Трещина

Виктор носит шрам прямо по центру лица. Он еле заметен. Золотая полоска, с волосок, видна только на свету. Блик, рассекающий единое надвое, подчёркивающий все несовершенные асимметричные черты: приспущенное веко левого глаза, острый, косой изгиб верхней губы, родинки, противоположные сразу по двум осям. Джейс рассматривает эту линию — свидетельство последнего из трёх перерождений, — только пока Виктор спит. Потому что если он заметит на себе внимательный взгляд, тут же отвернётся, спрячется глубже в капюшон, и глаза его станут далёкими и пустыми. В них и без того осталось так мало от прежнего огня. Только иногда неоновые всполохи жёлтого или розового мелькают по серебристой глади, на мгновение делая потусторонне красивый взгляд безупречно живым. Виктор думает, что Джейс его боится. Боится, что кожа вот-вот разойдётся в стороны, ровно по предсказанию тонкой линии, и наружу, раздвигая плоть, выйдет железная маска с золотыми подтёками так и не пролитых слёз. Боится, что вращающийся по рунному кругу коготь сожмёт его горло, оторвёт от земли, и он останется висеть в этих тисках, бесполезно дрыгая непослушными ногами до своего последнего хриплого вздоха. Приходится признать, как и всегда, что Виктор прав. Хотя бы отчасти. Когда руна ускорения вышвырнула их в первый раз, в первый незнакомый мир, сотканный из тьмы, дождя и никелевых трещин молнии, так и случилось. Попытка Виктора воззвать к аркейну, чтобы вытащить их из неизвестной дыры, в которой они очутились, запустила превращение. Только собравшееся заново тело оказалось не более, чем оболочкой. Блестящим фантиком для тошнотворного: «Ничего уже нельзя вернуть, Джейс Талис». Они оба действовали на инстинктах. Никто не мог потом сказать, кто напал первым, кто пытался защититься, а кто — убежать. Молот и коготь осветили тьму заряжающимся выстрелом одновременно. Когда в круговороте действий, сложенных только из производных «бей» или «беги», их ладони случайно столкнулись, аркейн ответил на зов. Они оказались в залитой солнцем пустыне, ослепли от яркости белых песков, задохнулись от яростного красного зноя, от паники и истощения. Джейс отрубился сразу же. Когда он пришёл в себя, первое, что он увидел напротив — лицо спящего Виктора. Золотую полоску ровно по его центру, с волосок, видную только под ярким солнцем. Застывшие слёзы на густых слипшихся ресницах. Должно быть, Виктор оттащил их в укрытие за скалами, пока мог ещё поддерживать форму вестника. Он дышал неровно, хватая воздух маленькими жадными глотками сквозь спёкшиеся от обезвоживания губы. Этот загнанный звук и разбудил Джейса. Он увидел, как во сне Виктор хватался руками за грудь, царапал несуществующую там пустоту и звал его по имени. Так он узнал: Виктор тоже боится. Он тоже смотрит на него, пока не спит. Иногда не успевает вовремя отвернуться. Виктор смотрит на отросшую, местами уже скатавшуюся бороду, вечно кровящую корку шрама на нижней губе. Смотрит на ладони, содранные об острый металл рукояти молота, искорёженного магией. На сетку перламутровых шрамов на запястье, оставленных ею же. На диадему собственных отпечатков пальцев, скрытых за слипшимися прядями, что беспорядочно падают на лоб и пересекают подёрнутые поволокой истощения и потерь глаза. «Кто ты?» — слышится во всех этих взглядах. Тревожно скребётся где-то в затылке. Они не сразу понимают, что теперь иногда могут слышать мысли друг друга. Удивительно, как контроль над коллективным разумом фарфоровых трупов и месяцы одиночества, проведённые в самой глубокой апокалиптической заднице всех вероятностей, меняют отношение к голосам в твоей голове. Поначалу они не кажутся им чем-то необычным. Иногда это даже помогает. Иногда он может чувствовать: «Ты не один. Я хочу, чтобы ты был рядом. Я никогда не желал тебе навредить», и это даёт сил двигаться дальше. Иногда Джейс может сказать: «Я не жалею, что остался», и почти поверить в то, что будет услышан. Но иногда всё, что вопит в эхо-камере их черепушек звучит как «лучше бы ты просто дал мне умереть», и он не знает, от кого исходит эта конкретная мысль. Она слишком сильно резонирует между ними обоими. Их кошмары сливаются воедино. Пока он был один, Джейсу постоянно снилось, как у него отгнивает нога. Когда он оказался с рамозженными костями в сыром разломе, он не мог точно знать, что означают цветные разводы на его ранах - волшебное лечение или забавно разукрашенную плесень. Не знал, стоило ли ему отрезать ногу сразу и прижечь культю раскалённым металлом, пока была такая возможность. Такая же гниющая рана теперь мерещится прямо на лбу. Только он чувствует себя в теле Виктора. Именно его тонкие холодные пальцы забираются в шрам прямо по центру лица, раздвигают вспухшую полосу, чьё золото тонет в алом воспалении, и проваливаются в расщелину прямо над переносицей. Она чавкает и сочится янтарной гнилью. Её сладостный терпкий запах забивает нос. Подушечки пальцев натыкаются на ледяной металл под болезненно-горячо пульсирующим, тлеющим мясом. От таких снов они просыпаются одновременно. Виктора всегда рвёт после. Джейс держит его отросшие волосы, путается в них сколотыми ногтями и бессмысленно извиняется, пока тот качает головой, размазывает кислую слюну по губам и дрожащими руками трёт лицо. Кошмары, пришедшие от Виктора, лишены всей этой низменной органики. Джейс не подскакивает после них в холодном поту. Вместо этого они знакомят его с феноменом сонного паралича. Когда он лежит в очередной дыре, в которой они укрылись от стихии или от любопытствующих глаз, когда его наконец накрывает сон, он чувствует, как тело, клетка за клеткой, обращается в пористый белый материал — фарфор, мел, коррозийный металл, костную пыль с золотой крошкой. Он весь рассыпается пеплом и снегом. Медленно. Так мучительно медленно, что слёзы, кажется, успевают кристаллизоваться блестящей высохшей дорожкой на лице. Он становился живой окаменелостью. Виктор начинает трясти его и бить по щекам, когда Джейс уже совсем синеет. Пытается как-то раскрыть сведённую кататонической судорогой челюсть, через которую не может протиснуться даже самый маленький глоток кислорода, оставляет лиловые синяки под скулами. У него не получается. Пальцы соскальзывают с сомкнутой стены зубов, царапают дёсны. Джейс начинает терять зрение. В следующий момент рот ему разжимает металлический коготь. Лезет глубже. Рвёт уздечку нижней губы и дерёт рёбра верхнего нёба. От льющейся изо рта крови, жжения ссадин и жёсткого давления на корень языка спазм гортани, наконец, спадает. Джейс снова может дышать. Ему больно. Коготь, вставший расширителем у самой глотки, продолжает раздвигать его рот, пока он чуть не захлёбывается. Пока у него не хватает сил наконец оттолкнуть его. С механической клешни капает кровью и слюной прямо на лицо. Замыливает левый глаз. Виктор всю оставшуюся ночь не может вернуться в человеческое тело. Это не помогает бояться меньше. На одном из зубов остаётся острый скол, незаметный, но ощутимый. Джейс всё никак не может перестать трогать его языком. Забавно, его тело едва узнаваемо, столько всего изменилось, но покоя не даёт именно эта маленькая деталь. Для того, чтобы использовать телепортацию намеренно, чтобы наконец оказаться где-то, не в заброшенных дебрях или рядом с незнакомыми цивилизациями, говорящими на неизвестных языках, Виктору было необходимо находиться в форме вестника. Джейсу — удерживать раскрытый до гудящего ядра молот, из которого можно было черпать энергию. Она была необходима вся, до последней капли. Полная перезарядка их худших моментов. Руки их должны были быть соединены в месте, где руна оставила свой след. Пока что цепочку не удавалось замкнуть. Виктор терял концентрацию от звука вибрирующего взрывной аномалией оружия. Джейс начинал задыхаться при виде разрывающегося надвое лица. Их руки соскальзывали, не выдерживая жжения и отдачи магии. Их выбрасывало в очередную неизвестность. Для того, чтобы набраться сил для нового рывка, нужно было несколько дней. Если им везло, они оказывались рядом с населённым пунктом, или в плодородном лесу, или хотя бы близко к источнику воды. Если нет - приходилось только надеяться, что магия восстановится в их телах до того, как они рухнут от голода и обезвоживания. Они могли выжить, только используя силы аркейна, а прикоснуться к нему вновь они могли, только работая вместе. Ничего нового, казалось бы, только вот время, когда их тянуло друг к другу магнитом, давно прошло, полюса поменялись, и теперь на любой контакт приходилось пробираться через отталкивающее сопротивление ещё сырых травм и первобытного ужаса. — Я не могу так больше, — хрипит Виктор, когда их выкидывает в этот раз на берег неизвестного северного моря. Озвучивает он свои мысли или ловит его собственные, Джейс не может сказать. Джейс вообще мало что может. В эту попытку в срыве цепочки виноват он. Не удержал молот на последнем скачке энергии. Рукоятка соскочила всего на секунду, но искры заряда успели опалить ногу вестника. Виктор потерял контроль. Сейчас он, переменив облик на человеческий, завалившись на берег, истощённый и раздосадованный, сплёвывает мелкий до скрипа песок и переворачивается на бок. Сверлит глазами молот, глубоко воткнувшийся в прибрежную полосу неподалёку. Пытается сжать торчащую рукоять дрожащей рукой. Будто орудие можно раздражённо потрясти за плечи, как никудышного напарника. Металл опаляет его ладонь, горячий от перенапряжения. Виктор с шипением одёргивает руку и смотрит в ответ с не менее жгучей ненавистью. Словно не может понять своей реакции. Словно убеждает своё тело перестать пытаться его спасти. Словно он боится куска металла и магии, а не того, кому он подчиняется. — Прости, — шепчет Джейс. И сам себя еле слышит. — Прости, я…прости, — продолжает повторять, всё тише и тише, пока тянет руки к горящим глазам, к горящему от обиды лицу. Правую трясёт, как никогда раньше. Виктор подползает к нему, не пытаясь даже встать — слишком устал. Перехватывает его запястья, убирает от лица и молча смотрит, изломив брови и поджав губы. Ему не надо ничего говорить. Джейс слышит. Старается дышать, сначала хоть как-то, потом замедляя выдох, выравнивая ритм. Виктор опускает голову, прислоняясь к его лбу. Его волосы щекочут малую площадь не заросших бородой щёк. Мир вокруг начинает возвращаться с этой щекоткой. Волны тихо шумят о берег. Холодный ветер подхватывает верхний слой неприбитых серых песчинок, унося с собой. Джейс перехватывает плечи Виктора тяжёлыми руками, тянет на себя, обнимает, прижимая ближе. Виктор умещается с каждым разом всё свободнее в кольце его рук. Это кольцо с каждым разом слабеет. Так больше не может продолжаться. Этим вечером, когда они, найдя достаточно сухой розжиг для костра и пещеру для ночлега, по очереди смывают с себя грязь и копоть в ледяной воде, Джейс решает больше не прятать свой взгляд. Они сидят совсем близко к костру и друг к другу. В красных всполохах огня тонкий шрам едва блестит в хмурой складке между бровей. Когда Виктор замечает сосредоточенный на нём взгляд и пытается отвернуться, Джейс кладёт руку ему на плечо. Когда его пальцы тянутся к тонкой полоске, Виктор первый нарушает тишину. Она рассыпается чередой вопросов: — Что ты делаешь? — Нельзя? — Зачем тебе? Джейс касается, не отвечая. Слышит, как Виктор удерживает дыхание. Слышит свою просьбу, резонирующую в их мыслях. «Дыши» — самое частое, что они теперь друг у друга просят. Оперировать в человеческом теле — даже если одно из них было всего лишь мастерской имитацией — теперь и навсегда лишённом великой миссии, оказывается порою непосильной задачей. Им приходится начинать с основ. Виктор медленно тянет воздух, пока Джейс так же медленно ведёт средним пальцем по золотой нити шрама, начиная от линии роста волос, спускаясь к переносице. Шрам стелется под касанием тонкой гладкой леской. Кожа прохладная, но мягкая. Никакого острого льда, металла или впалой горячей гнили. Виктор выдыхает, когда пальцы доходят до кончика носа, и смешно морщится, видимо, от щекотки. Джейс чувствует, что улыбается по тому, как саднят незаживающие ранки на губах, но его рука снова начинает дрожать, когда он касается ямки под носом. Поцелуй ангела, перечёркнутый трещиной, скрывающей бога. Виктор отстраняется, только чтобы беспрепятственно прошептать: — Прекрати себя мучать. Горечь слов оседает на пальцах. С каких пор касаться его стало мучением? — Нет же, Виктор. Дай на себя посмотреть. Вот так, спокойно, без попыток выяснить, как всё это работает, просто…позволь увидеть снова. Виктор безмолвно отстраняется, на этот раз даже отсаживаясь подальше и смотрит строго. Джейс пока не готов отступить. — Это разве больно? Так не кажется. Последнее, что разбивается на половинках лица — это умиротворение. Смирение, а не боль. Возможно, это даже хуже. Виктор качает головой, подтверждая: — Возвращаться обратно гораздо сложнее. Джейс смотрит на родного человека перед собой. Смотрит на чужую проседь в длинных волосах, чужие ртутные глаза, чужую осанку, прямую и не обременённую. Ногу, закинутую на ногу, изящно, без видимого дискомфорта. — Тебе не нравится эта…форма? — Джейс с трудом подбирает слова. — Мне ничего из того, что происходит, не нравится. Что за вопросы? Что на тебя нашло сегодня? Джейс снова тянет руки, но останавливается, когда Виктор едва заметно дрожит. Не уходит от прикосновения, но храбрится, чтобы принять его. Пальцы сводит от досады. Джейс сам отсаживается дальше и усердно пытается переключить внимание на окружающую местность. — Мы могли бы остаться. — Остаться где? — Да хоть прямо здесь. — С чего бы? — Хочешь сказать, тебе не терпится попасть в Пилтовер? Или Заун? Любой другой город, куда добрался хекстек? Если мы всё равно туда не вернёмся, есть ли разница, в какой именно глуши начать новую жизнь? Виктор не отвечает, только хмуро тычет подобранной с берега засоленной палкой в огромного краба, жарящегося на костре. Джейс никогда не увлекался биологией, но таких в его мире точно не было. Они еле пробили ему панцирь острым наконечником посоха. Неприятное было зрелище. Виктор подцепляет осколок на брюхе. Под хитином шкварчит, капает на угли. Он бормочет так же шипяще: — Есть большая разница между глушью неизвестной страны и глушью неизвестного измерения. В тебе говорит усталость. Поешь, отдохни. Надо попробовать ещё раз. С каких пор ты готов так быстро сдаться над экспериментом? — пытается разрядить напряжение, сгладить остроту спора заботой, но от упоминания былого раздражение искрится только сильнее. — Есть большая разница, — невольно передразнивает Джейс, — между проведением повторного эксперимента и тупым повторением одних и тех же ошибок. Я прошу лишь посмотреть. Разве это сложно? — Как будто ты сам от меня не прячешься. Джейс не находится с ответом, ошарашенный. Виктор кутается в импровизированный плащ, как в кокон, и больше ничего не говорит. Только шмыгает редко носом от холода. Джейс не скрывает вестника аркейна за лицом, но шрамы и хромоту прячет, как только может. Хотел думать, что успешно. Перед собой оправдывается тем, что не хочет видеть ещё больше ржавой вины в холодном металле измученных глаз. Что его гордость здесь ни при чём. Враньё, конечно же. Хотя бы себе давно уже пора признаться; в желании носить Виктора на руках через каждую неугодную взгляду ухабину и лужу, прижимать его к себе за пояс у всех на виду, благородная помощь в передвижении всегда стояла на самом последнем месте. Сейчас даже на крутых подъёмах Виктор справляется, лишь слегка припадая на посох. Сам протягивает в опору крепкую руку, хотя его никогда не просят. Джейс искренне этому рад. Он решил: дорога их судьбы, видимо, слишком узкая, чтобы уместить двоих плечом к плечу. Она — лишь малая трещина в полотне пространства-времени. Если уж кто-то должен волочиться позади, пусть лучше это будет он. Пусть. Только бы Виктор не оборачивался так часто. Не замедлял ради него шаг слишком уж понимающе. Не обрывал свой свободный темп, от раздуваемого ветрами одеяния похожего на вольный полёт. Только бы эгоистичное желание сгрести его в охапку, поймать и вернуть к себе, к нечистой земле, нашло бы другой выход. Упрёк попадает в цель. Джейс хотел бы спрятать все свои изъяны, только бы ещё оставаться нужным. Он бы так хотел вновь помочь ему взлететь и парить напротив, а не тянуть за собой на дно. Они едят молча. От этого склизкая плоть подгоревшего краба чавкает в ушах вдвое звонче, перетираясь между острых зубов. Джейс отчётливо ощущает, как жирный сок и волокна мяса путаются в длинной, вечно колющей шею бороде. Она жрёт сама по себе, разрастается, жирея, и скоро совсем захватит его лицо. Царапающе почёсывая грязные спутанные волосы, он замечает на скалах знакомые узоры застывших подтёков лавы, уходящих в воду. Идея дозревает в ясной ночи. На следующее утро, едва проснувшись, Джейс почти сразу находит несколько осколков чёрного стекла среди песка. Вулканическими породами выстлан весь берег. Возможно, лава здесь не такая, как в его мире, но созданный ею материал кажется очень похожим. Он знает, как с таким работать. Его мастерская в Пилтовере была едва ли не единственной в городе, способной переплавить растёртую с флюсом чёрную крошку в требуемую изысканными заказчиками форму. Изучая свойства обсидиана, он немного узнал и про традиционные методы его заточки. Работу со сколом, манипуляции волнообразной структурой. Тут могли помочь только зоркость рук, везение и практика — всё, чем он и располагал на данный момент, и то, если не растерял окончательно навык. Подходящую для битья кость долго искать не приходится. Их много на мелководье: твёрдых и плоских, с вкраплением блестящих жёлтых минералов. По замытым осколкам непонятно, кому они могли бы принадлежать — морскому чудищу или перебегающему в миграции воду рогатому стаду. Самый крупный глянцево чёрный отруб удаётся расколоть точными ударами на три плоских части. Одна из них трескается сразу, зато вторая даётся на отлично. Остриё чёрного клинка скоро жжёт ему ладонь своим потенциалом. Волосы тончайший волнистый край режет с лёгкостью. Джейс так долго сидит у стекающего со скал источника с пресной водой, так пристально вглядывается в отражение, слишком неровное для достойной замены зеркалу, что не сразу замечает панику в чужой голове. Виктор, нервно расхаживающий у входа в пещеру, встречает его раздражённым тычком посоха в грудь: — Где ты был? Я уже начал… И замирает, уставившись. Гнев сходит с его лица так резко, что становится даже немного страшно. Джейс вскидывает руки в примирительном жесте. — Всё в порядке. Просто увлёкся, извини. Это оказалось немного сложнее, чем я подозревал. Виктор молчит. А потом вдруг качает головой и улыбается, едва заметно. Движение и солёный ветер скидывают с него капюшон, но он даже не обращает внимания. Подходит ближе, роняя посох, и кладёт руки на освобождённые от бремени неухоженности щеки. От холодной воды и неаккуратной попытки бритья острым, но хрупким лезвием по ним идёт крошка воспалённых красных крапинок, злобно колющих огрубевшую кожу. Покалывания сразу же успокаиваются от прикосновения ласковых рук. Джейс льнёт к ним, не задумываясь. Виктор смотрит на него, и в его взгляде нет никаких тревожных вопросов. Там куда больше живых разноцветных искринок, чем обычно. По кругу радужки идёт ярко-розовая волна, затягиваясь в растущую воронку зрачка. — Дай мне, — просит он, отбирая импровизированное лезвие. Джейс прикрывает глаза, ждёт шуршащего прикосновения, ведущего против роста волос по подбородку, но Виктор почти не трогает его значимо укороченную борду. Невесомо ведёт несколько раз только рядом с правым ухом и под нижней губой. Накручивает на пальцы несколько прядей, падающих со лба, подрезает, ловко распутывает упрямый узел на затылке. — Я могу закончить сам, — говорит Джейс. Другим клинком, тоньше и меньше, может получиться побриться начисто. — Оставь. Так хорошо, — прерывает Виктор. И смотрит, как никогда не смотрел раньше на него в лучших костюмах и при самой модной, прилежно зачёсанной и напомаженной укладке. Голос его мягок и тих, только дрожит немного, тонко звенит на имени. — Джейс, что на тебя нашло? Виктор повторяет вопрос со вчерашнего вечера, но в нём ни обиды, ни раздражения, только улыбка лёгкая, с незлой насмешкой. «Ну и для кого ты тут рисуешься?» — поддевает прищур мелькающих глаз. «Неужто для меня?» — спрашивает вскинутый краешек тонких губ под резко очертившейся складкой носового треугольника. «Да. Для тебя. Конечно, для тебя. Для нас», — отвечает Джейс, безмолвно прижимаясь к его ладони. Руки, их ровная сухая нежность, так и не уходят с его лица. Аккуратные пальцы поглаживают едва ощутимо хрупкую, подсвеченную усталыми синяками кожу под глазами, пробираются теперь беспрепятственно в распутанные влажные волосы. Что-то ломается между ними, трещит, как пробитый панцирь, рвётся, как шёлковый кокон, и выпускает в мир новое, трепещущее и живое. Они, конечно, касались друг друга и до этого. Сразу, как смогли двигаться и хоть что-то чувствовать в онемевших конечностях — сцепились намертво. Не смели верить в правдивость сбитого дыхания, раздувающего сжатую в отчаянных объятьях грудную клетку. Не смели надеяться на чёткий загнанный ритм чужого пульса, перебивающий собственный, гулом стоящий в ушах. Не обращали внимания ни на что вокруг. Только на осязаемость тела, своего и другого, не менее родного, живого, там, где ему было самое место — прижатое тесно-тесно в крепких руках. Тоже наконец ставшее своим. И после их вынужденного расщепления касания не остановились — из необходимости, в порыве утешить, в попытке удержать, в просьбе не оставлять, — но сейчас всё как будто впервые. Нет вопящей тревоги, нет срочности спасения, нет отчаянья и страха потери. Зато есть совсем немного ясности в голове после нескольких часов сна, кошмары из которых прогнали убаюкивающие волны чужого берега. Есть немного сил в руках от ужина, оказавшегося достаточно совместимым с их организмом, чтобы не вызвать отравления. Есть попытка: упрямая, отчасти наивная, как и всегда, что-то изменить к лучшему. Есть они вдвоём, вопреки всему здесь, вопреки всему вместе, вопреки себе всё ещё тянущиеся друг к другу. У Джейса ноги подкашиваются, когда Виктор, перебирая волосы на его затылке, вдруг тянет ближе и целует шрам на скуле. Сначала старый, почти заживший, на правой. После — тот, что свежее, выше — на левой. Трогает холодный и мокрый кончик носа своим, голодно слизывает горячим языком каплю крови со свежего пореза на щеке снизу и замирает напротив губ. Джейс сам сокращает расстояние, ступая вперёд, вот только нога сдаёт окончательно. С жалобным скрипом ортеза они вместе заваливаются на песок и целуются всё равно, не успев приземлиться, игнорируя и падение, и стукнувшие друг о друга зубы, и попавшие между ними песчинки. Виктор вновь ему улыбается. Джейс чувствует, когда проводит по нижней губе языком. Он стонет в эту улыбку, будто все его спрятанные в самом тёмном углу сознания фантазии уже начали исполняться. Может, так оно и есть. Потому что Виктор смеётся тихо-тихо, ведёт рукой, сцепленной с его волосами выше, гладит, ногтями приятно царапает макушку и успокаивает, обещает. Что-то незнакомое шепчется в его мыслях, сыто и мурчаще. Джейс хочет спрятать лицо в открывшимся под съехавшим плащом сгибе шеи, остаться там, в тени между ключицей и острым углом челюсти. Слышать ровный стук сердца, перехватывать его путь по сонной артерии чуткими губами, пока ритм не совпадёт с его собственным. Джейс хочет никогда не открывать больше глаз в серое промозглое утро чужого берега и только чувствовать. Чувствовать, вдыхать и слушать то, от чего так долго был оторван. Ещё больше, однако, он хочет сделать для дрожащего от ледяного ветра Виктора горячую душистую ванну, смыть с порозовевшей кожи все колючие липкие песчинки, закутать его в скрипящее от чистоты полотенце, перенести в мягкую тёплую постель. Хочет забраться рядом и не думать, будет ли у них возможность найти еду с утра. Так что он заставляет себя отстраниться, пусть совсем ненамного. Заставляет перевести взгляд на тонкую полоску, едва заметную, почти совсем не видную в тусклом свете пасмурного утра. Виктор вздыхает устало, когда понимает, чего он хочет добиться, когда понимает, что не сможет перебить его упрямство. Хмурится, но теперь в этой складке между бровей больше вдумчивости, чем досады. Требует свою плату: — Покажи мне ногу. Джейс выдыхает, хрипло и с присвистом, но кивает, кладёт трясущиеся руки на верхние крепления ортеза. От влажного ветра и соли морских брызг шестерня регулятора жалостливо скрипит. Со стороны Виктора слышится шорох движения. Джейс замирает от неожиданности и не успевает остановить ловкие пальцы, аккуратно отталкивающие его. Виктор самостоятельно отстёгивает конструкцию с ноги, начиная с самых нижних, уже истончившихся от перенатяжения ремешков. Холодные ладони прижимаются к коже, закатывая изношенную, пропитанную пылью, старой кровью и нечистотами десятков дорог иного мира ткань. Шрам, захвативший всю голень, переливается перламутровой плёнкой в сером утреннем свете. Бугры паутинчатой сетки пересекают неглубокие кратеры, где кожа и плоть срослись неровно. Им пришлось размножиться неестественно быстро. Они мутировали, истончились и вытянули свою структуру, чтобы заполнить прорези от порванных осколками костей мышц. Чтобы закупорить сосуды. Джейс до сих пор помнит, как они спазмированно чмокали зияющими разрывами голодные до грязи и гнили. Насытившись, лениво булькали густой от инфекции и проклятья кровью, пока наконец не скрылись за неоднородным зудящим покровом новой кожи. Обручи креплений ортеза впиваются в эту абстрактную картину пережитых ужасов свежим красным воспалением, крапивчатым трением, сытыми желтоватыми и прорванными белёсыми пузырями мозолей. Какофония всех этих красок сливается в одно вопящее мерзотное пятно, растворяющееся в обычные желтовато-сизые синяки на колене и выше. Те нетронуты магией, получены совершенно банально в ходе вынужденных путешествий по нехоженым тропам, резкими подъёмами от душащих в ночи кошмаров и множеством неудачных приземлений. Виктор ведёт по ним своими руками, даже не касаясь, паря совсем близко красивыми пальцами, боясь причинить больше боли или пытаясь вспомнить, как унять существующую. Имя Джейса несколько раз звучит в их мыслях. Один раз звенит материально. Тщетный, бесцельный зов. Джейс не знает, как на него ответить. Руки Виктора — бледные, розоватые только на костяшках и у ногтей, — кажутся такими чистыми в сравнении с переполненным холстом его собственной кожи. Требуется вся сила воли, чтобы не дёрнуться прочь и не спрятать увечья обратно под грубую ткань. Благо хоть вонь ночного кислого пота, натёкшей из ссадин крови и липкой сукровицы из нарывов он смыл совсем недавно. Виктор молчит, но Джейс не чувствует в его аккуратных скользящих прикосновениях отвращения, не видит страха во взгляде. В его мыслях звенит сострадание и нежность, столь чистые, что перед глазами плывёт. По щекам течёт не его сожаление, щиплет крапинку мелких порезов, где уязвимая кожа теперь не скрыта жёсткой путающейся волосней. Слёзы заполняют ранки от хрупкого стеклянного лезвия и впитываются в кровоток. Их солёные кристаллы колют сорвавшееся с ритма сердце. — Я никогда…Джейс, я бы… Как я мог такое допустить? Тебе больно? Он сокрушается так искренне, что Джейсу становится больно вовсе не из-за криво сросшихся осколков костей. Собственное безобразие отходит на второй план, на ногу он больше даже не смотрит, утирает свои глаза тыльной стороной ладони. Потребность утешить развязывает язык. — Не надо. Перестань. Не жалей меня, ну же. Виктор вскидывается и смотрит сквозь слёзы почти оскорблённо. Обвинение в жалости, кажется, режет его ничуть не меньше, чем раньше само это чувство, направленное в его сторону. Джейса пробирает холодом. Виктор никогда не плакал при нём, за все годы их партнёрства. Дорожки от слёз под безвольно прикрытыми глазами Джейс видел и стёр вместе с чёрной копотью мягким белым платком, только с уже захваченного ядром, едва ли ещё живого тела. Сейчас Виктор словно не осознаёт, что плачет. Ни краснота, ни припухшие веки, ни забитый нос не сопровождают ровно льющихся слёз. Они текут, как из упавшей на пол сражённой марионетки, сами по себе. Это пугает, и Джейс начинает говорить бесцельно, только бы заглушить подскочившую тревогу. — Я думаю, это было мне нужно. Знаешь, когда не оставалось никаких сил заботиться обо всём остальном, какое-то дурное упрямство не давало мне бросить проклятую ногу. Как будто я питался, кое-как мылся и заново учился ходить, только чтобы не выглядеть перед тобой таким уж законченным лицемером. Виктор содрогается. Он не выглядит сильно успокоенным этим заявлением. В глазах мелькает калейдоскоп противоречий. — Не говори, что твоя боль необходима, Джейс. Поверь, за ней не стоит никакой награды. Она просто есть. Джейс кивает, но криво усмехается следом. Толкает его колено, опущенное на песок, своей выставленной напоказ ногой. Словно демонстрирует, мол, всё ещё двигается. Ни к чему так убиваться. — Что, не дашь повоображать себя благородным мучеником? — Хватит с тебя благородных жертв. Воображаемого величия уж тем более. — Я всё равно считаю, что это нас сблизило. Теперь я точно не гожусь на роль лощёного выскочки-пилтошки, хм? — Я не хотел, чтобы ты приближался к этому. И ты никогда им не был. Не по отношению ко мне. А в остальном — тебя и могила не исправит. Джейс глухо смеётся снова. Виктор улыбается едва-едва, криво и устало. Он щекотно гладит его между синяков на коленке. Прохлада тонких пальцев приятно успокаивает воспаление. Джейс искренне верит, что в них таится волшебство, был убеждён в этом даже до того, как аркейн действительно заструился по синеющим венам. Ему правда становится легче. — Твоя спина, — просит Виктор следом. Пробирается ловкими пальцам под выцветшую кофту. Джейс дрожит уже вовсе не от холода. Пережидает несколько шатких вдохов. Как же он устал постоянно думать о дыхании. Он не может вспомнить время, когда это действие было чем-то автоматическим, не требующим и без того постоянно исчерпывающегося ресурса сил. Руки Виктора лежат на его боках, не подгоняют, напротив, удерживают. Всё равно место контакта нетерпеливо жжётся. Джейс черпает энергию в нём, сам задирает остатки рубашки выше. Чувствует, как ткань прокатывается по ребристому широкому шраму на спине, стаскивает её с головы, мнёт в руках и поворачивается, неловко садясь спиной. Руки Виктора всё ещё придерживают его, отстраняются, лишь чтобы позволить движение и сразу же ловят обратно, сжимая крепче. Аккуратные швы лучших пилтоверских хирургов рвались трижды: в кузне, в лаборатории и окончательно — о камни разлома. Джейс, если честно, не знал, как последствия такого беспорядочного обращения к труду специалистов выглядят сейчас. Он едва смотрелся в зеркало, когда вырвался из аномалии обратно в Пилтовер. Дел хватало, и его пугало не узнавать себя в отражении. Сейчас он может лишь представлять карту своих увечий через аккуратные прикосновения. Судя по линии касания и степени чувствительности, края разорванной зубчатой пилой раны неплохо срослись. Впалые зигзаги неровно сошедшейся кожи и характерная нить аномальных паутинчатых выпуклостей разрастается только к центру. Виктор, видимо, изучив всё, что его интересует, оставляет руки на его плечах и прижимается лбом к спине. Целует выпирающий шейный позвонок, и Джейс вздрагивает. Его ведь никто не касался вот так с тех пор, как он исчез. С тех пор, как вернулся. Кожа кажется новой, тонкой и гиперчувствительной, совсем не защищающей от электричества влажного контакта с другой. Несколько минут они просто сидят, дышат в такт набегающим волнам, и теперь это даётся запросто. — Ладно, — говорит наконец Виктор, когда Джейс поворачивается и смотрит на него выжидающе. — Ладно, хорошо, — повторяет обречённо, но без былого раздражения. — Готов? Джейс только молча кивает. Всё равно подготовиться к такому невозможно. Первым расходится то самое место над переносицей. Золото пересекающей лицо линии расширяется, подсвечивается изнутри и выталкивает навстречу этому миру рождающуюся звезду. Её вытянутый ромбовидный узор острыми краями пробивает себе путь наружу, раздвигает кожу. Прикрытые было глаза открываются вновь резко, рефлекторно, неосмысленно. Зрачки в них отсутствуют вовсе. Радужка светлеет настолько, что сливается с белком. Виктор немного задирает голову, и непонятно, специально это или от инерции внутреннего толчка. Дальше трещина расползается куда стремительнее. Разом отталкивает друг от друга мученически сведённые брови. Ниже уже узнаваемые очертания маски раскалывают нос широким центральным выступом, рассекают приоткрывшиеся в немом стоне губы и, наконец, доползают до самой шеи, разрывая подбородок. Кожа темнеет, будто наливающийся синяк, и выталкивает из себя золотые жилы одномоментно, словно кто-то стёр налёт иллюзии. Волосы, откинутые движением на затылок, выглядят длиннее и жёстче. Плывущий поломанной оптикой ореол с едва различимыми очертаниями рун восходит за увенчанной железной маской головой, за прикрытыми опальным золотом крыльями её венца. Коготь, в своём бесконечном движении по руническому кругу издающий то скрип металла, то шорох трения хитиновых пластин, то скользкие звуки мышечных волокон, раскрывает свои механические пальцы следом. «Дыши», — слышит Джейс низкую глухую реверберацию в своей голове, в которой знакомый голос — лишь один из тысячи. Он пытается. Получается лучше, чем могло бы. Помогает то, что его теория оказывается верна: превращение воспринимается куда легче сейчас, чем при попытке обуздать древнюю магию. Помогает, что фигура перед ним не нависает сверху, а смиренно сидит, сложив длиннющие ноги в подобие позы лотоса. Больше всего помогает то, что сейчас всё происходит по его выбору. Это дарит пусть и не совсем обоснованное, но всё же необходимое чувство контроля. Джейс цепляется за него, раздувает, как слабый огонь от искры вечерних углей, подхватывает пламя и уверенно двигается вперед. Металл под руками холодный и гладкий. Узоры сплава — едва заметные волны и спирали, — видны только глазом. Джейс сначала изучает саму маску, начинает с выступа по центру, кладёт на него ладонь, чувствуя острые грани. Перемещается на золотые подтёки по краям, закручивающиеся вверх. Высокие глаза — светлячки, прячущиеся в тёмных глазницах — трепещут, следя за его движениями. Когда Джейс укладывает руку прямо между ними, изучая ромбовидную выемку, он чувствует едва уловимый толчок навстречу. Будто бодание успешно приручённого дикого кота. Не помогает стряхнуть это пришедшее на ум сравнение и низкая вибрация, явственно ощущающаяся ближе к источнику энергии, что дарит свет этому взгляду. Джейс борется с тем, чтобы не усмехнуться высоко и громко. Он всё ещё напуган до чёртиков, слышит стук сердца в ушах, куда громче спокойных волн за спиной, так что даже сдержанная улыбка кажется признаком чистейшего безумия. Он всё же решается прикоснуться к половинкам лица, прячущимся в тени. Они не похожи ни на металл, ни на кожу. Бархатный налёт скрывает под собой лёгкий, невозможный, совершенно невосприимчивый к температурному воздействию материал. Шокированный смешок вырывается-таки сам по себе. Чёртова магия. Каким образом происходит вся эта трансформация, однозначно было за пределами всего, что они когда-либо смогли узнать про неё. Паника возвращается, стоит вестнику — Виктору, поправляет, убеждает себя Джейс, — начать двигаться. Сначала трещит, вращаясь, коготь, но стоит Джейсу, вздрогнув, напрячься и с силой втянуть воздух, как тот прячется обратно за голову, даже становится тише, чем прежде и стыдливо жмётся к спине. Вместо этого приходят в движение руки, длинные и тонкие, с вытянувшимися пальцами, блестящие золотом на костяшках и на странной, похожей на старомодные рукава-колокольчики структуры вокруг кистей. Джейс, боясь потерять свою немного маниакальную смелость, быстро перехватывает огромную тёмную ладонь. Вторая, чувствуя себя ненужной, опускается обратно, зарывается в песок. Неестественно длинные пальцы дёрганно сокращаются в его руках пойманными паучьими лапками. Джейс терпеливо расправляет их и прижимает руку к своей, сравнивая. Кончики его поломанных ногтей едва доходят до узловатого сочленения средних фаланг. На самых подушечках и по центру тёмной ладони виднеется свет — неоновый шиммер и белоснежный жемчужный аркейн. Пульсирующий, он мелькает за тончайшей стенкой сплавившихся между собой, некогда разрозненных металлических лент. Он кажется маняще живым, придающим похожей на шарнирную куклу конструкции потустороннюю одушевлённость. Тревожное жужжание энергии добирается и сюда. Оно жуткое, словно под пальцы толкается целый рой ломких крыльев, отделённый от них лишь хрупкой плёнкой. И всё же именно эта энергия, должно быть, ответственна за их спасение. За исполнение последнего желания Джейса. Именно её им осталось приручить, чтобы наконец заслужить покой. Джейс так долго провёл, проклиная её, но сейчас он как и в детстве находит в себе лишь восхищение и благодарность. Он придвигается ближе, сначала чтобы просто рассмотреть, потом, неожиданно даже для себя, прикрывает глаза и прижимается к самой яркой пульсирующей точке губами. Вибрация, усилившись на мгновение, приятно покалывает их, но сразу после в голове раздаётся ни на что не похожий полифонический гул. Он схлопывается в комично возмущённый вскрик Виктора. Вместе с яркой вспышкой света, он облачается обратно в человека и тут же путается в песке и полах одежды, отскакивая от Джейса подальше. — Ты что творишь? — его голос срывается, лопнувшей струной взвизгнув на кульминации вопроса. Джейс уже готов испугаться, но, увидев перед собой взъерошенного и так очевидно смущённого Виктора в своём угловатом и худощавом теле, находит в себе силы только глухо рассмеяться и повалиться спиной на песок. — Джейс? Возмущение быстро сменяется искренним беспокойством. Наверное, со стороны он и правда выглядит как безумец. Виктор поднимается на ноги, отряхивается, натягивает капюшон, и, подойдя, опасливо, совсем легонько тычет в него посохом, будто проверяет ужин на готовность. Джейс снова смеётся. Чувствует он себя конкретно переготовленным. — К чему такое веселье? — Виктор звучит неуверенно. Смешинки слышатся и в его голосе, но он пока не торопится давать им волю. Действительно беспокоится. Джейс щурится на него одним глазом снизу вверх, но даже не думает подниматься. — Без обид, но ты до усрачки страшный, когда выглядишь…так. С чего это чёртов хекскор решил, что венец эволюции — какой-то, не знаю, автоматон богомола-переростка? Почему нельзя было сделать что-то пушистое и милое? Для мирового господства то, что надо. Хотя мурчишь ты точно как огромный кот, ха, поверить не могу. Виктор удивлённо расширяет глаза, по которым идёт тёплая золотая волна. Садится рядом на корточки и прислоняет тыльную сторону ладони к его лбу, но, несмотря на весь бред, что выливается из Джейса, жара у него нет. — Я безмерно рад, что ужасы моей трансформации забавляют тебя, но советую всё же подняться. Кажется, собирается дождь. Он пытается уйти сам, но Джейс перехватывает полу его плаща и тянет на себя. Смотрит снизу совершенно обезоруживающим преданым взглядом, который не скрывают теперь падающие на лоб волосы и не помогает огрубить запущенная борода. — Меня просто очень удивило, что я, кажется, спугнул тебя такого одним поцелуем. Чего ты так шуганулся? Виктор думает над вопросом, кажется, всерьёз. Протягивает руку. Джейс, опираясь на неё, с трудом поднимается, отряхивая песок. Откинутый ортез Виктор уже держит в руках, что-то бормоча про необходимые перерывы. Джейс не находит в себе сил спорить. Ковыляет по песку, сильно припадая на его плечо. Ответ он получает, только когда они скрываются в своей пещере, и стена дождя обрушивается на разгоняющиеся всё выше волны. — Кажется, моё осязание работает по другому, когда я воспринимаю мир через аркейн. Я не ожидал, что почувствую подобное снова. Было похоже на…тот раз. Виктор не уточняет, но перед глазами тут же мелькают образы, в которых его тело, неосязаемое, состоящее из холодного пламени, перламутровых бликов и синих теней в бескрайнем космосе разума вспыхнуло золотым от прикосновения Джейса. От его объятий. В осознании его последнего обещания. Джейс смотрит, как невероятные глаза Виктора стремительно меняют цвет. Как розовые отблески в них оседают на высоких скулах. Остаются там робким румянцем. Требуется немалое усилие, чтобы не выдать неуместное «ого» или «вау» или вовсе не подскочить и не дать волю своим глупым жадным рукам. Виктор, кажется, улавливает какую-то часть этих желаний, его тонкая улыбка и краснота на щеках разрастаются всё шире. — Я не ожидал, что твоё любопытство примет такую форму. Ты со всеми страхами так справляешься, хм? — пытается поддеть, но огрызаться не хочется. Хочется глупо улыбнуться и не менее глупо сказать: «Положи свою красивую руку мне на горло, и давай узнаем». Хочется снова почувствовать эту странную жуткую энергию под пальцами и её вибрацию на губах. Джейс надеется, он выбирает меньшее из зол, когда говорит: — К чему переписывать работающую теорию. Попробуем снова? Виктор удивлённо вскидывает брови, всматривается в него внимательно, потом будто исподтишка осматривает тесное и мрачное углубление пещеры. Джейс сам досадливо оценивает их убежище. В тёмном замкнутом пространстве свою смелость проверять уже хочется не так рьяно. Вся его бравада и весёлость улетучиваются, и вместо образов тонких вытянутых пальцев, подрагивающих в хватке его рук и зарывающихся в песок так очаровательно уязвимо, вместо плывущих огоньков глаз, мелькающих от близких к ним прикосновений, мерещится нависающая беспощадная фигура, слышится разбивающий стекло шаг, накатывает тошнота удушья и невесомости и гул перекрывающего воздух давления. Виктор не просит его контролировать дыхание в этот раз, либо же Джейс уже не слышит. Вместо этого оказывается рядом, стараясь ни разу не подняться выше поля его зрения, несколькими осторожными прикосновениями убеждается, что не делает хуже, что Джейс сам к нему тянется, и хватается сначала за свободно висящую, сырую от влажности одежду, потом, не встречая сопротивления, за него самого, прижимает близко-близко. Держит. Чувствуя, как напрягаются, потом расслабляются скупые мышцы, как мягко и тепло они жмутся под ладонь, как выше, у рёбер и ниже, над бёдрами, под пальцы толкаются хрупкие костные выступы, Джейс вовсе перестаёт дышать. Следующий вдох он пьёт прямо с прохладных губ. Этим днём они узнают, что спасаться от холода легче, прижавшись друг к другу обнажёнными, разложившись на плаще из бывшего покрывала и укрывшись всей оставшейся одеждой сверху, как самым жалким в мире одеялом. Узнают, что мясо краба становится сочнее на второй день, но к вечеру начинает темнеть и портиться, что дождевую воду здесь безопасно пить, и что она слаще и мягче, чем та, которая спускается к морю со скал, собирая грубость минералов из-под тёмной земли. Что объятия друг друга не уберегают их от кошмаров, но возвращаться в них к реальности намного легче. Виктор до сих пор смотрит с удивлением, пока Джейс покрывает его лицо, руки, плечи, живот, всё, до чего может дотянуться, короткими несдержанными поцелуям, колючими от его свежестриженной бороды. Брови, ставшие на вид тоньше от проседи, так и остаются приподняты, пока Джейс трётся об него — шершавой щекой, глубоко захватывающей воздух грудью, собравшим всю тяжесть и жар его желания членом без цели или намерения, просто пытается вжаться всем сразу, словно забыл, что их тела больше не состоят из волшебного света и не могут так запросто соединиться в одно. Штормящие цветными волнами глаза остаются открытыми и блестящими, когда он даёт волю собственным рукам, и Джейс плавится от каждого их движения. Даже стоны звучат удивлённо, когда Джейс обхватывает их вместе, когда он, на грани, шепчет спутанные признания и кончает с первым слогом его имени на губах. — Ты был в моей голове. Буквально, — Джейс пытается возмутиться, как только находит в себе силы говорить, но он лежит щекой на бледной груди, и это не помогает его риторике. Виктор гладит его по волосам, и это также не помогает его концентрации. Получается скорее капризно. — Как ты можешь удивляться тому, что я люблю тебя? Мне кажется, во всём моем сознании нет ни одной частицы, которая не вопила бы об этом. — Знаю. Верю, Джейс, — Виктор усмехается его словам нежно и тихо. — И чувствую так же, правда, — щекотно гладит перламутровые шрамы на лбу, — но я также верил, что ты разочаруешься, когда поймёшь, что ничего не будет, как прежде. Даже когда я выгляжу, как человек, я сам себя едва узнаю. А ты… Виктор не договаривает, а Джейс не находит в себе стыда, зная, что именно он вспоминает. Готов поцеловать снова и красивые нечеловеческие руки, и выемку между неморгающих глаз и даже, может быть, когда-нибудь, зияющий центр страшного острого когтя, вращающегося под холодным светом рун. Готов почти на что угодно, только бы увидеть его смущение снова, увидеть, как удивление спадает, давая волю прикрытым в удовольствии векам и горящему жадному взгляду под ними. Только бы снова почувствовать, что заслужил себе место в его сердце, и неважно, под каким вопросом стоит само его наличие. На следующее утро они так же узнают, что холодные дождливые дни, проведённые в ленивых тёплых ласках, восстанавливают силы куда лучше, чем тревожные скитания в поисках хоть чего-то знакомого вокруг. Виктор утверждает, что чувствует энергию на кончиках даже человеческих пальцев. Он сам предлагает «попробовать снова», у него даже находится своя неуверенная просьба. Они вновь сидят на берегу. Песок всё ещё влажный, но день солнечный, и холодный ветер почти не мешает им. Джейс всё равно дрожит от липкого и вязкого прилив страха, когда маска вырывается из спокойного лица. Но вестник, Виктор, остаётся сидеть перед ним, выжидая, пока он сам первым коснётся. Его острые колени нелепо торчат в стороны всё в том же подобии медитативной позы. Через несколько минут напряжённой тишины на прикрытое плащом плечо садится обнаглевшая морская птица с глуповато притуленным клювом и, видимо, отсутствующим инстинктом самосохранения. Впрочем, животные всегда тянулись к Виктору. Редкие гуляющие коты Пилтовера, сбежавшие из своих золотых клеток, тёрлись толстыми щеками о выступы ортеза. Бестолковые, гадящие на покатые подоконники академии вороны, которым он крошил любимое сухое печенье, чуть не залетали за ним в узкие коридоры. Даже бабочка как-то села прямо на нос и от его громкого чиха только спокойно перелетела на аккуратно подставленный указательный палец, пачкая тонкие лапки в меловой пыли. От Джейса сторонились даже дрессированные собаки миротворцев, едва их накрывало его длинной тенью. Виктор на это наблюдение всё шутил, что от него самого, в отличии от Джейса, должно быть, несёт болезнью. Для примитивного, чувствительного обоняния этот смрад перебивал и угрозу больших размеров и более развитого разума. Джейс был категорически не согласен. Он понимал каждую тварь, попадающую в орбиту его внимания, увязнувшую в тёплом янтаре его глаз. Понимал желание, опустив голову, подойти к протянутому милосердию ласковой руки, не потому что тот, кто предлагал её был слаб и не внушал угрозы, отнюдь. Потому что ничего сильнее в этом мире не было, чем щедрость и доверие, расцветающие только крепче в перегное несправедливости и лишений. Так склонялись и выискивали покровительство божества, а не лёгкую добычу. Джейс движется ближе. Птица, парадоксально, пугается его больше, чем механического скрежета под собой, и улетает прочь. Плащ на мгновение цепляется за её загнутые когти, задираясь вверх. Джейс видит то, что задевает его любопытство. Самый верный антидот к его страху. Он уверенно двигается вперёд. Жуткая маска, которая, даже когда он стоит над ней, доходит ему до плеч, склоняется вбок, будто наблюдает с интересом. Джейс кладёт руки не на расколотое лицо под ней и не ищет ими огромные ладони. Он подцепляет застёжку плаща, вопросительно поднимая брови. Мелодичный низкий перезвон голосов в голове звучит непохожим на любую существующую речь, но положительный ответ в нём угадывается всё равно. Стоит ткани соскользнуть со странных обтекаемых наплечников, Джейс находит взглядом три выпирающих золотых фигуры, в точности повторяющие крепления бывшего корсета. Крепления, которые он сам отливал по их общим наброскам. Золотые узоры, похожие на сложные схемы проводов и на переплетения вен одновременно отходят от них, очерчивая всю узкую урезанную грудную клетку. — Иронично, не правда ли? — Полифония голосов воспринимается уже привычнее. Джейс вслушивается во все её составляющие, не цепляясь за лишь одну знакомую мелодию, и так становится куда понятнее. — Я так желал избавится от своих увечий, но след их оставался со мной каждый раз. Джейс цепляется взглядом за покрывало, ставшее плащом. Оно валяется красной подкладкой вверх у их ног кровавым пятном на блеклом песке. Он так и не решается спросить, почему оно тоже путешествовало с Виктором через все его превращения. Казалось ли напоминание о нём таким же увечьем. Привязанность — таким же несовершенством человеческой природы. Была ли его любовь похожа на болезнь. Джейс уже начал запоминать узоры шрамов на новом человеческом теле. Узнал, что они были почти не чувствительны, в отличии от кожи между их сплетениями, на контрасте отзывающейся особенно ярко. Рисунок на теле Виктора был совсем не похож на его — там, где раны Джейса обросли переливающейся сеткой дикой магии, на теле Виктора расцветали плоские золотистые и платиновые отблики, в местах, где раньше краснели следы раздражения от стягивающих конструкций. Джейс узнал их очертания даже по абстрактным остаточным изображениям, ведь он сам изготовил большую часть деталей для последних версий. Он только искренне надеется, что ментальный коридор в его мысли позволит сейчас утаить, какие именно чувства вызывает в нём тот факт, что часть его мастерства оставалась во всех версиях тела Виктора. От несовершенно-человеческой до безжалостно-божественной. Он молчит, боясь себя выдать. Решается опустить руки, изучая переплетение структур на узких рёбрах. Под ними тянется непропорционально длинный резко впадающий живот, в остальном удивительно человеческий на вид. Даже с маленькой выемкой пупка, хотя матерью этому телу была лишь бесформенная тьма магии и мутировавшая кровь лесного волка — воплощения дикой охотницы, для непокорных смерти. По бокам снова появляются рудименты креплений корсета, вот только там, где под ремешками и застёжками раньше выпирали тазовые кости, теперь зияет пустота, обрамлённая узкими выступами. Словно огромные руки провели по глине, навсегда оставив борозды пальцев в своём обожжённом творении. Ладонь сама по себе хватается за них, пальцы проникают в провал отверстия, натыкаясь на сетку тонких соединений внутри. Полифонический гул в голове повторяется, но на этот раз смысл его непонятен даже внимательному слуху. Джейс на пробу шевелит рукой, изучая странные тончайшие переплетения. Ноготь звонко задевает одну из металлических перегородок. Виктор дрожит, как натянутая струна — вибрация энергии доходит снизу вверх до длинного лилового живота и обратно, вскидывая его волной. Тонкие конструкции под пальцами Джейса звенят уже отдачей. Тело, поющее под его руками, больше не напоминает ни бездушную машину, ни одержимую марионетку. Оно живое. Эта мелодия — звон металла и зов аркейна, — ему роднее любой колыбельной. Джейс всегда предпочитал органике куда более предсказуемую и менее депрессивную форму жизни. Ту, что рождалась под его руками дыханием огня, инерцией удара молота, безошибочным расчётом температуры и давления. Тонким голосом резонанса кристалла в прочной клетке для его стабилизации. Он до сих пор помнит, как позорно путался в основах, когда они начали проводить эксперименты с растениями. Он не знал, что полезного можно вычислить из неизбежной деградации всего, что было проклято способностью дышать, выделять, размножаться и реагировать на раздражители. Сейчас к нему возвращается что-то знакомое, понятное сразу же на уровне интуиции, без объяснений путанных определений и шатких классификаций. Возвращается одно из чувств, о котором он позабыл, просыпается от онемения его часть, которая многие месяцы не имела возможности шевельнуться. Такой Виктор, в этом теле, в этой форме, в этой новой своей грани, помогает ему вспомнить. Аркейн, шиммер, и, должно быть, какая-то новая, особенная магия, только его судьбы, вдохнули жизнь в то, что могло не подчиняться её жестоким законам. Металл, покрытый тонким вельветовым налётом, прожимается под его руками, глубже чем раньше. Привыкает к ровному давлению и больше не сопротивляется ему. Вибрирует, чешет прямо под кожей, на этой невероятной, вызывающей мгновенное привыкание частоте, особенно чувственно на впалом животе под остро выпирающими рёбрами, между трепещущего света глаз и на ладонях. Вибрация обрастает новыми нотами в пустоте, обрисовывающей узкие бёдра. Джейс погружается в неё вновь, много смелее, сразу на половину ладони, обхватывает выступ, как рычаг опаснейшего механизма. Сжимает. Низ живота, сужающийся в пустоту между ног, вскидывается ему навстречу. Коготь взмывает вверх следом с тонким механическим визгом, и Джейс, прежде чем успевает осознать, хватает его свободной рукой, заламывая назад. Он подаётся неожиданно легко, и под силой своего рывка Джейс случайно заваливает их на песок. Он не сразу приходит в себя, вжимая жалобно замершую под его напором лишнюю конечность всё глубже в податливый мокрый песок. — Джейс? На его имени многоликий голос звучит почти обычно, только глубже, ниже. Все чужие его грани стираются до шепчущего эха. — Прости, — Джейс внезапно чувствует себя очень уставшим. Отяжелевшее тело отказывается отпускать угрозу. — Я сейчас. Он с трудом разжимает пальцы, находит опору здоровой ногой, чтобы подняться, но вдруг чувствует осторожное прикосновение неестественно длинными пальцами придерживающее у поясницы. — Останься. Джейс выдыхает, глуша нервный смешок, хватается за выпирающие наплечники и устраивается удобнее. Садится в выемке напряжённо твёрдого живота, чувствует, как выступы в его низу упираются в ягодицы и сжимает коленями края выпирающей грудной клетки. Он склоняется над неподвижной маской, глядит на огоньки глаз, жужжащие, мелькающие совсем близко, и прислоняется лбом к выступу между ними. Руки на нём, осмелев, тянутся выше. Их обхват замыкается ровно под его собственными рёбрами, раздувается вместе с его глубоким дыханием. Он не думает о нём. Он вовсе ни о чём сейчас не думает. Ветер, крепчая, кажется почти тёплым. Как и ладонь, что ложится на щёку, полностью накрывая. Джейс перехватывает её, но не отстраняет, жмёт теснее, поворачивает и целует вновь в самый трепещущий центр. Пальцы вздрагивают непропорциональными сочленениями фаланг. Он тянет их узкие гладкие подушечки вверх, к светящимся шрамам их отпечатков на лбу. В этом была просьба Виктора. Прикоснуться к ним снова. Джейс не знает, какие у него были ожидания, но ничего особенного не происходит. Мир не распадается на составляющие из звёздной пыли и хаоса тьмы, его душа не остаётся висеть на золотой нити, натянутой дланью из света. Их мысли, и без того спутавшиеся, как забытый клубок перегнутых проводов, не становятся осязаемы. Но что-то Виктор, должно быть, всё-таки чувствует. Потому что ставшая уже привычной вибрация замирает, останавливается. И Джейс видит, как мечущиеся светлячки зрачков, заливают светом всё пространство глубоких глазниц. Золото под ними и по верхнему краю маски отражает яркий свет. Лицо, то, что расщеплёнными половинками обрамляет сердцевину маски, едва уловимо меняется. Бескровные, твёрдые под шёлковой окалиной губы приоткрываются. Свечение под маской между ними разбухает, словно вот-вот оттолкнёт её, приоткроет железное лико, и заглотит в бездну, скрывающуюся под ней. Джейс снова действует на инстинктах, но они не отталкивают его прочь от пугающего зрелища, нет, они тянут его ближе. Пальцы на его лбу колются энергией, жгут или холодят до ожога, различить он уже не может. Перед глазами мелькает калейдоскоп разноцветных огней, гипнотизируя. Джейс заваливается вперёд, и на краткое мгновение неподатливые подушечки погружаются в свечение отметок на его лбу. Виктор — тот, кто отстраняется первым, одёргивает руку, складывает вытянутые пальцы в кулак и прижимает его к груди, отталкивается когтем от земли и садится. Джейс, так и замерев с приоткрытым ртом и закатанными глазами, скатывается ниже, уже не обращая внимание на клацанье механической клешни. Его ведёт вбок. Виктор с лёгкостью подхватывает уже бессознательное тело. Джейс чувствует, что парит, но не ощущает дезориентации невесомости. Мягкий шум волн неторопливо тянет его к реальности. Глаза открываются легко, как после хорошего беспрерывного глубокого сна. Не то, чтобы он часто такое испытывал. Он лежит на воде. Она тёплая и плотная от соли. Больше его ничего не держит, и тело кажется лёгким и безграничным. Вокруг разливается потусторонний синий свет. Маска, обрамлённая половинками лица, склоняется над ним, заполняет почти всё поле зрения. Прямо за ней сияет месяц. Он двоится, троится. Незнакомые луны этого мира смотрят на них в разных фазах. Или же он окончательно повредил себе зрение? — Привет. Джейс слабо улыбается, до сих пор пребывающий в странном, пьяном состоянии, убаюканный чужим морем. Голос его звучит чисто, без уже привычной усталой хрипоты. Он едва успевает схватиться за крепкую шею, прежде чем его, вместо ответа на приветствие, крепко прижимают к жёсткой, но неожиданно тёплой груди и поднимают на руки. Джейс не успевает подумать о том, чтобы возразить. Успевает заметить молот совсем неподалёку. Он него исходит пар там, где цветной коррозии металла касается вода. По песчаному дну расплываются переплетения светящихся рун. Вода испаряется и с него самого. Тяжёлая одежда высыхает в миг, жёстко застывая заломами на складках, пропитавшись солью. Его всё равно потряхивает от холода. Виктор относит его на покрытый багровым мхом плоский камень рядом с уже знакомым ручейком пресной воды, пробивающимся из мрачной горной породы. Тяжело опускается на угловато гнущиеся колени. Светлячки его глаз теперь мелькают прямо напротив. — У меня пока нет сейчас сил вернуться обратно, — оправдание многоголосо гудит прямо в мыслях. Джейс трёт дрожащими пальцами пульсирующий висок. — Что случилось? — Что-то не так с твоей головой. — Ну спасибо, дружище. А у тебя что-то на лице, заметил? — Я серьезно. — Ладно, — у Джейса всё качается перед глазами. Он хватается за покатые плечи. Цепляется кончиками пальцев за золотые искривления ключиц. Невольно тянет на себя. — Так что случилось? — Ты больше не боишься. Джейс хмурится, не получив ответа, но согласно кивает, тянется ближе к отчего-то разгорячённому живому металлу магического тела. Пальцы, двигаясь к плоскому затылку, касаются волос, и вопреки ожиданием, они такие же мягкие как и человеческие. Виктор склоняет голову к его руке. — Мне кажется, я проник в твой разум, как тогда. Только…в тебе не было никакого сопротивления. Совсем. Даже с теми, кто подчинялся мне полностью, кто был навсегда лишён всего человеческого, не случалось ничего подобного. Входить в них было легко, как в открытую дверь, но там всё ещё была эта дверь, понимаешь? Я хотел лишь приоткрыть её, а тебя вышвырнуло с такой силой, что ты не мог найти дорогу обратно целый день. Джейс уже готов сказать, что ничего не помнит, но тут же понимает, что это неправда. Он помнит. Ничего конкретного, ничего, что можно вписать в картину зрительного образа или в линейку слов. Он помнит дом. Не охладевшее навсегда после смерти отца фамильное пристанище, в котором от былой безопасности остались только руки матери. Не пыльная квартирка у академии, которой весь наваленный в неё хлам так и не принёс ожидаемого уюта. Не лаборатория, которая со временем стала больше походить на склеп. Запах нагретого солнцем сруба и перезвон ручья цепляются к нему, зовут. Он знает их. Он улыбается, толкаясь лбом в узор звезды между светящимися глазами. Обнимает широкую длинную шею, притягивая ближе. Он знает, что у них всё получится в этот раз. — Нам пора.