Человек среди зверей

Pov Анисса Чтоб ещё раз я пошла за кучкой пьяных подростков в заброшенную лабораторию. Наверное, мне и правда не хватает инстинкта самосохранения. Ночь была густая, как чернила. Луна еле пробивалась сквозь клочья тумана, а деревья вокруг тянули свои костлявые ветви, словно пытались нас удержать. Мы шагали по скрипучему железному ограждению, и мне казалось, что каждая трещина под нашими ногами эхом отдаётся в груди. Кирилл шёл впереди — самоуверенный, с фонариком в руке, будто ему принадлежит эта тьма. Он говорил, что лабораторию закрыли ещё в начале прошлого века после какого-то ужасающего несчастного случая. Никто толком не знал, что произошло, но ходили слухи, будто учёный, работавший здесь, сошёл с ума и оставил после себя то, что лучше бы никогда не видело света. — Анисса, ну что ты как на похоронах? — протянула Кира, щёлкнув жвачкой. Её голос, звонкий и лёгкий, звучал слишком неуместно на фоне тишины, пропитанной сыростью и смертью. На ней был нелепый розовый спортивный костюм, который только подчёркивал её наивность. — Круто, — презрительно усмехнулась я. — Если для тебя «круто» — это рыться в руинах, где, возможно, ещё остались призраки прошлого, то да, удачи тебе. Кира фыркнула, но Антон — наш «великан» — поддержал её. В своей хоккейной форме он больше походил на героя дешёвого подросткового фильма. Огромный, но с мозгами ребёнка. Я отстала на шаг, и голос матери ударил в виски так резко, что я чуть не оступилась. «Однажды ты встретишь большую кошку с рогами. Она попытается убить тебя. Но именно эта кошка станет твоей судьбой». Внутри всё похолодело. Предсказания матери редко оказывались пустыми словами. Её образ — за решёткой, глаза, в которых столько боли и правды, что они ранят сильнее ножа. В тюрьме она уже восемнадцать лет. Убила моего отца, и ни капли сожаления. Он был чудовищем. Я знала это, даже не видев. Его руки хотели крови — моей крови. Мама не дала. Она спасла меня и заплатила. Законы никогда не были на стороне женщин… Особенно тех, кто осмелился перечить мужчине с властью. — Земля вызывает Аниссу, — Кирилл ткнул меня локтём в бок, вырывая из воспоминаний. Я бросила на него взгляд — холодный, режущий. Он даже не понял, что был в шаге от того, чтобы я сорвалась. Я слишком много думаю. Слишком глубоко чувствую, и одновременно — ничего. Мир для меня словно через пепельный фильтр. Люди вокруг кажутся излишне шумными, эмоциональными, истеричными. Их боли я не воспринимаю всерьёз — не потому что жестока, а потому что мне чуждо. Всё, что действительно оживает во мне, — это редкие мгновения, когда кто-то касается самых тёмных слоёв моей души. Когда я ощущаю искру, которая может вырвать наружу всё, что я так упорно прячу. Но сейчас вместо искры был только холод. Лаборатория впереди стояла, как монумент чужой безумной воле, и у меня было чувство, что мы идём не смотреть руины, а в пасть к зверю, который слишком долго ждал своей добычи. Внутри лаборатории царила тьма — слишком плотная, вязкая, словно живая. Я едва могла различить очертания стен, но чувствовала, как воздух здесь тяжёлый, пропитанный запахом железа, горелой меди и чего-то сладковато-гнилого. Каждое дыхание отзывалось во мне тревогой, будто сама комната была не местом, а существом, ждущим момента, чтобы сомкнуть челюсти. Кирилл включил фонарь, и тусклый жёлтый свет заскользил по стенам. Я замерла: по каменной поверхности тянулись символы — резкие, как порезы, сложенные в невозможные узоры. Чернильные линии пульсировали, будто в них текла тёмная кровь. Я ведьма. Я должна была понимать знаки, но передо мной было что-то чужое. Чуждое даже магии. Символы отзывались внутри меня глухим эхом, словно я знала их когда-то, в прошлой жизни, но теперь память была вырвана и оставила лишь фантомную боль. — Что за инопланетная хрень… — голос сорвался с моих губ, и я не смогла отвести глаз от стены. — Анисса, ты такая вежливая, — протянула Кира с язвительной усмешкой, но даже её голос казался приглушённым, будто стены глушили всё живое. — Нет, ну а что, — я кивнула в сторону знаков, чувствуя, как по позвоночнику скользит холод. — Эти символы слишком странные… Фонарь выхватил больше деталей: огромные приборы, похожие на орудия пыток. Металлические конструкции возвышались, как готические статуи, обвитые проводами, толстые кабели напоминали чёрные жилы, уходящие в пол. Среди них выделялась длинная лежанка с кандалами, потускневшими от ржавчины, но каждая царапина на металле дышала воспоминаниями боли. — Довольно интересные изобретения, — задумчиво сказала Кира, подходя к устройству, напоминающему сплетение зеркал и острых углов. В его сердце мерцал тёмный кристалл, будто глаз чудовища. — Кира, не трогай ничего, — взмолилась я, чувствуя, как тревога превращается в панику. Эта девчонка могла активировать апокалипсис, нажимая кнопки просто из любопытства. — Да ладно, Ан, что может случиться? — Антон хлопнул меня по плечу, и я почувствовала тяжесть его ладони, холодной, как камень. И именно в этот миг Кира коснулась панели. Мир содрогнулся. Приборы ожили — не просто заработали, а загудели низким, гулким звуком, словно пробудившийся зверь. Лазеры закрутились, их свет не был светом: бледные лучи вырывались как когти, и в воздухе появился пар — густой, светло-коричневый, сладковатый на вкус, удушающий. Запах железа усилился, добавился привкус крови. Панель заискрила, лампы вспыхивали и гасли, как глаза умирающего. Весь зал ожил, дышал, стонал, и я почувствовала, что мы вторглись в святилище, где не должно быть живых. Всё было слишком быстро. Поток энергии сгустился в огненное копьё и метнулся к Антону. Я не думала. Внутри меня словно сорвалась пружина. Я бросилась вперёд, оттолкнула его, и в следующее мгновение пламя тока вонзилось в меня. Боль. Она не была физической. Это было что-то глубже — как если бы само моё сердце сожгли изнутри. Пар обволок меня, липкий и горячий, он проникал под кожу, в лёгкие, в глаза. Мир растворился, осталась только тьма и безумный шёпот символов на стене, которые вдруг ожили и заговорили на языке, что рвал мою душу в клочья. И это было последнее, что я запомнила. *** Я проснулась от боли. Не от обычной боли — от той, что прожигает изнутри, как раскалённая игла, проходящая через каждую клеточку. Казалось, мои кости трещат, мышцы рвутся, а лёгкие наполнены огнём. Дышать было тяжело, каждое движение отзывалось ломотой, словно меня переехал поезд. «Что… со мной?» — мысль вспыхнула и тут же рассыпалась, как уголь в пепле. Я приоткрыла глаза — и мир вокруг оказался чужим. Тусклый свет, свисающий с потолка, скользил по бесконечным прилавкам, уставленным тушами. Мясо, мясо, мясо — тысячи кусков, подвешенных, сочащихся кровью. И среди этой картины кошмара… не люди. Звери. Они шли по проходам, держались прямо, их лапы походили на руки, покрытые шерстью, хвосты выглядывали из прорезей одежды. Их лица были мордами, глаза — слишком умными, чтобы быть звериными. Они говорили. Их речь была понятна, обыденна, пугающе человечна. «Это сон. Это галлюцинация. Это больница, я лежу под капельницей, это всего лишь…» — я попыталась убедить себя, но мир был слишком реален. — Мама, кто это? — пискнул рядом маленький лисёнок в костюмчике. — Не знаю, милый, наверное, какая-то странная обезьяна, — ответила лиса-матерь, бросив на меня холодный взгляд. У меня дрогнули пальцы. Я бы с удовольствием метнула в неё что-нибудь тяжёлое. Какая к чёрту обезьяна? Я человек. Я — не они. С трудом поднявшись на ноги, я оглядела себя. На мне всё та же чёрная куртка — словно броня, прижавшаяся к телу. Под ней — мой любимый готический топ с длинными рукавами и открытыми плечами, который красиво перекликался с чёрными приталенными шортами и сетчатыми колготками. Чёрные ботинки с толстым рантом завершали образ. Я выглядела чужой — как тень, шагнувшая из другого мира, и это чувствовалось кожей. Их взгляды стали тяжелее. Подозрительные, холодные, скользящие как нож по горлу. Один из огромных волков медленно провёл языком по зубам. Я видела, как у него дрожат ноздри, как по губам стекает прозрачная слюна. Он не просто смотрел — он выбирал, с какой стороны вцепиться. Мне стало холодно. Настолько, что сердце стучало в ушах. Я повернулась и пошла прочь, потом быстрее, потом почти побежала. Мир был незнакомым, улицы переплетались, как кишки. Волк следовал за мной не спеша, как охотник, который уже знает, что жертва никуда не денется. Я впервые поняла, что значит быть загнанной. Загнанной по-настоящему. Я свернула за угол — тупик. Каменные стены, нависающие, как хищные пасти. Волк зашёл следом, его шаги стали тише. — Эй, приятель, что тебе надо? — я попыталась выговорить ровно, но голос дрожал, ломался. В обычной жизни я спокойная. Холодная. Я не даю панике места. Но сейчас — колени дрожат, дыхание рваное, ладони мокрые. Никогда на меня не охотился волк. Никогда я не видела таких существ. Я попыталась сосредоточиться. Сконцентрироваться. В груди, под этой болью, теплилась магия — слабая, как тлеющий уголь. Взгляд мой был острым, как клинок — устремлён прямо на волка. Воздух вокруг будто стал плотнее. Пространство дрогнуло, словно под натиском невидимого жара. Взгляд мой был устремлён на волка, я слегка прищурилась, и глаза мои начали слегка дрожать, но в этой дрожи не было слабости, лишь сосредоточенность. Сначала волк лишь нахмурился, потом моргнул, чувствуя, как по коже пробежала волна жара. Я хотела заставить эту тварь захлебнуться собственной кровью. Заставить его кровь вскипеть, но голова гудела, мир плыл, мысли рассыпались как песок. И я просто рухнула. Холодный камень встретил меня, мир заволокло тьмой. Последняя мысль — без пафоса, без молитвы, чистый животный страх. «Смерть, будь милостивой. Пусть он сожрёт меня быстро». И тьма сомкнулась. *** Я пришла в себя не от света — здесь его почти не было, — а от тяжёлого, будто давящего на грудь ощущения чужого присутствия. Когда я открыла глаза, тень заслонила мне всё поле зрения. Надо мной склонилась панда. Не мультяшная и не умильная игрушка, а гигант, ростом под два метра, с мощными плечами, будто выточенными из камня. Жёлтая рубашка сидела на нём натянуто, словно готовая разорваться от напряжения мышц, на ногах — синие брюки и сапоги, в которых было что-то угрожающее, военное. Его бело-чёрное лицо было близко — слишком близко. Глаза — тяжёлые, внимательные, чужие. Я заметила лишь краем глаза обстановку вокруг: тесный кабинет, пахнущий травами и чем-то горьким, напоминающим железо. Вдоль стен тянулись стеллажи, заставленные банками с мутными жидкостями, засушенными корнями и непонятными органами в формалине. Между ними — старые папки с записями, некоторые перевязаны бечёвкой. На столе — разбросанные инструменты: хирургические ножи, щипцы, зажимы. Металл тускло блестел в свете лампы, отбрасывая длинные тени. В углу поблёскивала клетка, пустая, но с прутьями, изогнутыми так, будто внутри что-то вырывалось. Стены казались давящими, будто нависали, и воздух был пропитан запахом крови, лекарств и старого дерева. Всё здесь было чужим и пугающим, как и тот, кто сейчас стоял надо мной. Меня сковал холодный страх. Я всегда считала себя человеком с крепкими нервами, но одно лишь его дыхание, одно лишь осознание того, что это зверь наклонился ко мне так близко, заставило моё тело выдать дрожь. Я сидела в старом кресле, будто прикованная к нему. — Как ты себя чувствуешь, девочка? — его голос был низким, хрипловатым, и от него внутри всё сжалось в тугой ком. — Анисса, — я выдавила, цепляясь за остатки характера. — Меня зовут Анисса. Не девочка. Я всегда умела отвечать остро, даже там, где следовало молчать. Моя тётя говорила, что язык когда-нибудь меня убьёт. Возможно, этот день настал. — Я Гоухин, — панда откинулся чуть назад, но его массивная тень всё равно полностью поглощала меня. — Врач чёрного рынка. И должен признаться, я впервые вижу такое странное существо. У тебя нет запаха ни хищника, ни травоядного. Это… ненормально. Я нервно выдохнула. Его слова звучали как приговор. — Может, потому что я человек? — ответ сорвался с губ сам собой, хотя я понимала: чем меньше они знают, тем лучше. — Людей? — он прищурился, взгляд стал тяжелее, острее. — Ты явно не отсюда, Анисса. Расскажи, как ты сюда попала. И выбора у меня не было. Я заговорила. Голос дрожал, но слова сыпались: про заброшенную лабораторию, про подругу с руками-крюками, что умудряется всё сломать и запустить, про странный прибор и пар, что сжёг меня изнутри и выкинул в этот кошмарный мир. Я говорила про свой мир, где животные ходят на четвереньках, где они — пища, кожа, сырьё, но не равные. Где мясо на ужин — норма. Гоухин слушал. И чем дольше я рассказывала, тем тяжелее становился его взгляд. — Значит, вы едите… их? — наконец произнёс он, и в его голосе проскользнуло не осуждение даже — что-то вроде отвращения. — Да, — я сглотнула. — У нас это нормально. Он молчал. Тишина давила. Я впервые ощутила себя не просто чужой — чудовищем. — Запомни, девочка, — его голос стал резким, отрезающим, словно нож. — Здесь за это сажают. Хищники не имеют права есть травоядных. Если хочешь мясо — только через чёрный рынок. В открытую — тюрьма. Я вздрогнула. Слова «чёрный рынок» прозвучали как предупреждение и приговор сразу. — Поняла, — пробормотала я, стараясь не показать, что сердце забилось в панике. Он заметил это. Тяжёлое лицо чуть смягчилось. — Не дрожи. Я тебя спас — значит, убивать не собираюсь. Но правила ты должна знать. — Он задумчиво посмотрел на меня, потом спросил: — Что мне теперь с тобой делать, девочка? Его «девочка» звучало уже не издёвкой, а, скорее, привычкой, но внутри всё равно защемило. — Гоухин, — я набрала воздуха в грудь. — В вашем мире есть ведьмы и колдуны? Он приподнял бровь, не скрывая недоумения. — Ведьмы? — Люди силы, — торопливо объяснила я. — Те, кто владеют магией. Они могут проводить ритуалы, менять судьбы, привлекать удачу… и уничтожать. Гоухин прищурился. На миг мне показалось, что он усмехнётся, но вместо этого он ответил мрачно, будто рубанул топором: — Здесь такого нет. Никто не управляет чужой судьбой. — А если скажу, что я ведьма? — спросила я тихо, и сердце колотилось, будто я подписывала себе смертный приговор. Он не отшатнулся. Не рассмеялся. Только посмотрел на меня пристально, и его взгляд стал ещё тяжелее. — Значит, ты свалилась мне на голову, Анисса. — Он протянул мне кружку с горячим чаем, пахнущим бамбуком. — Пей. Завтра решим, что с тобой делать. Я обхватила кружку дрожащими пальцами. Горячая керамика согрела ладони, но холод внутри не уходил.