Все звёзды и зарницы

Путешествие только началось, а Китти уже поняла, что оно обернётся катастрофой. Она стояла у борта корабля, вдыхая ветер и солёные брызги. Очертания порта Лондона почти исчезли из виду. Чайки кружили над мачтами, кричали пронзительно и тоскливо, и Китти невольно засмотрелась на их мельтешение, когда краем глаза вдруг заметила знакомый силуэт рядом: чёрное пальто, тёмные волосы, яркий золотой отблеск глаз. Китти резко повернулась и, наверное, вскрикнула, потому что вышедший на палубу юнец встревоженно подскочил и метнулся к ней, готовый прийти на помощь старшим: — Я могу вам чем-то помочь, мэм? Чёрное пальто. Тёмные волосы. Самые обыкновенные серые глаза. Самое обыкновенное лицо, круглое, открытое и ничем, ни одной чёрточкой не похожее на то — узкое, бледное, усталое, осенённое нездешним светом… — Извините, — сказала Китти, выпуская перила борта из рук и отступая. — Извините. Я приняла вас за… другого. «…за других». Остаток пути до Египта она почти не выходила из каюты, чтобы не впасть в отчаяние осознания, во что превращается её жизнь. Александрия встретила её морем, набегающим на песчаные пляжи… морем, поглотившим без остатка старый город, о котором она читала. Каир оглушил сутолокой улиц, площадей и рынков, завалил россыпью языков и товаров, навис над ней величественной роскошью музеев, запечатлевших вечность в золоте и камне. В одновременно живой и мёртвой Амарне Китти долго разглядывала источенные ветром и временем скалы, древние камни разрушенных дворцовых залов, пыльные пальмы и бесконечные волны песков, а потом сказала: — С меня хватит, — и пнула подвернувшийся под ноги камешек с такой силой, что он долетел до ближайшего бархана. Пустыня вздохнула в ответ с почти человеческой печалью и коснулась её лица шершавыми пальцами песчаного вихря. «Глупое, глупое дитя, разве ты знаешь, когда — хватит?» — Я знаю, — упрямо проговорила Китти. Она видела Александрию и Каир; видела пирамиды Гизы и Большого сфинкса; видела, как великая река Нил несёт воды к морю в обмелевшем по сезону русле; видела, как солнце каждое утро рождается из песков; видела, как яркие звёзды падают за гребни дюн и над горизонтом вспыхивают далёкие зарницы. Что ей, у каждой падающей звезды надо было просить: верните! Верните мне их, я всё, всё отдала бы в обмен на чудо!.. Теперь пустыня промолчала. Китти сложила ладони рупором, поднесла их ко рту и закричала, и кричала до тех пор, пока из скал ей не отозвалось эхо. Гид, ждавший поодаль, пробормотал несколько фраз по-арабски и сделал отвращающий зло знак. «Плохо, — перевёл он сам себя. — Очень плохо. Нельзя шуметь здесь. Только безумцы будят мёртвых». Если бы мертвецов было так легко разбудить, подумала обессилевшая Китти, она подняла бы шум на всю пустыню, била бы в барабаны и звенела бы цимбалами. Но она не стала ничего объяснять этому смуглому жилистому человеку, который за тридцать пять с половиной фунтов отвёз её, куда она приказала, и искренне беспокоился за клиентку, похоже. В одном гид был прав: видимо, она и вправду сошла с ума. Абсолютно сумасшедшая, как однажды сказал ей Бартимеус. Что же, в безумии были и свои плюсы. Оно давало свободу — хотя бы и бредить. Ночью в гостиничном номере Китти несколько часов лежала без сна в темноте и смотрела в потолок. В Лондоне ей казалось, что если она уедет достаточно далеко, то сможет смириться с произошедшим, но уехать от себя — невозможно. В Лондоне она думала, что хочет увидеть далёкие страны, но на самом деле она хотела увидеть эти страны не одна, она хотела увидеть эти страны — с ними. Она повернулась на правый бок и сунула под щёку ладонь, надеясь уснуть. Уснуть поскорее — а завтра утром она соберёт вещи и вернётся в Лондон. Когда кровать за её спиной скрипнула и прогнулась под весом тела и её носа коснулись запахи благовоний: розмарина, полыни и ладана, — она сказала не оборачиваясь: — Тебя никто сюда не звал. Вас обоих никто сюда не звал! Убирайтесь! Она уже видела такие сны — сны, в которых всё к ней возвращалось; и все они заканчивались одинаково: Китти оставалась одна, с пустыми руками и разбитым сердцем, скупым даже на слёзы. За её спиной озадаченно помолчали, а потом Бартимеус наставительно произнёс: — А я говорил. Это была твоя идея, Нат, вот ты и выкручивайся, как хочешь, так ей и доказывай, я не собираюсь в этом участвовать. — Я же сказала: убирайтесь, — Китти длинно, со всхлипом, вздохнула. — Пошли вон! Из моего сна, из моей головы! Оба! — Самое время что-нибудь придумать, Нат! — Бартимеус цокнул языком. — Не мешай! — огрызнулся Натаниэль и с торжественной мрачностью, как на похоронах, сообщил: — Китти. Я люблю тебя. — Серьёзно? Лучшее, что ты придумал? Неубедительно. Я бы тебе не поверил. Если — заметь, если, а не когда! — Китти всё-таки поверит, она сломает тебе нос и будет совершенно права. Натаниэль отчётливо скрипнул зубами; за спиной Китти снова помолчали — не иначе как совещались, потому что Бартимеус прямо взвился: — …нет, этого мы точно делать не будем! По крайней мере, пока ты не найдёшь способ выпустить меня из этого мешка со всяким разным, что вы называете телом. А сделаем мы вот что… Китти осторожно обхватили, развернули на другой бок и крепко прижали к худому, но совершенно материальному телу. В полумраке номера на бледном лице Натаниэля золотом светились глаза — светились из-за наполняющей его энергии джинна. Они с Бартимеусом были такими же, какими она их запомнила перед Хрустальным дворцом… — Я сошла с ума, — обречённо сказала она, откидывая голову. — Или вижу сон. Этого не может быть. Как это возможно? — Ага. Скажу, что у твоего сумасшествия есть одно большое преимущество — я, — заявил Бартимеус. — Что бы вы с Натом без меня делали. И ты не спишь, даже не думай, — он сильно ущипнул её за нос и довольно хмыкнул в ответ на «ай!». — Что до того, как это возможно… Та-Кемет — древняя земля, где до сих пор случаются чудеса. Ты хотела чуда. Чудо произошло. Древние египтяне знали в них толк, воскресила же Исида Осириса… — Не нужны мне твои сказки, Бартимеус! — Китти замолотила кулаками по их груди, так что Натаниэль охнул. — Я просто хочу… — Ты потрясающе невежественная маленькая… простолюдинка, — джинн перехватил её руки за запястья и отвёл от себя. — Нат, она не знает, кто такие Исида и Осирис! Придётся как-нибудь тебя просветить. И я не против, если ты захочешь отлупить Натаниэля, он заслужил тысячу раз, отлупи и за меня тоже, но давай попозже, когда меня в этом теле не будет, ладно?.. Он рассыпал слова скороговоркой, нанизывал их друг на друга, как бусины на нить, а сам тем временем заворачивал Китти в одеяло, подтыкая края, пока она не поняла, что не способна не то что драться, но и пошевелиться. — Ладно, — она сжала губы. — Договорились. — Договорились, вот и славно, — Бартимеус подтянул её поближе, обхватывая тощими руками. — Натаниэль желает тебе доброй ночи! Он впервые оказался в такой ситуации и немного дезориентирован, правда, Нат? — из их общего с Натаниэлем рта вырвался возмущённый возглас, и джинн нарочито медленно уточнил: — Не каждый день ему доводится воскресать, хотел я сказать. — Но что будет, когда я проснусь? — Китти наморщила лоб и дёрнула головой, потому что Бартимеус примерился ущипнуть её за нос ещё раз. — Вдруг вы исчезнете? — Я не исчезну, Китти, — тихо сказал Натаниэль. — Обещаю. — Слышала? Он обещает. И я никуда не денусь. Натаниэль всё равно пока не знает, как нас разделить. Но Нат обязательно придумает, да? Я покажу тебе Египет, — и голос его был тем самым голосом пустыни. — Ахетатон, золотой город Солнца, и некогда цветущий, окружённый стенами Карнак, Город живых и Город мёртвых в Луксоре, разделённые Великой рекой, и вечную Долину Царей. А после мы вернёмся домой, — Бартимеус подул ей на лоб. — Спи, Китти. Она тихо выдохнула, позволяя себе наконец-то расслабиться в их тёплых объятиях. Её путешествие, как она и думала в начале, всё-таки обернулось совершенной катастрофой, но она больше об этом не жалела — Китти ни о чём больше не жалела. В тёмных небесах прочертила серебристый след очередная падающая звезда — и затерялась в песках на другом берегу Нила, полыхнув зарницей.