — он криво и пусто усмехнулся. — Я всё держал под контролем. Я всегда… всё держу… — Ты был пьян. — Я развлекался. — Ты напрашивался на неприятности! Ясуо оттолкнулся от стены, его качнуло. — А ты следил за мной. Как всегда. Чёрт, даже сегодня, когда должен был заниматься своими важными делами — что бы это ни было— — Я не следил за тобой, — «А вот ты за мной — да». — Врёшь. Я чувствовал тебя. Весь вечер. Твои маленькие взгляды и хмурые гримасы. Ты не перестанешь смотреть на меня, даже если от этого будет зависеть твоя жизнь. Йонэ открыл рот. И закрыл. — Это не… — начал он и осекся. — Это неважно. Важно то, что ты вёл себя безрассудно. Ты подвергал себя опасности. Вызов, который держался на лице Ясуо весь вечер, осыпался, обнажая что-то уязвимое и почти детское. — Да какое тебе дело, Йонэ? Я больше не твоя ответственность, не твоя забота. Так зачем ты продолжаешь бежать ко мне? Йонэ почувствовал, как слова задели его, но не позволил этому разрастись. — Потому что ты не перестал быть моим младшим братом, — ответил он ровно, игнорируя внезапное желание сначала врезать ему, а затем обнять. Ясуо снова усмехнулся, но в этой усмешке не было ни язвительности, ни горечи. — А, да. Твой брат, точно… Наша мать так не— Он попытался протиснуться мимо Йонэ, и побрести к выходу, но ноги снова подвели. Йонэ подхватил его быстрее, чем успел подумать, на этот раз крепче. — Я отвезу тебя домой. — Домой, — повторил Ясуо с горьким смешком. — Где это — дом? Империя? Армада Локуса? Снятая втридорога квартира, где я могу пить в одиночестве и таращиться на стены, пока не вырублюсь? Йонэ не ответил. Он боролся с весом брата и с тем, что поднималось внутри, — много чувств, много лет, много невысказанного. — Я не… я не ребёнок, Йонэ. Я могу позаботиться о себе сам. — Тогда почему не заботишься? Ясуо молчал, и тишина тянулась бесконечно долго, пока он наконец не выдохнул: — Потому что устал. До чёртиков устал. От всего этого. От жизни. От того, что я постоянно один. Сердце Йонэ сжалось, но он не дёрнул и мускулом на лице. Они добрались до запасного выхода в служебном коридоре. Йонэ толкнул дверь, и прохладный ночной воздух окутал их, принося с собой близкий гул города. Звёзды не светили, скрытые за сиянием бесконечных огней Армады. Он усадил Ясуо на каменный фасад дворца и сказал, отвернув лицо: — Ты не один. И никогда не был. Уголок губ Ясуо дёрнулся вверх. — Конечно… Ты всегда был рядом. Смотрел. Оценивал. Осуждал, — он приоткрыл глаза. — Но это не то же самое, что быть с кем-то по-настоящему. Йонэ замер. В горле пересохло, и слова, которые он хотел сказать, застряли глубоко внутри. Все эти годы, все попытки защитить, уберечь, направить — все они казались сейчас пустыми. — Не смей, Йонэ, — Ясуо вдруг стал грубым. — Не смей говорить, что ты понимаешь. Ты не понимаешь. Ты никогда не понимал, каково это — быть тем, кто никуда не вписывается. Тем, кого всегда слишком много или слишком мало. — Ясуо… — Вот бы ты хоть раз перестал притворяться. Перестал прятаться за своей работой. Перестал… делать то, что ты делаешь с ординалом. Кровь отлила от лица Йонэ. — Ты не знаешь, о чём говоришь. — Знаю, — рука Ясуо взметнулась и с силой сжала его запястье. — Я не слепой. И я не идиот. — Ты пьян и ты не соображаешь… — Соображаю. Вокруг нас гнилая, продажная империя, которая жрёт людей и выплёвывает их кости. А ты носишь её форму, ходишь по её залам и кланяешься ее господам. Я видел твоего ординала. Он хуже всех вместе взятых. Имперский пёс. А ты… ты хочешь лечь под него? Хочешь… Йонэ резко выдернул руку. Взгляд, которым он окинул брата, был ясным, колючим — тем самым, каким он смотрел на проштрафившихся подчинённых. В нём читалась и злость, и тревога, и страх за то, что Ясуо только что сказал. Прямо здесь, на задворках Императорского дворца, где каждая стена могла иметь уши. — Ты не соображаешь, — повторил он, его голос был тихим, но жёстким. — Ты понятия не имеешь, что ты только что сказал. И где ты это сказал. Ясуо открыл рот, чтобы ответить, но Йонэ уже отвернулся. Он вытащил коммуникатор и вызвал беспилотное такси, пальцы двигались механически. — Мы едем домой. Сейчас. Ясуо закрыл глаза и, то ли осознав глупость, то ли так быстро сдавшись, пробормотал: — Пф… как скажешь, брат. Коммуникатор мягко пискнул, и голосовой помощник сообщил, что такси прибудет через восемь минут. Йонэ убрал устройство в карман и пристроился на фасаде рядом с братом, запрокинув голову к небу. Вот бы разглядеть звёзды сквозь плотную пелену искусственного света, которым Армада Локуса застилала свои ночи… Этот вечер давил на плечи неподъёмным грузом: официальная часть приёма, скользкие слова Каина, пьяная откровенность Ясуо, а над всем этим — бесконечный, безжалостный механизм Империи. Он был вымотан до предела. До хруста в костях, до тупой боли в груди. Где-то там, за этим фасадом из стекла и золота, Каин мог ждать его. Или он ушёл часы назад. Или сейчас стоял у одного из панорамных окон и смотрел вниз, на крошечную фигуру у чёрного входа, и его тёмные глаза не упускали ни одного движения. Йонэ не знал. И не хотел знать. К чёрту. К чёрту ординала и его приманки. К чёрту Демаксию и её бесконечные требования. К чёрту эту ночь — и всё, что она принесла с собой. Йонэ опустил руку в карман брюк, под безупречную линию мундира, и нащупал металлический футляр. Щелчок — и крышка откинулась, открывая ряд стройных бумажных сигарет. Они были реликвией, пережитком минувших веков и иных планет. Бумага была тёмной, почти обсидиановой, а сами сигареты — тонкими, изящными, несоразмерно хрупкими по сравнению с теми, что напоминали Йонэ о детстве. Его отец курил другие, белые, толстые, без фильтра, и их запах, терпкий и чуть сладковатый, задерживался в кабинете поместья ещё долго после того, как сам хозяин покидал комнату. Йонэ помнил, как отец зажимал бумагу между тонкими губами, и всполох огня на мгновение освещал его лицо — резкие скулы, глубокие тени, глаза, точно такие же, как его собственные. Он выхватил одну подушечками пальцев и поднёс к губам, бумага была сухой, чуть шершавой на ощупь. Зажигалка, всегда лежавшая в том же кармане, была изящной вещицей: полированное серебро и вставка из кристалла сжатой оры — подарок от коллеги из другого сектора много лет назад. Он щёлкнул раз, другой — и тонкий, ровный язычок пламени вырвался наружу, осветив его пальцы. Йонэ прикрыл его ладонью, ограждая от слабого ветра, и поднёс к кончику сигареты. Бумага вспыхнула, тлеющий краешек засветился оранжевым, и Йонэ глубоко затянулся. Дым был резким, горьковатым, с лёгкой древесной нотой. Он заполнил лёгкие, оседая внутри — не облегчением, но чем-то, что вполне могло сойти за него. Рядом с ним Ясуо шевельнулся. Его голова приподнялась с плеча Йонэ, и мутные глаза с трудом сфокусировались на тлеющем кончике сигареты. — Мм… — выдохнул он, звук был глухим, почти жалобным. — Дай одну. Йонэ выпустил дым в ночь, глядя, как он тает в прохладном воздухе. — Примешь сигарету от того, кто служит так ненавистной тобою системе? — Ага, — Ясуо шарил рукой по груди Йонэ, пытаясь достать футляр. — Дай. Не будь скотиной. Йонэ стоило отказать. Состояние Ясуо не позволяло ему даже стоять, не то что курить. Но это пьяное, капризное требование вдруг напомнило ему упрямый детский голосок, с которым Ясуо когда-то выпрашивал внимание, игрушки, время, уверенный, что брат не сможет ему отказать. Йонэ не мог тогда. Не смог и сейчас. Он выдохнул, вытащил из футляра новую сигарету и поднёс к лицу Ясуо. Бумага коснулась нижней губы, и тот послушно приоткрыл рот, принимая её. Йонэ зажал свою между губами и, повернув голову, медленно, с какой-то осторожной нежностью коснулся тлеющим кончиком незажжённой сигареты. Они замерли так на мгновение. Бумага на сигарете Ясуо занялась, сначала тускло, затем разгораясь до уверенного уголька. Йонэ отвёл руку и затянулся, краем глаза наблюдая, как брат делает то же самое. Грудь Ясуо поднялась, он глубоко, с наслаждением вдохнул, задержал дым на пару секунд, а затем медленно выдохнул. — Спасибо, — едва разборчиво выдал он, снова откидывая голову на плечо брата. Тот промолчал. Ночь раскинулась вокруг них, густая и холодная. Гул города звучал как колыбельная, Йонэ закрыл глаза и позволил себе просто чувствовать. Чужое тепло, вес и просто сам факт того, что они сейчас вместе делят сигареты в темноте. Такси прибудет через несколько минут. И тогда он снова должен будет думать, решать, действовать. Но пока только тишина держала их обоих в своём объятии. Такси запаздывало. Йонэ снова проверил коммуникатор, экран тускло светился в темноте. Восемь минут превратились в двенадцать, а статус прибытия сменился на «задерживается» без единого пояснения. Он тихо выдохнул, убрал устройство обратно и откинул голову, прислонившись затылком к холодному камню дворцовой стены. Ясуо совсем обмяк, навалившись сверху, его дыхание стало ровным, глубоким, почти сонным. Сигарета догорела до фильтра, и тлеющий кончик опасно мерцал в считанных миллиметрах от кожи. Йонэ вытащил окурок из ослабевшей хватки брата, бросил на землю и раздавил каблуком. Теперь не забыть подобрать и донести до урны… — Мм, — Ясуо пошевелился, его щека коснулась шеи Йонэ. — Я не докурил. — Ты бы обжёгся. — Плевать. Йонэ выдохнул, поднимая лицо с закрытыми глазами в пустоту над головой. Его сигарета давно догорела до конца, остывший окурок валялся на земле у ног. Ясуо заёрзал, его холодный нос уткнулся в горячую кожу брата. — Мерзость. Йонэ приоткрыл один глаз. — Что? — «Вечеринка», — слова неохотно покидали губы Ясуо. — Все эти… улыбки. Смех. Прикосновения. Меня тошнит. Йонэ не сдержал короткого, сухого смешка, дёрнув плечом. — И это говорит тот, кто меньше часа назад чуть ли не в голос кричал, как ему хорошо? Ясуо молчал долгую минуту, и Йонэ уже подумал, что тот уснул, но: — Хотел поближе посмотреть… каково это. — Каково что? — Твой мир. — Разве не видел? Пальцы Ясуо нашарили пуговицы мундира Йонэ и сжали с такой неожиданной силой, что стало боязно: вдруг оторвет? — Хотел увидеть твоих важных людей. Твои игры. Хотел… знать, зачем ты там. Почему не уходишь. У Йонэ сжалось горло. Хотелось одновременно отругать, как в детстве, и покачать головой: он искал ответы совсем не там. — И что ты увидел? — Смертная скука. И грязь. Все эти руки… взгляды, от которых хочется содрать кожу. Как ты… как ты вообще это терпишь? Йонэ позволил себе сухо улыбнуться, хотя не испытывал ни веселья, ни злорадства. — Ну, обычно я не провожу время в окружении мелких чиновников, как ты сегодня. У меня стандарты чуть выше. Ясуо издал звук, похожий одновременно на смех и стон. Йонэ точно знал, о ком тот подумал. — Поздравить? Он уставился на невидимые звёзды. В груди саднило. Было в этом нечто нелепое и болезненно прекрасное — Ясуо, всегда такой гордый, нелюдимый и непозволительно взрослый для таких глупостей, вытерпел целый вечер в этом гадюшнике имперской элиты только для того, чтобы понять, через что его брат условно проходит каждый день. На самом же деле он бы и часа не выдержал, прикоснись он к той лжи, в которой Йонэ существовал долгие годы. — Ты дурак, — сказал он, и в тоне его не было ни капли злости. — Наверное, — согласился Ясуо. — Определённо. Йонэ позволил тишине снова опуститься, его рука легла на руку Ясуо. Тепло его тела было опорой, якорем — единственной реальной вещью в этой бесконечной, выматывающей ночи. Он поймал себя на том, что возвращается к вопросу, который грыз его часть вечера, тот самый, который он был слишком горд, чтобы задать вслух. — Как ты можешь чувствовать себя одиноким? — сказал Йонэ, голос его был едва громче шёпота. — У тебя ведь есть… Ари. Ясуо сдавленно промычал: — Ари не… мы не… — Не что? — Не вместе, — выдохнул он, слово вышло невнятным, проглоченным. — Я её телохранитель, только и всего. Йонэ нахмурился. — Ты остался с ней дольше, чем с любым другим клиентом. И я видел, как она на тебя смотрит. — Она хорошо платит, — голос Ясуо был ровным, отстранённым. — Очень хорошо. И я… удобен. Слово легло между ними. Йонэ почувствовал вспышку чего-то — гнева, возможно, или горечи — от мысли, что Ари могла так небрежно обходиться с сердцем его брата. И, возможно, виной всему была эта ночь — дым, темнота и тяжесть чувств, которые он так долго подавлял, — но Йонэ поздно осознал, что говорит прежде, чем думает. — Мгм… И сколько раз вы уже переспали? Слова вырвались раньше, чем он успел остановится, и кровь тут же прилила к ушам. Что на него нашло? Это было грубо, по-детски, совершенно… Он уже открыл рот, чтобы извиниться, перевести разговор, — Но голова Ясуо приподнялась с его плеча, и Йонэ увидел, как мутные глаза брата сфокусировались на нём с острой ясностью. — А сколько раз ты сосал этому ординалу? В его кабинете. Под его роскошным столом. Сколько? Сердце остановилось на мгновение, а затем взорвалось бешеным ритмом, но Йонэ выдержал взгляд. В его глазах не было ни шока, ни обиды — только холодная, усталая злость. — Оставь это. Я не сплю с ним, Ясуо. Не спал и не буду. Но это не твоё дело… и, то, что происходит между вами с— — Не увиливай, — Ясуо перебил его. — Я не— — Тогда объясни. Почему ты остаёшься? Почему ты позволяешь им делать это с тобой? Империи и этим… змеям в блестящих мундирах? Йонэ открыл рот, чтобы ответить, но Ясуо не закончил. Его голос упал, стал тише. — Если бы ты хотя бы спал с ним… Если бы он давал тебе хоть что-то, кроме пустоты… я бы понял. Я бы попытался. Но ты даже этого не получаешь. Ты просто позволяешь им пользоваться тобой. Ради ничего. Йонэ молчал. Просто сидел, глядя в темноту, и ждал, когда жар спора сам растворится в ночи. Он не мог объяснить Ясуо того, что не мог объяснить даже себе. И вот, наконец, голова брата снова упала ему на плечо, и тот пробормотал: — Забудь. Просто… забудь. Я пьян. Я не знаю, что говорю. Где-то вдалеке, не нарушая тишины, приближалось такси. Поездка прошла как в тумане — размытые огни за окнами, ровный гул двигателей, мягкое покачивание на поворотах. Ясуо уснул почти сразу, его голова откинулась на стекло, дыхание выровнялось, стало медленным и спокойным. Йонэ сидел рядом, глядя на проплывающие мимо улицы Армады. В голове его кружился бесконечный водоворот всего, что случилось сегодня, и через несколько минут он, не выдержав, закрыл глаза, чувствуя, как под веками пульсирует тупая боль. Где-то на середине пути, когда такси бесшумно скользило по сияющим артериям верхнего города, Йонэ принял решение. Он потянулся вперёд, коснулся экрана маршрута и изменил пункт назначения. Квартира Ясуо, куда они направлялись изначально — та, где тот проснулся бы через несколько часов растерянным и разбитым, — больше не была их целью. Вместо этого он перенаправил такси в свою личную квартиру, расположенную дальше от центра, в элитном жилом комплексе для высших чинов, где стёкла были тонированными, а безопасность абсолютной. Почему? Ответа не было. Даже сам Йонэ не мог объяснить, что руководило им в этот момент. Может, потому что он не мог вынести мысли о Ясуо, который откроет глаза в пустой комнате. Может быть, потому что хотел оставить брата рядом — ещё на час, ещё на два, пока ночь не закончится. Может быть, потому что был слишком измотан, чтобы думать рационально. Такси бесшумно проскользнуло сквозь ворота комплекса, и невидимые лучи безопасности прошли сквозь обшивку. Охранники в будке выглядели одинаково — глухие комбинезоны, непроницаемые визоры, идеальная неподвижность. Киборги, возможно, или что-то еще более далёкое от человеческой расы. Йонэ никогда не видел их лиц, никогда не задавался вопросом, есть ли под этими костюмами живые создания. Ему было всё равно. Он подался вперёд, когда такси остановилось, окно опустилось, открывая его лицо сканеру. Короткий сигнал подтвердил личность, и модулированный, лишённый интонаций голос охранника обратился к нему. — Аудитор Йонэ. У вас гость. Подтвердите. — Мой брат. Он останется у меня на ночь. Визор охранника повернулся к обмякшей фигуре Ясуо, и Йонэ услышал тихое жужжание сканирующих систем. Они анализировали биометрию, проверяли личность, искали любые потенциальные угрозы. Йонэ чувствовал, как от чего-то сжимается челюсть, но он молчал — спорить с системой было бесполезно. — Личность подтверждена. Зафиксировано оружие. Пожалуйста, извлеките, предоставьте и подпишите квитанцию о временном хранении. Йонэ вздохнул и повернулся к брату, приподняв ткань пиджака. Пальцы скользнули под ткань и нащупали знакомый контур. Сняв короткие ножны с креплений, он протянул клинок охраннику. Следом из будки выдвинулась сенсорная панель, и Йонэ приложил к ней большой палец — короткий сигнал, подтверждение ДНК, и система приняла его идентификацию. Оружие, изъятое у Ясуо, — изогнутый как коготь клинок из метеоритного сплава с рукоятью в тёмной коже, — было отслежено и помещено в изолированный отсек. Йонэ заметил регистрационные номера и почувствовал привычный укол беспокойства. Клинок был оформлен не на Ясуо. Он был выдан через кого-то другого, вероятно, по корпоративному контракту с теми, через кого он сотрудничал с Ари. Стандартная процедура. Но Йонэ всё равно ощутил, как внутри шевельнулось что-то тёмное. Этот мир, в который он сам был погружён до макушки, касался и его брата, опутывал его теми же нитями. Охранник кивнул, визор блеснул в темноте. — Доступ разрешен. Можете проезжать. Такси двинулось вперёд, скользя по безупречно чистым, пустынным улицам комплекса. Здания здесь были высокими и гладкими, их стеклянные фасады мягко переливались в искусственном свете, создавая иллюзию вечного дня. Квартира Йонэ находилась на верхнем этаже одной из самых высоких башен — пентхаус с панорамными окнами, из которых открывался вид на бесконечное море огней Армады Локуса, и всеми мыслимыми удобствами, которые могла предложить Империя. Он помог Ясуо вылезти из такси, взвалив весь его вес на свои собственные плечи. Тот был едва ли в сознании, пока его озабоченно полунесли через холл и заталкивали в лифт. Подъем прошёл в тишине. Только мягкое гудение механизмов и их собственное дыхание. Йонэ смотрел на светящиеся табло этажей, но не видел цифр. Его рука держала Ясуо, его плечо чувствовало тяжесть чужой головы, его кожа ощущала дыхание — единственное живое тепло в этом стерильном пространстве. — Добро пожаловать, Йонэ. Голос ИИ был мягким и нежным. Тёплый женский тембр наполнил квартиру, когда дверь открылась. Свет включился автоматически, открывая элегантное, но безликое пространство — качественная мебель, гладкие поверхности и ни единой личной вещи на виду. Квартира была скорее демонстрацией богатства, чем домом. Йонэ скинул ботинки у двери и, опустившись на корточки, стянул обувь с Ясуо. Туфли брата были стильными, дорогими и совершенно непрактичными для чего-либо, кроме официальных мероприятий. — Давай, — сказал Йонэ, снова закидывая его руку себе на плечо. — Немного осталось. Спальня находилась в конце короткого коридора — комната, слишком большая для одинокого человека, с кроватью, которая занимала едва не всё пространство. Тёмные простыни, мягкие подушки, идеальный порядок. Второй спальни не было, да и не зачем. Йонэ никогда никого сюда не приводил. Он почти и не спал дома, а когда бывал, то просыпался в пустоте этой огромной постели один. Он опустил Ясуо на кровать и выпрямился, глядя на растрёпанную фигуру, распластавшуюся на его простынях. Пиджак. Ремни. Снаряжение. Йонэ вздохнул и принялся за дело. Расстегнул пиджак Ясуо, стянул его с плеч и отбросил в сторону, затем настала очередь ремней — кожа и металл, застёжки, предназначенные для крепления оружия и других скрытых приспособлений. Йонэ расстегнул их с механической точностью, его пальцы двигались быстро, бездумно, — привычка, оставшаяся с тех времён, когда он сам носил подобное снаряжение каждый день. Наконец, добрался до рубашки. Пальцы замерли на пуговицах, но спустя мгновение он расстегнул её, медленно, неохотно. Ткань разошлась, открывая позолоченную кожу. Грудь Ясуо поднималась и опускалась, ровно и спокойно, и в этом не было ничего, что требовало бы внимания Йонэ. Он расстегнул ремень брюк, рывком схватившись за бляшку, и… К чёрту. Йонэ резко натянул на него одеяло, укрывая до самого подбородка и пряча всё, что только что открыл. Пусть спит так, как есть. Ясуо заворочался, издав глухой стон. Йонэ перевернул его на спину, устроив так, чтобы тот не свалился, и тяжело опустился на край кровати. Тело ломило от усталости. Час назад Ясуо прижимался к его боку на холодном камне, и его тепло казалось единственной реальной вещью в этом мире. Теперь он лежал здесь, беспомощный, доверчивый, абсолютно уязвимый, и Йонэ чувствовал, как внутри него что-то тянет и ноет. Он хотел встать, уйти в гостиную, рухнуть на диван и не думать ни о чём. Он почти сделал это, но чужие руки внезапно обхватили его за талию. Йонэ вздрогнул, его ладони рефлекторно сжали запястья Ясуо. — Ты что де— Но тот сам не осознавал, что делал. Он пробормотал что-то неразборчивое и, вложив весь свой пьяный вес и силу, потянул вниз. Йонэ упал на простынь, спиной к груди Ясуо, и руки брата тут же сомкнулись крепче, сжавшись, как стальные обручи. — Ясуо, — выдохнул Йонэ сквозь зубы, пытаясь освободиться. — Отпусти. Тишина. Только дыхание, тёплое и ровное, касалось его шеи, ниже… Нос Ясуо уткнулся в плечо, затем, неприятно, между лопаток. Было неудобно. Вес, хватка, чужие конечности… Нужно было приложить чуть больше усилия и вырваться. Поток проклятий, сожалений и холодных доводов захлестнул его сознание. А затем, так же внезапно, как и нахлынуло, сопротивление угасло. Йонэ выдохнул — долго, медленно — и позволил телу обмякнуть. Не осталось сил сопротивляться. Не осталось воли бороться. Он закрыл глаза, и его угрюмое молчание было единственным протестом, на который он был способен. Ноги Ясуо переплелись с его ногами, тело прижалось к телу так плотно, что Йонэ чувствовал каждое его очертание и то, как бьётся сердце, — через ткань рубашки, через кожу, через всю ту пустоту, которую он носил в себе годами. Тепло просачивалось в него, стирая границы, которые он так долго охранял. Завтра всё это будет иметь значение. Завтра наступит неловкость и стыд. Завтра ему придётся встать раньше Ясуо, выскользнуть из этих рук до того, как брат откроет глаза и осознает, что произошло. Завтра будут объяснения и отрицания. И кропотливое, болезненное восстановление стен, которым он только что позволил рухнуть. Сон медленно подбирался к нему, мягкий и тёмный, как бархат, затягивая в свою глубину. Йонэ уже почти провалился в него, почти освободился от мыслей и тревог, от всего, что держало его на грани, и — — Йон… Тихо, едва слышно. Глаза Йонэ приоткрылись, брови сошлись к переносице. — М?.. Тишина. Затем снова шёпот: — Йонэ… Он издал тихий, недовольный звук, его речь сорвалась на хриплый шёпот. — Что? — Я люблю тебя, — пауза. — Не бросай меня. И затем — ничего. Только густая тишина. Йонэ лежал неподвижно, чувствуя, как сердце колотится в груди, как мысли превращаются в белый шум. Он не нашёл в себе и слова. Но и не попытался отстраниться. ** Йонэ сидел на краю кровати, спиной к всё ещё спящему брату, методично переодеваясь из вчерашнего парадного костюма. Белоснежный мундир с золотой оторочкой был аккуратно повешен в шкаф. Жилет и брюки сложены и убраны для чистки. Пришла очередь повседневной рабочей одежды: простого тёмного кардигана поверх рубашки с накрахмаленным воротником. Практично и неприметно. Он проснулся полтора часа назад без будильника — его внутренние часы были столь же точны, как и всегда. Утро было серым и тихим, свет сочился сквозь панорамные окна, заливая комнату приглушённым сиянием. Несколько мгновений Йонэ лежал неподвижно, чувствуя тепло прижимавшегося к его спине тела, а затем бесшумно выскользнул из постели и вернулся к привычному порядку вещей. Быстрый душ. Простой завтрак — только кофе и тост, съеденные стоя у кухонного островка, пока он просматривал расписание на день на коммуникаторе. Он оставил порцию и для Ясуо, убрав её в термостат. Сейчас Йонэ застёгивал последние пуговицы кардигана под горлом. Позади него кровать была в хаосе — тёмные простыни сбились в комья, покрывало сползло на пол, подушки разъехались. Ясуо, видимо, отвернулся глубокой ночью, освободив Йонэ из своих рук, и теперь спал на животе, раскинувшись, одеяло сбилось под ним бесформенной грудой. На нём остались только трусы, рано утром Йонэ всё-таки снял с него рубашку и брюки, расправил и сложил шов к шву в аккуратную стопку на комоде. Единственное, что он не сделал, — не постирал их и не погладил. Это было бы слишком даже для его одержимости порядком. Йонэ поправил брюки, застегнул ремень и манжеты, осязая, как привычный порядок возвращается в его жизнь. Утро казалось на удивление приятным. Пара часов сна каким-то чудом смыли все спутанные мысли и тревоги прошедшего вечера. Гала-приём казался событием далёкого прошлого, хаос афтепати — блекнущим воспоминанием. Йонэ чувствовал себя более сосредоточенным, чем в последние дни, его разум был острым и непоколебимым. Он уже собрался разбудить Ясуо, когда услышал, как брат зашевелился. Йонэ не обернулся. Шелест ткани, тяжёлый вздох, низкий, сдавленный стон — звуки человека, медленно вкатывающегося из беспамятства в похмелье. — Мм… — его голос был хриплым, точно простуженным. — Где… — В моей квартире. Ты был не в состоянии добраться до дома в одиночку. Прежде чем Ясуо успел сообразить ответ, Йонэ взял стакан с водой, который поставил на тумбочку раньше. Маленький, продуманный жест, который он приготовил задолго до того, как Ясуо подал первые признаки жизни. Он слегка повернулся, протягивая стакан. — Пей. Ясуо принял его дрожащими, неуклюжими пальцами, сделал долгий жадный глоток, и затем еще один, осушая половину за раз. — Спасибо. Йонэ забрал стакан, поставил его обратно на тумбочку. — На кухне найдёшь ещё. В комнате повисла тишина, нарушаемая только шуршанием простыней — Ясуо поднимался на локтях, пытаясь сесть. Йонэ хорошо представлял эту картину: его брат, растрёпанные белые волосы и мутный взгляд, медленно осознающий ситуацию. — Твоя квартира… Вот как. — Попробуй звучать чуть более воодушевлённо. Я приготовил тебе завтрак. — Завтрак? — переспросил Ясуо с явным скепсисом. — Который час? — Достаточно рано и достаточно поздно. Свежий кофе тоже на кухне. — Терпеть не могу, но он мне нужен, — снова шелест ткани, снова попытка сесть прямо, — Что случилось ночью? Я помню приём. Помню, как посадил Ари в машину. А потом… — он замолчал, нахмурившись. — А потом туман. Сплошной туман. Йонэ помолчал мгновение. — Ты напился до состояния, которое можно назвать спектакулярным, — сказал он, его тон был осторожно нейтральным. — Обложился чиновниками средней руки, которые решили, что ты… доступен. Устроил сцену. Я тебя вытащил. Ясуо издал глухой стон, закрыв лицо ладонями. — Чиновников помню. Они были… — Они были стервятниками. — Да. Твоё любимое слово, — пауза. — Я кого-нибудь ударил? — Нет. Ты был на удивление сдержан. Для тебя. — Сдержан, — голос Ясуо был пустым. — Я не уверен, что это комплимент. — Это не комплимент. Ясуо снова застонал, на этот раз глубже. — Мне нужно перед тобой извиниться, да. Йонэ не ответил сразу. Он сидел неподвижно, чувствуя, как взгляд брата прожигает его спину, — Ясуо всегда умел читать его по едва уловимым изменениям в позе, по тому, как долго длилась тишина. — За что именно? — спросил Йонэ, прозвучав намеренно легко, почти беззаботно. — Не знаю. Потому и спрашиваю. Насколько всё было плохо? — Насколько отвратительно ты вёл себя вчера? Ужасно. За спиной раздался самоуничижительный вздох. Ясуо зарылся лицом в комок одеяла. — Так мне… есть за что извиняться?.. Йонэ обдумал вопрос. Перед глазами промелькнули картины прошедшей ночи. — Ты вёл себя не ужаснее, чем обычно. — Это не утешает. Ты слишком спокоен и… я чувствую что-то в твоих паузах. Йонэ, — он стал резче, в нём проснулась знакомая настойчивость. — Я что-то сделал вчера? Натворил? Пальцы Йонэ сжались на коленях. Он мог бы уйти от ответа. Мог бы пошутить, отмахнуться, спрятаться за привычной маской. Но вместо этого услышал свой голос — тихий, ровный, с ноткой намеренной невинности. — Ну… Хочешь извиниться за то, что сказал, что любишь меня? Наступившая тишина была абсолютной. Йонэ остался сидеть неподвижно, спиной к брату, слыша, как дыхание Ясуо сбивается, становится неровным. Он мог представить его лицо — растерянность, медленно перерастающую в ужас, паническую попытку восстановить в памяти события прошлой ночи. — Люблю тебя? — Ясуо говорил настороженно, почти с опаской. — Ну, в смысле, я люблю тебя. Это очевидно. Ты же мой брат. Йонэ промолчал. — Но… — появилась неуверенность. — Я… я лез целоваться? Или что-то в этом роде? Я хотя бы не снимал штаны? Плечи Йонэ дрогнули от тихого смеха, который он не смог сдержать. Он чуть обернулся через плечо, ровно настолько, чтобы увидеть напряжённое, встревоженное выражение лица Ясуо. — Нет, — сказал он тихо. — Ничего такого. Облегчение в голосе Ясуо было почти осязаемым. — То есть ты просто издеваешься. — Я над тобой не издеваюсь, — ответил Йонэ, отворачиваясь обратно к стене. — Но тебе стоит радоваться, что ты ничего не помнишь. — Господи, — Ясуо рухнул обратно на кровать. — Я больше никогда не притронусь к алкоголю. — Ты уже говорил это в прошлый раз. — И в прошлый раз я тоже был совершенно серьёзен. Йонэ позволил себе лёгкую улыбку, хотя алкоголизм брата никогда не был для него поводом для шуток. Утренний свет становился ярче, серый оттенок таял до бледного золота. Где-то внизу часть города просыпалась, огромный механизм запускал свои шестерёнки. Он поднялся с кровати. — На кухне завтрак. В термостате. Мне пора на службу. — На службу, — повторил Ясуо, и в его словах послышалось что-то среднее между изумлением и горькой усмешкой. — После такой яркой ночи. — Кто-то должен поддерживать Империю в рабочем состоянии, — Йонэ без надобности поправил манжеты, сделал шаг и задержался у двери. — Спросишь про своё оружие у охраны на въезде. Пришлось подписать документы на хранение. Ясуо видимо напрягся. — Моё оружие. Которое контрактное? — Которое принадлежит твоему работодателю, я думаю, — бесстрастно поправил его Йонэ. — Да. Оно в сохранности. Зарегистрировано, отслеживается. Заберёшь, когда будешь уходить. — Блять, — речь Ясуо стала резкой, в ней послышалась тревога. — Я должен был вернуть его еще вечером. — Как жаль, — Йонэ говорил ровно, в нёи не было ни сочувствия, ни осуждения. — Но у меня не было выбора. Без этого тебя бы не пропустили. Ясуо провёл рукой по спутанным волосам, его лицо помрачнело. — Мне придётся отчитываться. Они захотят знать, где я был, почему… Ясуо замолчал, и в тишине зазвенело его глухое раздражение. Йонэ чувствовал его за спиной — знакомую, уже привычную тяжесть, возникавшую всякий раз, когда Ясуо оказывался в ловушке своих собственных обязательств. Он уже коснулся ручки, когда: — Чёрт, Йонэ, — голос брата снова остановил его у самого порога. — Погоди. Йонэ не обернулся, но и не ушёл, давая ему время сказать то, что он хотел. — Извини… За всё, что я натворил. За то, что ты вытаскивал меня оттуда. За то, что я был посмешищем. За всё это. Йонэ стоял неподвижно, чувствуя, как слова оседают в тишине, тяжёлые и настоящие. Он знал, как трудно они даются Ясуо. — Посмешищем — да… Но и не катастрофой. Чтобы расхлёбывать последствия катастрофы, нужна целая команда звездолёта. А я всего лишь дотащил тебя на себе до дома. Считай, тебе повезло. — Мне всегда везёт, — в голосе Ясуо послышалась знакомая, почти игривая нотка. — У меня есть старший брат, чтобы вытаскивать меня из дерьма, в которое я сам себя загоняю. — Не рассчитывай на это слишком часто. — Постараюсь. О! И… что бы я ни сказал прошлой ночью и что бы я ни сделал — это было всерьёз. Я могу не помнить, но я никогда не говорю того, чего не чувствую. В груди Йонэ шевельнулось что-то тёплое и колючее одновременно. — Я знаю… Я знаю. — Так что я правда люблю тебя, — он старался звучать нарочито небрежно, но не смог скрыть своей неловкости. — Знаю, я не говорю этого часто. Знаю, что я… бываю невыносимым. Но ты — единственный, кто у меня есть. Йонэ закрыл глаза. Слова проникли в душу, заполняя пустоты, о которых он редко позволял себе думать. Ему хотелось ответить чем-то правильным, чем-то, что могло бы закрыть ту трещину, что пролегла между ними за годы молчания и недосказанности, но… — Знаешь… за последние сутки я слышал слово «люблю» больше, чем за последние пять лет. Оно рискует превратиться в пустой звук. Тишина. А затем голос Ясуо, тихий и серьёзный: — …Уже превращается?.. — Оставайся. Поешь. Выпей кофе. Уйдёшь, когда захочешь сам. — Йонэ… — Я серьёзно, — он перешагнул порог и наконец обернулся. — Отдохни. И, пожалуйста, воздержись от глупостей хотя бы до обеда. — Я ни… — Ты дышишь глупостями. Это твой образ жизни. — Справедливо. Я останусь. Ради твоего кофе. — Хорошо. — Йонэ позволил улыбке открыто тронуть свои губы. — Увидимся позже.
