Меры предосторожности

But where they were last night

No-one can remember,

Somebody got murdered,

Goodbye, for keeps, forever.

1

      Аластор щёлкнул зажигалкой, придерживая руль одной рукой, пока чёрный «шевроле Монте-Карло» неспешно проезжал по пустой дороге. На соседнем сиденье Хаск сделал несколько больших глотков пива, от которого его спутник минутами ранее отказался: не хотел водить нетрезвым, как обычно, несмотря даже на то, что здесь не было ни копов, ни других автомобилей и машина была не его. Аластор аккуратно обращался с чужими вещами. Хаск обычно доверял ему её. Возможно, причина крылась ещё в том, что обычно Хаск был пьяным и не имел никакого желания оплачивать очередной штраф. Аластор оставался презентабельным и обаятельным большую часть времени — ему, в случае чего, было проще договориться. Хаск так не умел, он был хорош в том, чтобы читать чужие эмоции и скрывать собственные, а не подделывать их.       Ему сейчас, если честно, куда больше пригодился бы навык подделывать документы. Им обоим. Снова.       Луч медленно восходящего солнца заставил Хаска прищуриться. Подавив желание зевнуть, он сделал ещё глоток и, откинувшись на спинку сиденья, прикрыл глаза.

2

      Вокс захлопнул дверцу, заняв сиденье справа и не пристёгиваясь. Аластор не поощрял такое, даже если поездка предстояла спокойная. В их городишке, как ни прискорбно, постепенно внедрялась обновлённая система видеонаблюдения. Но напоминать было бесполезно, Вокс предпочитал игнорировать всё, что казалось ему недостаточно важным. В яркой синей рубашке, джинсах и очках-авиаторах он выглядел довольным собой, когда, поймав отражение в зеркале заднего вида, привычным движением коснулся чёрных волос, без надобности поправляя аккуратный сайд-парт и говоря о чём-то обыденно-бессмысленном.       Он впервые за долгое время наконец взял отпуск.       — Эта кукла сказала, мне надо загореть. Ну, ей виднее, конечно. Спросил, в какой солярий она ходит, так что, думаю, теперь придётся искать нового стилиста...       Вообще-то он сейчас мог бы оказаться в Палм-Спрингс с тем долговязым парнем из Сан-Антонио — не то актёром, не то моделью, если бы не обломался с билетами, во всяком случае, по версии самого Вокса. Аластор не был точно уверен в причине. Это не имело значения, впрочем. Имели значение только их сегодняшние планы.       Он нажал на педаль. Тёмный коричневый, отливающий на солнце красным «олдсмобиль катлас» тронулся с места.

3

      Короткое шипение. Чёткий мужской голос. Что-то про спорт. Шипение. Тромбон. Непринуждённо и легко, могло бы быть приятно, но не сейчас и не для Хаска.       Аластор снова включил блядское радио. Как будто ему не хватало этого на работе.       Хаск надеялся ехать в тишине.       Он должен был спать дома под включённый телевизор, проснуться после полудня и устранить похмелье по проверенному методу клин клином. Кого-то такой распорядок привёл бы в ужас, но у Хаска, по счастливой случайности, не было никакого «кого-то», и обзаводиться «кем-то» он уже не собирался. Возраст его приближался к шестидесяти, он выиграл и проиграл достаточно, а теперь хотел спокойно дожить остаток своих дней. Ему всё нравилось.       Всё, кроме радио.       Он ничего не сказал, продолжая сидеть с закрытыми глазами ещё некоторое время.       Голос на фоне пропел: «But when you leave me you leave me blue / The morning after».       — Ты уверен насчёт него? — спросил Хаск после слабого внутреннего колебания. Прозвучало хрипло, лениво и устало. Как обычно.       Аластор коротко промычал — не расслышал или, скорее, недопонял, увлёкшись мыслями и мелодией.       — Да этот, — Хаск неопределённо мотнул головой, серая седина на которой год от года всё больше перекрывала тёмный русый цвет, и снова поднёс бело-красную банку к губам, — точно был нужен?       Аластор бросил на него быстрый взгляд, а затем снова сосредоточился на дороге и ответил, не вынимая сигарету изо рта:       — Больше, чем ты думаешь.

4

      Вокс не умел обращаться с алкоголем.       Аластор заметил это ещё в студенчестве, когда они учились на одном факультете с разницей в несколько курсов. Вокс и по сей день не очень-то ладил с выпивкой, предпочитая нюхательную продукцию. Старый друг с определенной периодичностью вяло замечал ему, что это дерьмо уничтожает мозг. Вокс отмахивался. Аластор никогда не спорил и ничему не препятствовал. Он, вообще говоря, в глубине души считал, что мозг Вокса, в сущности, жертва посредственная.       Вокс не очень любил алкоголь, зато любил всё новое.       Поэтому сегодня после глупого кино — сюжет про убийства туристов и оживление трупов был откровенно так себе, хотя Вокс оценил спецэффекты — они поехали в недавно открывшийся бар, где последний час Аластор флегматично наблюдал, как приятель набирается, и параллельно поддерживал очередную беседу об его отношениях с Кэти Киллджой, существовавших, в основном, лишь в пределах поля зрения коллег с телевидения. Обоих объединяли разве что желание пробиться повыше, страх за свой имидж, тот факт, что те, кому выпадала возможность тесно работать с ним или ней, постоянно находились в напряжении, и бесконечные скабрёзные шутки в адрес какого-то Тома. Не то чтобы Аластор когда-либо целенаправленно интересовался этим. Просто Вокс временами бывал особенно разговорчив.       Вокс не затыкался всю поездку и не собирался этого делать теперь. Алкоголь замедлил его речь, но даже так их разговор походил скорее на монолог. Сводку новостей из жизни телеведущего с вкраплениями интервью, где интервьюером и интервьюируемым был один человек.       Первые признаки опьянения наступили слишком уж быстро даже для того, кто не умеет пить. Аластор примеру не следовал — он ведь был за рулём. Он планировал сделать это позже.       Вокс взял рекламную паузу, отлучившись в уборную.       Аластор глубоко затянулся выкуренной наполовину сигаретой, на несколько мгновений уделяя внимание положению стрелок на наручных часиках подошедшей к стойке девушки.

5

      Хаск оставил попытки заснуть и просто как-то убого полулежал, касаясь затылком сиденья.       В очередной раз он подумал, в какой именно момент, год, день, час всё пошло под откос. Была ли в том вина родителей, обстоятельств, обстановки в мире, окружения, случая — и, особенно, какой процент был его собственной вины. Он мог вспомнить множество ошибок.       Знакомство с Аластором, конечно, само по себе не было одной из них. Ошибкой было просить его об одолжении. Но тогда, несколько лет назад, это казалось единственным возможным выходом из ситуации.       Долгое время скрупулёзно прокладывать себе путь в игорный бизнес, а потом проиграться в пух и прах, несмотря на все принятые меры, — слишком сильное потрясение. То есть это, конечно, не было внезапностью. Хаску нужно было остановиться после первой неудачи. Нужно было подавить желание отыграться, но он этого не сделал. Поражение за поражением. Раздражение перешло в гнев, затем в отчаяние, возрастающее вместе с суммой долга, который он уже не был в силах выплатить.       Хаск осознал всё, только когда стало поздно. Когда всё закончилось. Когда Аластор, снимая пропитавшиеся кровью перчатки, предложил ему выпить, Хаск подумал, что лишь поменял кредитора.       Через несколько месяцев он в этом убедился. И Аластору не нужны были деньги.

6

      Радио пело о побеге, о слезах и об осквернённой любви.       Аластору не нравилась электронная музыка, зато Вокс сидел тихо, а под конец оповестил о том, что этот трек (по словам Вала) очень популярен в клубах Лос-Анджелеса.       Они подъезжали к невысокому частному одноэтажному дому, неприметно стоявшему где-то на краю города. После смерти матери Аластор не стал его продавать. Он любил проводить здесь уикенды.       — Почему ты раньше не говорил, что он у тебя есть? — спросил Вокс. Он неслабо опьянел после бара, но речь ещё была связной.       — Только недавно привёл тут всё в прядок, — легко солгал Аластор. — Может, снимешь уже очки?       Отсутствие самой возможности зрительного контакта раздражало его весь день.       Вокс утвердительно промычал, кивая, и нихуя не сделал.       Дом был обит деревом снаружи, но внутри стало ясно, что он каменный. Всё было сделано на совесть и до сих пор оставалось в хорошем состоянии, несмотря на годы. Ничего необычного, обстановка в духе шестидесятых или около того. Деревянная мебель. Три небольших комнаты, одна из которых, по словам Аластора, служила складом вещей разной степени нужности и потому сейчас была закрыта, маленькая кухня и ванная.       Вокс бездумно смотрел на свои руки под струёй ледяной воды. Бледная кожа немного покраснела. Закончив, он повернул тихо скрипнувший вентиль и снял с одного из крючков на стене полотенце.       В желтоватом свете единственной лампочки его лицо выглядело почти болезненно. Но всё ещё ухоженно. «Авиаторы» лежали тут же, на краю раковины. Большие, посаженные несколько глубже стандарта глаза должны были быть тёмно-синими, однако Вокс нечасто видел их такими.       Мет держал зрачки расширенными даже в светлое время суток. Мет держал производительность на достойном уровне. Мет держал вес на достойном уровне, хотя, наверное, имело смысл поколоть ту хрень, чтобы добавить телу рельефа без частых посещений спортзала. Мет убивал потребность в сне и пище и, если бы Вокс не был достаточно внимательным к внешности, мог убить зубы. Но Вокс был. И благоразумно чаще вдыхал, а не курил. И периодически делал перерывы в употреблении. И не экономил на услугах стоматолога. Поэтому его оскал выглядел впечатляюще даже в этом неказистом мутном зеркале.       Более впечатляюще, чем когда-либо у Аластора с его пристрастием к кофе и сигаретам. Аластор по сравнению с до сих пор глянцевым Воксом был просто старой сепией. Когда-то Вокс ему завидовал, но сейчас Аластор уже несколько лет вещал на одной местной частоте и не отсвечивал. Кому, блять, вообще было дело до его передач, по большому счёту? Старикам? Вроде того угрюмого алкаша, которого он притащил из... Лафлина, вроде, и который при знакомстве в первый же вечер наебал Вокса на несколько десятков баксов в покер. И зачем только он приехал обратно?       Разумеется, в ответ на похожий вопрос из уст Аластора Вокс сплёл какую-то хуйню, правдивую лишь отчасти. Да, он устал от крупных городов. Да, у него не задалось с торговлей. Да, он просто хотел сперва заиметь небольшой капитал и из-за ошибочной стратегии его бизнес пошёл по пизде. Нет, он не стал оставаться. Потому что тогда из перспектив заработка была только перспектива заработать срок, теперь уже точно — но этой деталью делиться не стоило, поэтому да, он просто немного устал и хотел попробовать себя в чём-то новом.       Своего нового старого приятеля Аластор завал какой-то кличкой, а может, это была фамилия, хотя Вокс не мог ничего этому противопоставить. Из них троих только Аластор назывался настоящим именем — и не оправдывал его выразительности.       Аластор был умным и талантливым, конечно, но слишком уж скучным для современности. Издержки материнского воспитания? Вокс не знал. Понятия не имел, что это такое. Он сам был результатом воспитания исключительно отцовского — и потому с отцом давно не общался. Может, в этом плане он завидовал Аластору до сих пор, ведь тот, не смотря ни на что, был любимым сыном. В студенческие годы Вокс оставался один на каникулах, потому что Аластора всегда ждали здесь. Аластор приглашал его — Вокс принял приглашение один раз на Рождество и больше не ездил. По какой-то причине он чувствовал себя неловко в маленьком семейном кругу.       Аластор был скучным маминым сынулей до сих пор; Вокс по пути в ванную видел ромашки на окне рядом с фотографией улыбающейся женщины в рамке — ныне мёртвой. Конечно. Её ведь звали Дейзи.       Аластор годился только на то, чтобы растить цветочки, добросовестно выполнять свою работу, умеренно отдыхать в отведённое время и рассуждать о музыке — сам он умел играть на пианино, как и его мать, Вокс был свидетелем. У него действительно были подходящие для инструмента руки, но Вокс не отличался тонким слухом и вообще предпочитал художников, потому что их ремесло визуально, а значит проще для восприятия.       Аластор был просто хорошим мальчиком. Странноватым, безусловно, но не настолько, чтобы Вокс мог воспринять слова того копа всерьёз.       Он фыркнул с глухой усмешкой, вешая полотенце на место.       Три или четыре месяца назад один из сотрудников местной полиции услужливо предложил подвезти его на машине с настолько искренней доброжелательностью на лице, что Вокс понял, что не может отказаться.       Тем более что с таким же видом несколькими годами ранее этот самый человек брал у него деньги в обмен на молчание о наличии у Вокса расширенных зрачков, определённого количества метамфетамина и барыги. Всё равно здесь за этим никто особо не следил, а зарплаты оставляли желать лучшего.       Желать лучшего, на самом деле, оставляли не только они, но и успехи полиции в поиске причины убийств и исчезновений жителей. Несколько трупов были найдены в ближайшем лесу, а потом были листовки с фотографиями разных мужчин на столбах и стенах. Хотя люди пытались существовать как прежде и всеми силами не впадать в панику, листовок становилось больше. Не замечать становилось труднее.       У этого слишком миловидного для такой работы полицейского помимо профессионального долга была семья — пусть и не самая крепкая. И амбиции. И честолюбие. Несмотря на смазливую внешность и кажущуюся мягкость, было в нём — в его взгляде и манерах — что-то такое, что не позволяло относиться к нему совсем уж пренебрежительно. Он действительно пытался поддерживать порядок, даже если брал у Вокса деньги.       В тот день он взял с него ещё и обещание — какая же, блять, глупость — последить за ебучим Аластором. А когда Вокс со смешком заметил, что его друг даже не мексиканец, с долгим вздохом тяжело на него посмотрел. По мнению Вокса, тому парню — Луису, вообще-то, — следовало поменять работу и, ну, обратиться к психоаналитику? Или выспаться для начала, судя по мешкам под глазами. Однако у него хватило ума не озвучивать эти мысли и просто согласиться.       Естественно, следить было незачем и не за кем. Если Аластор и мог убивать, то только животных. Такие инциденты имели место на последнем его курсе, он тогда пытался научиться делать чучела под влиянием какой-то девушки — с обесцвеченными добела волосами, с филфака другого университета, богатыми родителями и стрёмными интересами, — а потом забросил это занятие через какое-то время после её отъезда из Техаса в соседний штат. Но не более.       Взгляд Вокса зацепился за циферблат ролексов. Первые секунды он не мог понять, что его смутило, а затем невольно нахмурился, присматриваясь внимательнее. Было уже достаточно поздно, он точно знал, однако обе стрелки замерли на отметке «четыре».       Четыре двадцать. Если бы Вал был здесь, он бы наверняка хмыкнул, увидев это, и предложил косяк или пошутил про «господина 420».       Но Вала не было, были только часы, которые он неожиданно преподнёс Воксу в качестве подарка чуть больше года назад, когда последний переживал очередной кризис на фоне отходняка во время очередной нарко-паузы. «Устрица». Это был его способ подбодрить, потому что он не умел по-другому, несмотря на длинный язык и огромный словарный запас.       Они были настоящими. Поэтому теперь Вокс стоял в ванной обескураженный и расстроенный. Не было никаких предпосылок для поломки. Он легонько постучал подушечкой пальца по серебряному ребру. Стрелки не двигались.

7

      События прошлого шли перед мысленным нечётким взором Хаска чередой кадров — статичных и двигающихся, затемнённых и ярких; почти все были цветными — кроме, разве что, совсем уж давних юношеских, военных. От последних, залитых дешёвым пойлом и подожжённых рукой времени, осталось не так много. К счастью.       Ему было нечего терять, по большому-то счёту, но уезжать непонятно куда не хотелось. Он уже был в подобной ситуации — тогда. Когда «катлас» Аластора вёл его в неизвестном направлении, пересекая границу Невады, а Хаск, держась на расстоянии, следовал за ним на своём «шевроле». А дальше был этот город с лесом. Тихий. Маленький. На первый взгляд, казалось, вполне уютный, но что-то мешало Хаску назвать его таким. Он только не мог понять, что именно.       Может, дело было в Аласторе. А может, Аластор был просто порождением этого места, наряду с остальными жителями — однако тогда Хаск склонялся к первому варианту и вообще не думал много.       Через год с небольшим он успокоился и даже успел заслужить некоторое уважение окружающих, потому что механик из него всегда был неплохой — здесь ему дали об этом вспомнить. Была возможность устроиться барменом в местный клуб, но Хаск отказался от неё, сославшись на неподходящий для ночной работы возраст.       Ночью могло произойти что угодно. И порой происходило. Ночью Хаску нужно было быть дома, чтобы при необходимости помогать происходящему оставаться неявным.       Такое условие поставил Аластор. То есть, конечно, никаких директив — он никогда напрямую не позиционировал себя как лидера их скромной компании, не командовал, не делал строгое лицо, не пытался выстроить иерархию.       Он говорил, к старшим следует относиться с уважением. Он говорил, ему это привили с детства. Он говорил много ещё чего, но его преимущество было очевидным, инстинктивно считывалось на уровне внутренних ощущений.       Тем не менее в повседневной жизни Хаск мог сколько угодно слать Аластора по всем направлениям и не получать в ответ ничего, кроме улыбки. Тот действительно не обижался, его было сложно задеть, он был самоуверен и прекрасно осознавал своё положение. У него всегда имелся туз — он творил вещи, на которые Хаск никогда бы не решился. Поэтому, собственно, они оказались там, где оказались.       Только спустя время Хаск догадался, что убийство, совершённое Аластором в Лафлине по его наводке, было редким исключением. Обычно тот убивал далеко не из практических соображений — насколько можно было судить. Просто тогда ему нужен был напарник, и Хаск, по его мнению, отлично подходил на такую роль.       Позже Аластор называл случившееся удачным совпадением, ведь, в конечном счёте, они оба хотели избавиться от проблем и покинуть штат, а шагать навстречу будущему гораздо приятнее с кем-то надёжным. По его мнению, Хаск обладал этим качеством. Хаск был молчаливым, недоверчивым и незаметным. И почти никогда не задавал вопросов. Он не спрашивал, например, какие проблемы привели Аластора в Лафлин, а какие заставили его покинуть.       Сейчас, с шипящим щелчком открывая новую банку «Будвайзера», Хаск пришёл к выводу, что, наверное, такие же, как нынешняя.       — Ты не подумал, что будет, когда о нём вспомнят? — он снова подал голос. — За ним же должен кто-то стоять.       — Больше нет, — отозвался Аластор буднично. — Я всё уладил, друг мой. Ещё пару дней назад.       Ну конечно.       Хаск невидящим взглядом смотрел на кнопки по-прежнему работающего радио, из которого теперь доносилось: «Maybe she's not to blame, / Leave me with silent hours...»       — И... кто?       У него были предположения, но он хотел услышать, что скажет сам Аластор.       — Ты знаешь. Штрафовал тебя первое время, пока зарплату не урезали. Крошка Цахес.       Хаск помолчал, уловив в чужом голосе презрение. Сравнение было не самым удачным. Отдавало предвзятостью. Ощутив что-то странное, он вспомнил об одной детали — неприятной — и едва не спросил о ней, однако вовремя остановился. Вместо этого произнёс почти равнодушно:       — Что ты с ним сделал?       Он хотел убедиться, что ничего не обнаружат.       — Съел, — фыркнул Аластор, теперь несколько раздражённый по непонятной причине.       Хаск вздохнул и ничего больше не сказал, сочтя ответ за свойственный ему в такие моменты ядовитый сарказм.

8

      — Мы жили здесь летом, — Аластор пожал плечами, передавая Воксу стакан с виски. — Я бы и рад перебраться сюда полностью, но теперь до работы далеко.       На самом деле это место предназначалось для отдыха. Таким оно было большую часть его жизни, таким должно было оставаться.       Им с мамой пришлось переехать ближе центру, когда отец, чьё лицо сейчас с трудом воссоздавалось в голове, умер.       Аластор помнил только несколько эпизодов, связанных с ним, помнил смутно, разрозненно, непоследовательно. Когда отец был жив, дни делились на плохие и хорошие — в зависимости от того, выпивал он или нет. Алкоголь переключал в нём что-то, превращая спокойного и, кажется, даже приятного порой человека в животное.       В один из хороших дней отец учил Аластора чистить ружьё.       В один из плохих дней отец направил ружьё на маму. Ей чудом удалось избежать гибели.       День, когда этот человек умер, был плохим. Тогда он снова ударил жену и ушёл из дома. Он и раньше исчезал, однако следующим утром его нашли мёртвым.       Аластор не видел отца таким — его хоронили в закрытом гробу. Аластор не видел, но кое-кто из мальчишек в красках описал ему изодранное собаками тело. Когда шесть футов навсегда разделили его с отцом, короткая печаль вдруг растворилась в чувстве облегчения.       С тех пор плохие дни кончились. Были тяжёлые — и Аластор начал сторониться собак, — но плохих больше не было. С тех пор дни в этом доме были летними, наполненными спокойствием — спокойствием, кружащимся пылинками в ласковых солнечных лучах, тикающим стрелками больших настенных часов, шуршащим голосами дикторов радио, под которые Аластор часто засыпал. Их старый «Эмерсон» работал до сих пор, хотя он почти не включал его последние годы, оберегая как память об ушедших июнях, июлях и августах.       Аластор оторвал от настенного календаря пару листов, меняя дату на тринадцатое число, бросил их на подоконник, заодно стряхивая пепел с сигареты в стоявшую там пепельницу.       Вокс наблюдал за ним, рассеянно вспоминая о том, что сегодня четверг. Первая неделя отпуска почти кончилась.       — Ты со своими сигами весь день, как астматик с ингалятором.       Аластор обернулся, улыбнувшись краем губ:       — Кто бы говорил. У меня хотя бы есть оправдание. Напряжённая неделя.       — Недолго осталось.       — Действительно, — Аластор усмехнулся и чуть покачал головой, улыбаясь шире, выдыхая сизый дым, — недолго. Ты так с воскресенья? — он поднёс руку с сигаретой к лицу, как бы указывая на свои глаза.       Вокс нахмурил было брови в непонимании, однако через пару мгновений до него дошло и он кивнул, отпивая виски.       — Продуктивность тебе понадобилась не только в будни? — снисходительно предположил Аластор, пристально смотря на то, как янтарной жидкости в стакане становится меньше.       Он бы мог выбрать более лёгкий в исполнении способ. Это бы всё упростило. И последствия не требовали бы радикальных перемен. Но он предпочитал не изменять проверенным методам и не собирался вверять свою безопасность достижениям современной химии.       Ему нужны были гарантии. А ещё — отчасти — решение проблемы привычным образом совместило бы полезное с приятным, перебив горьковатое послевкусие от не столь далёкого и не столь удовлетворительного, но такого необходимого предыдущего раза.       Вокс поморщился в ответ и махнул рукой. Отрицать зависимость было бессмысленно.       — Хрен с ней, — ответил он лениво, потирая закрытые глаза пальцами. — Надо переходить на кокс... — он зевнул. — Вал говорит, его теперь проще достать.       Аластор, на которого феномен заразительной зевоты отчего-то не распространялся, понятия не имел, где приятель в своё время подцепил этого вечно накуренного татуированного типа. Он видел его несколько раз, и впечатление после себя так называемый Валентино оставил весьма сомнительное. Вокс сказал, его новый закадычный друг — с недавних пор актёр, потому что снимков уже недостаточно. За видеоматериал платят больше. Тем не менее, называть проекты, в которых он когда-либо участвовал, Валентино не посчитал нужным. Вокс сказал, Аластор не поклонник жанра. Аластор не настаивал.       Валентино часто улыбался, и тогда можно было заметить, что украшения в его ушах отлично сочетаются с золотым клыком, влажно сверкающим среди ряда ровных белых зубов. Эта улыбка — для кого-то обаятельная и даже красивая — Аластору казалась омерзительной. И почему-то он был почти уверен, что Валентино загонял под кожу не только золото с чернилами. Про таких в СМИ с недавнего времени говорили «скончался после длительной болезни» — без уточнений — потому что у болезни не было имени. Только симптомы. Место вспышки — Лос-Анджелес. Аластору было любопытно, что думает о происходящем Вокс, но тема деликатно игнорировалась. Вокс не любил неразрешимых трудностей — и парадоксально держал рядом именно тех, кто готов был их ему обеспечить.       В любом случае, Валентино со своими фильмами, наркотиками и привычкой мешать английский с испанским был не его делом. Однако мог стать проблемой.       — Он, значит, в Палм-Спрингс, да? — небрежно поинтересовался Аластор, желая лишний раз уточнить.       — Вроде того.       Отсутствие энтузиазма в голосе Вокса вполне можно было принять за усталость, но, казалось, существовала и другая причина.       — Надолго?       — Пока не успокоится. До сентября минимум.       Зная Вала и беря в расчёт недавнюю истерику из-за — внезапно — блядской Кэти, слишком настырно сующейся в чужие дела, Вокс допускал, что тот мог съебать в Эл-Эй прямо с пляжа и заниматься там своей хренью от нескольких недель до нескольких месяцев, игнорируя все попытки связаться с ним. Это было не первое их родео. Хотя иногда Вокс уставал от его характера.       — Ну, может оно и к лучшему, — добавил он неожиданно, рассуждая теперь больше сам с собой. — Луис на него, мягко говоря, косо смотрит... После той хуйни с дочкой.       Взгляд Аластора неуловимо изменился, стоило только имени их общего знакомого прозвучать. Он знал об инциденте, и, при всём неуважении к Луису, нужно было отдать тому должное: он пытался быть хорошим родителем до сих пор, несмотря на развод, несмотря на натянутые отношения с бывшей женой, несмотря на то, что его дочь этим летом приехала сюда впервые за долгое время, будучи теперь уже студенткой колледжа.       Вспоминая о той ночи, Вокс никак не мог взять в толк, каким же, блять, непостижимым образом Вал не распознал в очередной девчонке в клубе дочь его единственной крыши здесь — притом, что он был предупреждён; притом, что Чарли была копией отца. Воксу тогда просто повезло оказаться поблизости. И не повезло, когда Луис узнал обо всём.       В какой-то момент трогательного проявления чувств взбешённого папочки Вокс даже подумал, что им пиздец. Он никогда не видел Луиса таким. Ему удалось убедить его хоть немного успокоиться не иначе как чудом и очень своевременно: он нутром чуял, что Вал скоро потянется за пушкой.       После разъёба обстоятельного разговора с виновником торжества, увы, не получилось. Развалившись на диване перед телевизором, Вал на все упрёки с ленивым раздражением отвечал, что enano должен внимательнее следить за тем, где шляется его hijita. Этот аргумент для него был исчерпывающим, и вообще куда больше он интересовался какого-то хуя не желающей склеиваться самокруткой.       Складывалось впечатление, что Валентино в рот ебал их общую безопасность, ради которой Вокс регулярно платил Луису с фанатизмом пятидесятника, уяснив с первого раза, что лучше обойтись без просрочек. Луис был ручным, только если гладили по шерсти, и не смягчился бы в противном случае. Безобидный с виду честолюбивый маленький ублюдок любезно позволял им жить здесь на воле, но лишь при строгом соблюдении его условий. А ведь он даже не был шерифом — и становился очень неприятным, когда ему об этом напоминали.       — Ты никогда не умел выбирать окружение, друг мой, — благодушно заметил Аластор, прекрасно помня о том, что приятель терпеть не мог такой тон.       — Иначе бы меня здесь не было, — осклабившись, Вокс откинулся на спинку стула, вытягивая длинные ноги под столом и скрещивая их в лодыжках.       — Точно, — Аластор почему-то снова улыбнулся.       Аластор, как обычно, пытался казаться дохуя загадочным. Это раздражало, но уже и вполовину не так сильно, как в университете. Вокс допил остаток виски, вспоминая, как всё было тогда.       Он быстро нашёл общий язык с одногруппниками и некоторыми другими ребятами из университета, он практически всегда закрывал предметы без напряга. Может, Вокс не входил в число лучших, однако затраченных на учёбу усилий было достаточно, чтобы держаться на плаву. Он был активным участником студенческой жизни, успел побыть фоторепортёром в местной газете, пока ему это не наскучило, и его, как правило, любили — особенно когда начал приторговывать травой на втором курсе.       Знакомство с Аластором произошло раньше, чем с дурью. Для самого Аластора, не водившего дружбы ни с кем из студентов, скорее принудительно, чем добровольно. Он предпочитал держаться в стороне, изредка общаясь с несколькими преподавателями, явно чувствуя себя причастным скорее к обществу взрослых, а не сверстников. Его хвалили за учебные достижения, талант, покладистый характер и безукоризненную вежливость. Он принимал это с благодарностью и — совсем чуть-чуть — как должное, как будто иначе быть не могло. Между тем среди студентов Аластор популярностью не пользовался: он слишком высоко задирал нос и вдобавок увлекался непонятно чем.       Факты были неоспоримыми, однако Вокса они не смутили. Его любопытство однажды было задето, и он вознамерился узнать об этом человеке больше. Аластор, тем не менее, уделять внимание никому не собирался и сперва смотрел на Вокса так, словно тот был всего-навсего рябящей голограммой, — сквозь него. Вокс не отчаивался, он сам не зная зачем хотел доебаться до Аластора во что бы то ни стало; и если от простого стука дверь не открывали, он был готов выломать её, или лезть в комнату по вентиляционным трубам, или просочиться через замочную скважину. Потому что его раздражали закрытые двери.       Справедливости ради, спустя время, когда упрямство дало плоды, Вокс иногда — очень редко — думал, что комнату Аластора можно было бы представить с мягкими белыми стенами или напротив — твёрдыми, покрытыми паутиной и плесенью. Но чаще всего это был просто старый чердак с кучей хлама, в котором Вокс не был в состоянии разобраться.       Обратно в настоящее его вернул вопрос:       — Прожарю полностью?       Аластор спрашивал, не сводя глаз со сковороды. Вокс, загипнотизированный синим пламенем конфорки под ней, заставил себя поднять взгляд на его профиль: острый подбородок, худая смуглая щека, кончик носа слегка вздёрнут. Тёмная линия оправы овальных очков. Линзы в них были теперь немного толще, чем в университетские годы.       — Да, да, — вяло подтвердил Вокс, — как хочешь.       Издержки материнского воспитания.       Аластор прекрасно готовил. И даже здесь, на видавшей лучшие времена кухне, у него был порядок.       Из него бы мог выйти хороший антиквар, если задуматься.       Вокс держал в порядке только то, что было нужно ему для работы. Идеально сложенные бумаги в ящиках стола. Идеально рассортированные материалы в папках. Идеально выглаженная одежда в шкафу. И заваленный мусором стол. Жестяные банки. Сразу две кружки. Обёртки от чего-то сладкого и чего-то солёного. Ничего из этого не позволялось трогать никому. По крайней мере до тех пор, пока Вокс не закончит.       А вылизывать обиталище, каждый угол, до блеска или пытаться создать там хотя бы иллюзию уюта — нецелесообразно. Так он считал. У него, ровно как и у Вала, с момента побега из родительского дома никогда не было собственного жилья. Только съёмное, в основном комнаты или крохотные квартирки.       Не то чтобы он жаловался. Воксу нравилось быть облепленным людьми со всех сторон, нравилось приветствовать соседей одними и теми же фразами с одинаковой улыбкой. Плохая звукоизоляция не была большой проблемой: чужие голоса за тонкими стенами чаще всего сливались для него в белый шум на фоне.       Тем не менее он не стал возражать, когда по приезде в этот город Вал захотел дом. Повезло, что цена оказалась приемлемой. Так было лучше — в данный период. Здесь было тихо — первое время уж точно. Вокс всё равно нашёл способ улыбаться и приветствовать всех каждое утро, решив наконец поработать по профессии.       Вряд ли тем, от кого они оба скрывались, было дело до местного телевидения в каком-то захолустье.       Вокс приехал сюда первым и, однажды заметив знакомое лицо у автосервиса, немало удивился. Сколько лет они не общались? После выпуска Аластора их пути разошлись, а теперь стоящий перед ним человек, которому полагалось навсегда остаться в ранних семидесятых, появился вновь. Вокс был рад встрече, но что-то эту радость омрачало.       Возможно, его старое имя — три слога, озвученные чётким поставленным голосом. Имя, данное ему отцом. Имя, от которого он избавился сразу после окончания университета. Он попросил Аластора звать его по кличке, сложенной из новых инициалов. Вокс, вообще-то, сменил несколько имён за последние годы — отнюдь не из-за импульсивных желаний, — но это прижилось лучше всех. И было сравнительно чистым.       Возможно, момент был неправильным. Аластор прорвал туго натянутое полотно его реальности подобно ножу, стреле, игле или пуле — резко, внезапно, неуместно. Он едва ли изменился. Он весь был сплошным напоминаем о прошлом.       Прошлое взглянуло на Вокса как будто дружески и улыбнулось сухими потрескавшимися губами. Прошлое коснулось его в неожиданно крепком рукопожатии. Прошлое бросило тень на его настоящее — Воксу так показалось на мгновение. А потом он сжал чужую руку в ответ.       Сейчас эта рука поставила перед ним тарелку с мясом и салатом и забрала стакан, чтобы снова наполнить.       Аластор был таким дохуя заботливым хозяином сегодня, что Вокс не мог дуться на его недомолвки дольше секунды.       Рукава светло-коричневой, как пергамент, рубашки, были аккуратно закатаны, оставляя предплечья почти полностью открытыми. Вокс не припоминал за Аластором привычки заниматься спортом, однако нынешняя его физическая форма была лучше прежней, хотя на первый взгляд это и не было заметно.       Аластор подал приборы и налил себе белого вина — совсем немного. Такой выбор алкоголя был для него нетипичен. Вокс знал, что он всегда предпочитал виски, однако ответом на вопросительный взгляд было короткое, почти извинительное: «Утром на работу». Неубедительный аргумент, говоря откровенно. Попойка была не первой, Аластор умел справляться с последствиями. Лень и шум в голове не позволили Воксу докапываться до сути, и он сосредоточился на еде.       Аластор из-под ресниц смотрел, как сидящий напротив него приятель отрезает первый кусочек, как кладет его в рот, как двигаются желваки. Никакой особой реакции на бледном лице не отразилось, Вокс скоро повторил действие, и Аластор был почти доволен собой в этот момент.       Дело здесь было не в кулинарных навыках.       — А что в итоге Луис? — спросил он словно бы между прочим, погружая нож в мясо на своей тарелке.       Чёрные брови Вокса сдвинулись чуть ближе к переносице. Он не рвался описывать весь пиздец в деталях и ответил размыто:       — Скажем так, дал понять, что... Мы его недооценивали, если коротко. Не видел его с понедельника, кстати. Говорят, он был на остановке в полдень или вроде того. Проводил дочь и провалился, блять.       Вокса не волновала судьба Луиса как таковая. Его волновало то, что пятнадцатое число послезавтра, а мистера надзирателя до сих пор нет на месте. Нет вообще нигде. Связаться с ним не получалось. Неизвестность раздражала. Луис раздражал, но всё-таки не хотелось бы вдруг обнаружить его наглое лицо застывшим среди многих других. Тех.       Чёрно-белых.       Луис уже был частью кое-как отлаженного жизненного механизма Вокса, и Воксу не нравилось видеть, как нечто, на что он не способен повлиять, нарушает его работу. Отсутствие какой-либо из деталей означало бы необходимость экстренно искать новую на замену. Вокс давно чистосердечно признался перед собой в том, что заебался нервничать, и хотел верить в лучшее. Вот только с верой в самых разных её проявлениях у него были проблемы столько, сколько он себя помнил.       — Наверняка засел дома, — медленно, беспечно отозвался Аластор, покручивая вино в бокале, — или ошивается где-нибудь в городе. Ты просто редко смотришь под ноги.       — Сука, — Вокс фыркнул, чувствуя, как уголки губ непроизвольно ползут вверх, — а ведь он старше тебя.

9

      Солнце постепенно поднималось выше. Аластор не глядя затушил остаток сигареты. Странное беспокойство, не свойственное ему обыкновенно, не желало покидать его, расползаясь неприятным ощущением в груди. Оно зародилось внутри пару часов назад, когда там, вдалеке, где земля соприкасалась с небом, линия горизонта окрасилась пламенным оранжево-красным. Хаск, пусть и случайно, усугубил это состояние, своим последним вопросом вновь запустив поток мыслей, воспоминаний и сомнений, от которых Аластор пытался абстрагироваться с понедельника с переменным успехом, и томный голос поющей о предательстве Этты Джеймс не успокаивал его.       Он не жалел ни об одном своём поступке. Он всё делал правильно. Он был аккуратен, стремясь не оставлять зацепок и перестав зарывать тела в лесу сразу после того, как некоторые из числа первых были обнаружены. Он был избирателен, делая жертвами тех, чью пропажу заметят позже всего, хотя год от года с этим становилось труднее. Он был осторожен, тщательно планируя каждую такую пропажу. Он был объективен, понимая, что не сможет вечно водить следствие за нос.       Луиса, насколько удалось выяснить, отстранили от этого самого следствия довольно давно.       Проблема заключалась в том, что он проигнорировал распоряжение начальства, продолжив действовать уже самостоятельно. Он знал всё лучше всех, конечно.       Проблема заключалась в том, что Аластор познакомился с его дочерью пару лет назад, когда она ещё жила в их маленьком городке и училась в старшей школе. Аластору не нравилась её инициативность; ему следовало держаться подальше от того, что было связано с претенциозной фамилией на «М», но упрямое дружелюбие и любопытство Чарли после того интервью для школьной газеты пробивало все возводимые им стены, словно те были из картона.       А немного позже Аластор сообразил, что ей одиноко. Что из Луиса не вышло образцового семьянина. Что тот, одержимый желанием что-то кому-то доказать, всё больше времени проводил за работой и всё сильнее отдалялся от единственного ребёнка, несмотря на периодические попытки наладить доверительные отношения.       Аластор уступил напору Чарли сперва лишь потому, что досаждать её отцу было его хобби. Кроме дочери у Луиса не осталось близких: жена улетела, кажется, во Флориду, подав на развод без ведома супруга; он принял решение своей Лили, хотя его безымянный палец до сих пор трогательно не был освобождён от обручального кольца. Аластор не собирался забирать у него Чарли физически. Он хотел стать для неё важнее. Терпеливо выслушивал её монологи обо всём, что радовало, интересовало или беспокоило. Он слабо понимал, что такое сочувствие, однако старался быть участливым и даже полезным в меру своих возможностей.       Он знал, что Луис рано или поздно заметит. Он ждал этого. Луис действительно заметил — но не мог сделать ни черта, чтобы пресечь их общение, их связь: дочь разочаровалась бы в нём ещё больше, попытайся он надавить на кого-либо из них. Аластор заслужил его самую искреннюю ненависть, не тронув Чарли и пальцем. Он не планировал заканчивать так называемую дружбу.       Сейчас он осознал, что, возможно, увлёкся. Потому что в понедельник, задержав взгляд на уже неподвижном, но по-прежнему красивом лице дольше нужного, вместо привычного удовольствия Аластор ощутил — нет, не вину — слабую неуверенность в том, насколько его поступок справедлив по отношению к девушке, чьи черты в точности повторяли черты мертвеца.       По крайней мере, он дал Чарли запомнить её глупо самонадеянного отца живым. Ради неё Аластор даже сделал исключение, подарив тому лёгкую смерть — в понедельник его драгоценная коллекция не пополнилась.       Отчасти ради Чарли. Отчасти ради того, чтобы не дать страху испортить Луиса.       Потому что Аластор, не смотря ни на что, был хорошим хозяином. Особенно когда речь шла о качестве подаваемых им блюд.

10

      Зачем понадобилось пиздеть о том, что дверь закрыта, Вокс не понимал.       Не понимал он и того, зачем продолжал стоять посреди странно упорядоченного бардака, когда можно и, по-хорошему, нужно было вернуться на кухню к Аластору, помочь с уборкой, попытаться быть хорошим гостем, например.       Он должен был идти на кухню после того, как вдохнул остаток в чужой ванной. Если подумать, необязательно было посещать её снова, но он догадывался, что Аластор не хотел бы наблюдать весь хуев ритуал. А Вокс не хотел бы случайно поймать на себе презрительный взгляд тёмных болотных глаз.       Беседа остановилась на том, что кое-кому следовало хоть немного интересоваться современной техникой.       А началось всё с обсуждения последнего творения Шермана, которое, как Вокс понял, Аластору не понравилось. Хотя что вообще ему нравилось? Придираться к логике вместо того, чтобы просто принять её отсутствие и вместо этого обратить внимание на неплохой антураж. Казалось, во многом он критиковал всякие новые вещи только потому, что они новые. Аластор был невыносимо дотошным, когда хотел доказать свою точку зрения.       Ещё Аластор легко раздражался, когда сталкивался с иррациональным. И не признавал большинство человеческих эмоций — включая собственные. Любые попытки сыграть на его чувствах выводили его из себя.       Может, поэтому он был холоден к кино.       Аластор лишь как-то раз вскользь упомянул, что более или менее ему нравятся некоторые чёрно-белые фильмы. Вокс до сих пор не знал какие, но предполагал, что, наверное, те, которые любила миссис Ди.       Они говорили о Доббсе. Потом о новых моделях телевизоров. Потом Аластор сказал, что телевизор, вышедший из строя незадолго после ухода матери, пылится где-то в той комнате и что он вечно забывает избавиться от него. Когда Вокс в шутку спросил, не пытался ли Аластор хотя бы из любопытства «оживить» этот труп, ответ был отрицательным.       На обратном пути из ванной Вокс завернул в сторону закрытой двери практически случайно; он потянул ручку вниз, не отдавая себе отчёта в том, что делает, и ни на что, собственно, не надеясь. Но даже мизерная вероятность коснуться недоступного была слишком привлекательна для его слишком пьяного мозга.       А потом послышался тихий щелчок.       Не заперто?       Вокс чуть толкнул дверь и осознал, что не ошибся.       Внутри небольшое помещение — после того, как нашёлся шнур-выключатель и небольшая голая лампа пролила с потолка тусклый свет, — действительно оказалось пёстрым складом вещей, утративших свою важность или полезность, с которыми их нынешний хозяин, по каким-то своим причинам, не торопился расставаться.       Мутный взгляд почти-не-синих глаз скоро зацепился за тот самый телевизор — «Моторола Квазар». Маленький выпуклый экран в массивной симпатичной деревянной раме, выпущенный в начале прошлого десятилетия. Одна из поворотных ручек отсутствовала. Подойдя ближе, Вокс обнаружил на нём слой пыли, хотя так было не со всеми предметами здесь.       Единственное узкое окно с пожелтевшим кружевом занавесок, вероятно, выходило на далёкий лес, насколько можно было предположить сейчас, когда снаружи всё покрывало тёмное полотно ночи.       Вокс повернулся и, подняв глаза, вдруг заметил над дверью оленя — часть груди, шею и голову, увенчанную изогнутыми вверх и вперёд ветвистыми рогами, отбрасывающими тени на стену. Вокс почувствовал себя странно неуютно под взором замерших глаз, и пока он смотрел в ответ, словно пытаясь загипнотизировать выросшее из стены животное, ему показалось, что тени медленно увеличиваются, расползаясь по старым обоям и потолку.       Он моргнул. Он напился, обдолбался и устал — вот и вся мистика. Если бы верил в подобное, остался бы в отцовском доме и, возможно, унаследовал что-нибудь, кроме предрасположенности к зависимости.       Он провёл рукой по лицу и снова взглянул на оленя. Из всех чучел в комнате — а их было несколько: в основном птицы и мелкие животные — это отличалось размером и профессиональной аккуратностью, которую было трудно не отметить даже в нынешнем состоянии Вокса. Олень сильно выделялся. Его можно было с лёгкостью представить над камином в гостиной с дорогим ковром, где-нибудь в огромном фамильном имении. Никак не среди ветоши в доме у чёрта на рогах. Вокс почему-то был уверен, что Аластор не имеет отношения к созданию этого чучела.       Вокс дёрнулся, уловив какое-то движение периферическим зрением. Он непроизвольно повернул голову, только чтобы не обнаружить ничего необычного. Он должен был давно привыкнуть к скачущим теням — либо начать спать хотя бы шесть часов в сутки и перестать употреблять, но до сих пор не сделал ни того, ни другого, ни третьего. Его сон всё ещё был непродолжительным, поверхностным и тревожным; он всё ещё не мог отказаться от наркотиков и кофеина и всё ещё остро реагировал на любую хуйню, которую выкидывала его напоминающая клубок повреждённых проводов нервная система.       В углу комнаты, куда Вокс теперь смотрел, был деревянный трельяж с высокими зеркалами, ящиками и стоящей на нём картонной коробкой. Он подошёл к нему, заглянул внутрь коробки: «Лучшие дома и сады» — несколько выпусков шестидесятых и семидесятых годов; почтовые конверты, отправленные когда-то из Луизианы, открытки, жёлтые листы с нотами. Не слишком-то интересно.       Отражения Вокса в трёх зеркалах повторяли каждое его движение, а когда он посмотрел внимательнее на одно из них — то, что посередине, — увидел, как идущая сверху донизу трещина прозрачным шрамом рассекает лицо двойника, его лоб, глаз, щёку, подбородок. У «оригинала» имелся настоящий шрам над бровью — вертикальный, доставшийся ему в детстве, а сейчас, к счастью, почти незаметный.       Может, он бы не получил его, если бы мать хоть на мгновение перестала смотреть на своего мужа так, как смотрела на лики святых, — с нелепым благоговением. Если бы не подчинялась этому человеку во всём с тупой овечьей покорностью и не приучала сына делать то же самое. Если бы набралась достаточно мужества, чтобы разглядеть за смиренной личиной пастуха волчий оскал, который теперь-уже-Вокс иногда видел в зеркале, когда не мог контролировать гнев. Если бы хоть раз вмешалась. Вокс порой задумывался: была ли слепота матери слабостью или всё-таки выбором? И, что самое главное, должен ли был он простить ей каждое жестокое попустительство?       Вокс запихнул бумаги обратно в коробку и принялся за ящики — три справа, три слева и один узкий посередине. Верхний правый открылся с глухим скрипом, обнаружив в себе лишь чистые аудиокассеты — шесть штук; два нижних оказались вовсе пустыми. Немного разочарованный этим фактом, Вокс переключился на те, что были слева.       Снова скрип. В верхнем лежала явно недешёвая коричневая пухлая записная книжка с застёжкой-кнопкой. Видел ли Вокс её раньше? Он потянулся к ней. Конфиденциальности для него не существовало даже в трезвом состоянии, а сейчас — тем более. На внутренней стороне обложки мелким ровным почерком была выведена дата — начало сентября выпускного года Аластора. В нижнем углу другими чернилами алела чья-то незнакомая подпись с изящным росчерком. Искажённая веществами память Вокса молчала, как и совесть, когда он продолжил исследование, перевернув пустую первую страницу.       Вопреки ожиданиям, то был не дневник, как у какого-нибудь унылого писателя или школьницы. Записи датировались, но далеко не всегда. Короткие заметки. Цитаты. Рецепты — много рецептов: в основном навороченные блюда, что-то такое, что сложно держать в голове, и парочка напитков. Специи в подожжённом спирту плюс крепкий кофе — этот конкретный Вокс помнил отлично: благодаря яркому вкусу и бодрящему приступу тахикардии после знакомства с очередным бриллиантом высокой кухни его друга. Адреса — домов? отелей? Вокс насчитал шесть точек в ничем не примечательных городах. Газетные вырезки разных лет. «Пропажа студентов». В статье фигурировал их университет. Вокс с лёгким удивлением пробежал глазами по тексту. У него не было воспоминаний о случившемся. «Полиция разыскивает» — другой случай, другой год, другой штат. «Убийство на шоссе». И прочее, и прочее. Фрагменты тонкой бумаги, аккуратно расположенные на плотной.       Кэти занималась похожей хуйнёй, но в основном с журналами про знаменитостей. На её вырезках Вокс только однажды видел какую-то чернуху — около зеркала в дорого обставленной спальне, когда был у неё дома впервые. Он не стал вчитываться в клочок газеты, а в другой раз там уже ничего не было. В другой раз он, пока неторопливо возился с пуговицами рубашки, был занят завистливыми мыслишками о том, как всё-таки здорово иметь за плечами богатенького мёртвого мужа.       Вокс ещё немного полистал книжку и, не дойдя до половины, положил её рядом с коробкой, параллельно открывая средний левый ящик и находя рекордер «Филипс». Прозрачное окошко на крышке кассетного отсека. Шесть кнопок. Сделано в Австрии. Вот уж на чём не было пыли — хотя, если задуматься, Аластор нечасто брал интервью. Когда там был последний раз? Наверное, он пользовался им как плеером. Тогда зачем хранить здесь? Вокс лениво повертел устройство в руках, вернул на место, шмыгнул носом и выдвинул нижний ящик, опускаясь на одно колено.       Нужно было ускориться, успеть, пока доносящийся с кухни шум воды не прекратился. Аластор вряд ли обрадуется его любопытству.       Опять кассеты. Теперь они лежали стопками, заполнив часть пространства ящика. Вокс взял одну. Затем другую. Посмотрел на остальные. Все были подписаны мелким ровным почерком.       Джон Лоу.       Дэйв Браун.       Стэн Баркли.       Хэнк Фортрайт.       И другие.       Вокс не знал этих имён. Но они казались знакомыми. Он не мог вспомнить, где слышал или где видел их. Может, какие-нибудь малоизвестные певцы? Аластор любил копаться в архиве у себя на работе и периодически вытаскивал из анналов истории достойных исполнителей, которым когда-то не хватило усидчивости или удачи для того, чтобы стать знаменитыми. Иногда он делился открытиями с Воксом — всё реже и реже, правда. Видимо, с трудом принимал тот факт, что кто-то предпочитает исключительно современную музыку. Аластор был сама тактичность большую часть времени, однако — изредка — становился навязчивым, когда на него находило непреодолимое желание рекомендовать что-то, имеющее ценность, по его не-такому-уж-блять-и-скромному мнению.       В такие минуты Вокс особенно чётко осознавал, что у них, на самом деле, было больше общего, чем Аластору хотелось. И Воксу не нравилось, что его так называемый друг делал вид, будто лучше него. Аластору действительно были чужды некоторые общечеловеческие устремления. Но только не жажда признания. Твёрдое намерение заявить о себе. Быть если не понятым, то услышанным — наверняка.       Предположение о музыкантах дало трещину, когда Вокс заметил что-то действительно знакомое на одной из верхних кассет, и с грохотом развалилось, когда при более внимательном рассмотрении буквы сложились в имя и фамилию — неужели? — отца года. Лёгкого на помине. Исчезнувшего в понедельник — без причин, без следов.       Это могло быть совпадением. Но Вокс был слишком хорошо осведомлён об отношении проблемных идиотов друг к другу. Луис ходил в числе последних, с кем бы Аластор стал вести долгие беседы. Тем более — под запись. Тем более — в личных целях.       Если только?       Если только разговор не обещал неприятности для Луиса.       Компромат?       Теряясь в догадках, не отводя неподвижного взгляда от надписи, Вокс одной рукой вытащил рекордер снова и вставил в него кассету раньше, чем успел всё обдумать.       Крышка отсека захлопнулась с тихим щелчком.       Вокс нажал кнопку.       Ничего.       Почему-то отсутствие чего-либо вместо успокоения смутно тревожило. Он нажал ещё раз — результат не изменился. Пустая плёнка? Либо «Филипс» оказался среди хлама неслучайно. Может, больше не работал или работал не так, как надо. Вокс вытащил кассету и взял другую, намереваясь проверить.       На новой было написано «Майкл Кей». Снова щелчок. Вокс бросил взгляд в сторону не закрытой до конца двери. Тревога не отступала, но он так часто ощущал её из недели в неделю по утрам и в конце дня, что просто мысленно отмахнулся от неё теперь.       Воспроизведение.       Тишина первые секунды. Звука не было, но рекордер работал. Вокс ждал. На записи послышался шорох, затем голос, принадлежавший Аластору. Он говорил — негромко; расстояние между ним и микрофоном было, очевидно, слишком большим, потому что слова не получалось хорошо распознать. Он обращался к кому-то, по тону было похоже на обычный разговор, однако собеседник ни разу не ответил. Потом приближающиеся шаги. Рекорд взяли и перенесли, тогда речь стала чётче.       «С чего начнём?»       Энергичный голос Аластора в конце наложился на скрип ящика. Пауза.       «Ты слишком напряжён, приятель, — смешок. — Это надолго, но не навсегда. Можешь расслабиться».       Ящик закрылся. Несколько шагов. Противный скрип подошвы по полу.       Приглушённый крик.       Сердце Вокса подскочило, он почувствовал, как потеют ладони и леденящий холод ползёт по спине. Мозг отказывался воспринимать услышанное, верить в него, однако Майкл Кей на записи снова закричал — громче. Преграда, судя по всему, была убрана. Звуки искажённого болью голоса, вопли, бессмысленные угрозы и отчаянные уговоры между ними пронзили Вокса жутким осознанием их реальности.       Он резко остановил воспроизведение. Пальцы продолжали сжимать рекордер. Сердце неистово билось, казалось, во всём теле сразу. Он сопротивлялся вторжению уродливой правды в его пьяную голову, но тщетно. Он вспомнил о кассете, предназначавшейся Луису, о его предостережениях и просьбах. Та плёнка была пуста — пока. Существовала вероятность, что Луис до сих пор жив. Жив и находится где-то здесь. Или нет. Ощущение мерзкой пустоты возникло в животе при мысли об этом. Вокс наконец разжал пальцы, положив рекордер на пол. Руки мелко дрожали. Он дотронулся до волос, нуждаясь в простом жесте, в его привычности, в его нормальности.       Аластор — убийца.       Эта теория пылилась в одном ряду с фармацевтическим заговором, коммунистами во властных структурах Штатов, связи рок-музыкантов с нечистыми силами и скрытыми от граждан НЛО. Теперь доказательства её истинности были перед Воксом, а Луис официально лишился статуса одержимого бредовыми идеями.       Посмертно?       Хотелось отмотать время назад.       Не следовало рыться в чужих вещах. Не следовало открывать дверь. Переступать порог этого дома. Выходить за порог собственного после обеда. Ругаться с Валентино. Не следовало поддерживать бесполезную дружбу с Аластором. Палиться с дурью перед копом. Приезжать в техасскую глушь. Переходить дорогу не тем людям. Не следовало упрямо искать знакомства, в котором ему так долго отказывали. Нюхать и пить, в конце концов, по крайней мере — сегодня.       Но больше всего ему не следовало оставаться здесь прямо сейчас.       Оперевшись о трельяж, Вокс тяжело поднялся на ноги, комната перед его глазами накренилась, однако он сумел удержаться вертикально. Он должен покинуть дом незамеченным и добраться до «катласа». И дать по газам. Или уронить голову на руль и очнуться завтра на том же месте, потому что происходящее было худшим из его бэд-трипов, из этих блядских иммерсивных кошмаров, билеты на которые он не переставал покупать, несмотря на то, что с каждым разом становилось всё более паршиво.       Вокс замер у двери, уже почувствовав слой её шершавой от трещин краски под пальцами, когда его настигло ещё одно неприятное осознание.       Снаружи было тихо.       Снаружи было тихо. Оглушённый стуком сердца и роем несвязных, тревожных мыслей, он упустил момент, когда все звуки исчезли. Страх сковал тело сильнее. На секунду — секунду — Воксу чертовски захотелось вовсе не покидать комнату. Однако поддаться трусости сейчас значило бы расписаться в собственной глупости. Окончательно. Дверь запиралась только снаружи. Не хватит сил даже удержать её, если — когда — Аластор появится здесь.       Выбора не было. Только шанс.       Вокс выдохнул. Ладонь на краю двери была холодной и влажной. Он шагнул, не без усилий прислушался. Его длинная тень лежала на полу перед ним, чётко выделяясь в прямоугольнике жёлтого света. Контраст нервировал. Он повернул голову, напряг зрение, стараясь разглядеть что-нибудь в тёмном коридоре. Ничего. Новый шаг — осторожный, за ним ещё несколько. Поворот.       — Понравилось что-нибудь?       Голос — твёрдый, спокойный, немного хриплый — раздался впереди в каких-то дюймах от него, ввинчиваясь в уши, примешиваясь к звону в них.       Ужас сжал трепещущее сердце Вокса, сдавил горло цепкими пальцами, обрывая разом все мысли, лишая способности дышать, двигаться, говорить, парализуя каждую мышцу в теле, ударяя жаром в голову.       — Я спросил, понравилось что-нибудь? — повторил голос настойчиво, не удовлетворившись молчанием. — Кристиан?       Вокс стиснул зубы и ощутил, как напряглась челюсть. Отвратительное прошлое имя прозвучало где-то совсем близко, скользнуло по его лицу коротким потоком пропитанного запахом сигарет и вина тёплого воздуха, потому что они с Аластором были примерно одного роста. Потому что Аластор стоял теперь практически вплотную, всё ещё не касаясь своего немого собеседника. Потому что Аластор был мудаком. Хотелось высказать ему хотя бы это, но страх по-прежнему властвовал над другими чувствами, подавляя гнев.       Тьма перед глазами Вокса вздохнула и вдруг сообщила буднично:       — Он тоже молчал, когда пришёл в сознание. Даже не удивился, знаешь. Почти. Мне так показалось. Но до этого пришлось с ним повозиться. Вынужден признать, недомерок доставил мне много неудобств.       Никакого открытия уже не было. Смутная искажённая радость посетила Вокса на короткое мгновение оттого, что Аластор не сумел потрясти его этим признанием. Однако следующие слова из темноты не заставили себя ждать:       — Тем приятнее было в итоге показать ему, кто на самом деле находится на вершине пищевой цепи... И разделить радость с тобой, мой друг.       Последняя фраза, брошенная с такой небрежностью, покоробила, хотя Вокс даже не понял её смысла.       Голос услужливо дал подсказку:       — Его вкусовые качества не так плохи, как личностные, согласись.       — Что? — Вокс почувствовал нервное движение собственных губ, произнёсших слово, но звук был слишком тихим.       — Для индюков рановато, — хмыкнул Аластор, не слыша вопроса, забавляясь, — но я не мог ждать дольше.       — Что ты, блять, несёшь, — напряжённо выдавил Вокс, наконец совладав с голосом.       Аластор фыркнул, словно неспособность пьяного человека соображать была его персональной заслугой, а не обычным явлением.       — Попробуй поразмыслить, — отчеканил он, и в этот момент что-то коснулось Вокса.       Тьма вдруг поддела его подбородок холодным острым когтем. У тьмы не должно было быть когтей — так же, как дыхания и голоса, — но прямо сейчас один из них прижимался к коже, готовый погрузиться внутрь в любую секунду.       Вал однажды сделал кое-что подобное в ответ на вопрос Вокса о том, какой галстук подошёл бы ему больше. Но это был Вал и один из тех вечеров в Сан-Франциско — спустя месяцы после знакомства — когда Вокс несколько часов увлечённо болтал о ближайших планах. Тогда, быстро оправившись от секундного ступора, оставалось только восхититься чужим чувством стиля. Валентино посмеялся вместе с ним.       Аластор чаще предпочитал смеяться над ним. Вокс очень старался не принимать близко к сердцу, но сейчас очередная шутка оказалась близко к его блядской глотке — и он внезапно понял, что не сможет её проигнорировать.       Вокс ударил неожиданно, не зная даже, куда именно. В грудь? До слуха донёсся резкий шумный выдох — обнадеживающе болезненный. Лезвие царапнуло кожу, неглубоко рассекая её. Сбить Аластора с ног не получилось — лишь оттолкнуть, но Вокс воспользоваться мгновением, чтобы броситься дальше по коридору, едва разбирая путь, полагаясь на слабо отрезвляющий всплеск адреналина и то немногое, что успел запомнить о планировке.       Он не мог драться — лишь отступать, как бы унизительно это ни выглядело. Здесь, под крышей человека, считавшегося когда-то надёжным настолько, чтобы заслужить искренность, бегство было единственным вариантом. Словно Вокс не был Воксом, не был взрослым мужчиной, а дом Аластора был другим домом. Тем, который он так старался полностью стереть из памяти. Тем, где он захлёбывался страхом и беспомощностью.       Аластор потерял равновесие всего на миг, и по странной причине этот факт задел его сильнее, чем должен был. Всё складывалось так чудесно до последней секунды. Вокс был ослаблен. Вокс был напуган. У него наверняка прибавилось седых волос где-то там, под краской. Аластор знал об их существовании, о причинах появления и о чужом страхе перед старостью. Аластор был готов любезно избавить друга от необходимости лицезреть медленное увядание физической оболочки, но вместо благодарности получил удар — достаточный, чтобы заставить раздражение колыхнуться в груди. Это было помехой, царапиной на виниловой пластинке. Аластор поцарапал Воксу подбородок и сперва не торопился догонять. Он знал дом как свои пять пальцев.       Он знал дом как свои пять пальцев, но, чёрт возьми, раздражение вспыхнуло с новой силой, стоило ему вспомнить о входной двери.       Незапертой двери.       Выругавшись вслух, Аластор ринулся следом за беглецом, допуская с досадой, что слишком расслабился. Ему это было несвойственно. Он всегда сохранял бдительность рядом с жертвами. Вокс некстати умудрился стать исключением — снова. Аластору несвойственно было забывать об осторожности, когда дело касалось его маленького хобби. Он только не рассчитывал на сопротивление сегодня — даже самое жалкое. И, может, был немного предвзят по отношению к тому, кого знал так давно.       Вокс успел выскочить наружу раньше — очередной неприятный сюрприз. Аластор совершенно по-идиотски споткнулся у порога. Он проклинал весь мир в эту минуту, сжимая дверной косяк одной рукой, чтобы удержаться, а другой судорожно ощупывая карманы брюк, пока его глаза следили за тем, как освещённая луной фигура Вокса приближается к машине. Ситуация менялась резко до головокружения. Ключа не было, и — что хуже — он не помнил, чтобы пользовался им по приезде, отвлёкшись на чужую болтовню. Удача вдруг туго натянула поводок, о существовании которого Аластор не подозревал, заставив его подавиться злобой, изменить улыбке и оскалиться от возрастающей бессильной ярости, словно сдерживаемое хозяйской волей животное.       Страх поражения толкал на отчаянные меры.       Вокс не мог поверить в происходящее, однако был готов поверить во что или кого угодно, если выживет. Аластор оставил ключ в замке зажигания — он знал. Сам чуть не напомнил ему тогда, несколько часов назад, но мысль ускользнула, мгновенно сменившись следующей, будто кто-то щёлкнул пультом. Сейчас Вокс узрел в случайности божественное провидение.       Он коснулся до сих пор не остывшей из-за стойкой жары стали, думая об этом. Он почувствовал напряжение в мышцах трясущейся руки, уже готовой открыть дверь, когда боковое стекло рядом с ним разбилось.       Позади прозвучал выстрел.       Аластор сцепил зубы крепче, тщетно пытаясь унять кипящую смесь эмоций. Промах — после осечки. Непростительно настолько, насколько и предсказуемо. Отцовский ремингтон обжигал пальцы. Он почти не притрагивался к нему после того случая. Не мог заставить себя даже избавиться от ружья все эти годы, оставив его валяться в доме — для чего? Чтобы теперь ухватиться за него, как за последний шанс. И мгновенно всё усугубить из-за недостатка сноровки, остроты зрения, света, самоконтроля и времени.       Выбор метода убийств всегда был тем редким исключением, когда он предпочитал близость расстоянию.       Но сейчас счёт шёл на доли секунды.       Аластор сцепил зубы крепче, глядя, как Вокс дёрнулся.       Вокс дико повернул голову и пригнулся — запоздало. Следующим, что он ощутил, была ни с чем не сравнимая боль, пронзающая, разбивающая, лишающая в один момент всего.       Остатков устойчивости. Хрупкой надежды на спасение. Зрения.       Аластор застыл на месте, сжимая ружьё в руках. Он стоял так минуту, будто опасаясь, что упрямая цель поднимется на ноги и снова попытается сбежать. Однако ничего подобного не произошло. Этой ночью мертвецам не суждено было ожить. Какое облегчение. Аластор медленно опустил ремингтон, подобрался к машине и склонился над телом с озабоченностью врача скорой помощи или хирурга, наблюдавшего тяжёлый случай. Он больше не походил на зверя. Луна, освещавшая бледное лицо Вокса, была его операционной лампой, позволяющей увидеть чудо третьей попытки.       В яблочко.       Прежние злость и паника покрывались тягучим сиропом удовлетворения, пока Аластор разглядывал то, во что пуля превратила левый глаз Вокса. Влажное отверстие сочилось вязким тёмно-бордовым; кровь стекала по виску, щеке и шее. Аластор сглотнул. Сухое горло отозвалось привычной болью.       Успех принадлежал случайности. Он осознавал это и не собирался отрицать, хотя теперь всё равно немного жалел, что нельзя присвоить его себе, пусть похвастаться было некому — разве что собственной тени, но той уже приходилось свидетельствовать куда более грандиозные победы. Что ж, с чем-то в жизни нужно просто смириться.       Аластор расслабил челюсть, вздохнул отчётливо, будто не дышал с того мгновения, как последний раз прицелился. Его сердце всё ещё билось быстрее обычного. Взгляд не желал фокусироваться на чём-либо, кроме кровавой дыры в чужом лице. Сначала он медленно подбирал сравнения, выискивая подходящее. Потом ему захотелось прикоснуться к ней. Засунуть язык внутрь. Ощутить вкус. Высосать содержимое?       Порыв неизвестного происхождения — одновременно чуждый и знакомый Аластору, отвратительно притягательный, дробящий рациональное и кажущийся естественным в такие моменты, как нынешний, — заставил опуститься на четвереньки.       Он выглядел нелепо? Он брал на себя риск? Прямо сейчас он был готов понести любую ответственность за совершаемое.       Воротник синей рубашки испачкали кровоподтёки. Аластор наклонился ближе так, что мог рассмотреть линию чёрных ресниц на закрытом уцелевшем глазу. Он подумал, что при лучшем освещении увидел бы узор капилляров на веке, потому что кожа Вокса была на самом деле очень тонкой. Аластор положил руку на бледное горло, касаясь пальцами нижней челюсти, затем приоткрыл рот, высунул язык и с бессмысленной осторожностью собрал кончиком часть крови со щеки, начиная примерно с середины, затормозив там, где должен был быть внешний угол глаза.       Что-то его остановило. Что-то едва распознаваемое пробилось сквозь плотную завесу тумана в голове, возвращая Аластора в реальность, выталкивая сознание на поверхность, заставляя стряхнуть наваждение. Всё опять шло не так, как он планировал. Сперва это обескуражило и разозлило его. А потом странно позабавило.       Он медленно отстранился, поднялся на ноги и отряхнул руки, пристально глядя на тело. Вокс походил на упавший манекен; его лицо напоминало Аластору изуродованные подростками лица с рекламных плакатов. Этому кто-то выжег глаз сигаретой. Не доставало только широкой улыбки, которая, как предполагалось, призвана убеждать, внушать уверенность и доверие.       Удивительно, но даже немым и неподвижным Вокс раздражал его. Выстрел не внёс определённости в их отношения.       Аластор посмотрел на свои руки. Обычно он работал в перчатках. Сейчас пальцы и ладони были испачканы, словно у какого-то дилетанта. Кровь, высыхая, стягивала кожу. Кровь склеивала губы и оставляла кислый привкус во рту. Аластор разомкнул их, разрывая тонкую плёнку.       Его взгляд перешёл на «катлас». С разбитым стеклом машина выглядела удручающе. Вина лежала скорее на случае, чем на её владельце, а в большей степени — на Воксе с его чёртовым любопытством, конечно же.       Любопытство сгубило кошку. Удовлетворение её воскресило. Но вряд ли оно поможет воскреснуть Воксу. Может, подождать третьего дня?       Аластор поправил очки костяшкой большого пальца. Пора было возвращаться в дом: привести себя в порядок и убедиться, что всё остальное тоже в порядке. Ведь, в конце концов, он был готов понести любую ответственность, кроме юридической.

11

      Гул в голове смешался с гудением мотора. Усилился в достаточной степени для того, чтобы радио больше не вызвало резкого раздражения. Удалось дойти до точки, когда сосредоточенный на дороге, выдыхающий теперь вместо сигаретного дыма тщательно скрываемое напряжение Аластор не казался плохой компанией. Всё стало чуть более неважно, и Хаск даже мирно подумал о том, чтобы закурить, но только подумал. Ему было лень шевелиться. Впервые за минувшие сутки он чувствовал что-то близкое к спокойствию. То есть дешёвый аналог спокойствия — этиловое душевное онемение. Единственная доступная подделка. Пускай. Он не возражал против кустарщины. Хаску не хватало этого с того момента, как его разбудил ночной звонок.       Дотягиваясь до трубки он не знал, сколько звонков уже пропустил.       Телевизор в противоположном углу комнаты светился; Карсона на экране больше не было. Крутили какой-то низкопробный кровавый фильм. Хаск нашарил рядом с собой пульт и уменьшил громкость.       Он давно держал телефон на тумбочке у кровати, однако этот факт не всегда препятствовал блаженству пьяного — или осознанного — игнорирования. Припылённый шуршанием аппарата голос на другом конце провода был лишён привычной лёгкости. Слова звучали сухо и немного отрывисто. Аластор не любил задержек; ожидание любого рода давалось ему с трудом. Хаск это помнил.       Помнил, но всё равно пару последних лет периодически поддавался искушению потянуть время, словно надеясь толкнуть Аластора на ошибку своим отсутствием. Словно тот — осторожный, предельно пунктуальный — мог начать нервничать настолько, чтобы выдать себя чем-нибудь, совершить оплошность.       Хаск представлял, как однажды какая-нибудь мелочь отправит ублюдка прямиком в камеру смертников, устроит ему встречу с Гилмором, Спенкелинком, Бишопом и Джуди, над которыми Аластор презрительно посмеивался. Он бы мог стать первым с шестьдесят четвёртого года человеком, казнённым в Техасе, а если повезёт — первым во всей Америке, кого казнят с помощью инъекции. Быстро. Чисто. Пиздецки эксклюзивно. Ему бы это понравилось. Мамуля бы им гордилась.       В реальности с каждым промедлением Хаск всё больше лишался драгоценного доверия — постепенно. Он не сразу осознал, что происходит. Аластор держался как обычно. Аластор сперва избавил его от подробностей своего увлекательного досуга — что, честно говоря, было только к лучшему. Затем перестал посвящать в детали планов. Последнее заставило насторожиться.       Поэтому тогда, равнодушно выслушав то, что шуршащий голос счёл нужным сообщить, а после сонно обозначив собственную готовность, Хаск повесил трубку, задержал на ней руку ещё несколько долгих секунд, тупо уставившись на стоящую здесь же, на тумбочке, переполненную пепельницу, и наконец слез с кровати. На экране телевизора мужчина прокричал: «Адьос, урод!» изрешечённому пулями трупу в бассейне.       Через полчаса «шевроле» затормозил у дома на окраине города.       Хаск вывалился наружу, ступив на гравий. Летом земля здесь превращалась в раскалённую сковороду — огонь под ней становился меньше с наступлением темноты, но никогда не угасал. Хаск всё ещё не мог привыкнуть к влажной, изнуряющей жаре Техаса. Он скучал по Неваде с её пыльной сухостью. Особенно в такие ночи, как эта.       Аластор вылез из «катласа» со стороны водительского сиденья в тот момент, когда добравшийся до ступеней Хаск пытался предположить, какой будет жара в Аду.       — Привёз?       Хаск не вздрогнул от раздавшегося за спиной голоса только потому, что до сих пор не пришёл в себя после глубокого пустого сна полностью. Он обернулся.       Дверь автомобиля была открыта. Аластор в бордовой рубашке вытирал руки тряпкой. Хаск глянул на разбитое боковое окно, затем обратно на чужое лицо. Зачем возиться с машиной, которой теперь всё равно нельзя пользоваться? В холодном лунном свете посреди ночи — к тому же с похмелья — не вышло достаточно хорошо распознать эмоции, но Хаск и так понял, что разъёб стекла не был частью замысла.       Он хотел спросить: какого хуя.       — Да. В багажнике.       Он получил кивок в качестве знака одобрения. Затем последовало спокойное:       — Я уже перенёс тело в подвал.       Наверняка Аластор знал что-нибудь об адской жаре. Обычно он изучал всю доступную информацию о местах перед тем, как их посетить.       — Да ну? — буркнул Хаск. — Может, заодно его и зароешь? В виде исключения.       — Боюсь, это твоя работа, — без тени сочувствия покачал головой Аластор, бросая тряпку куда-то внутрь салона. — Не волнуйся, время ещё есть, — он оценивающе посмотрел на своего напарника и добавил: — Как насчёт кофе? Взбодрись немного. Будет плохо, если ты завалишься рядом с трупом.       — Иди на хуй, — в ответ на сарказм Хаск скривился, хотя предложение ему симпатизировало. — Мог бы предупредить пораньше... Ладно, давай.       Когда позднее он спустился в подвал, бездыханное тело невезучего мудилы действительно дожидалось его на полу.       Фактически никакого пола не было: Аластор избавился от досок через неделю после того, как увидел заголовки о телах в лесу, и оперативно организовал неофициальный филиал местного кладбища прямо под своим летним домом. Хаск исполнял обязанности могильщика в пределах выделенной территории, получая в качестве скромного жалования гарантию того, что не ляжет здесь сам.       Он натянул плотные перчатки.       По крайней мере, Аластор предоставлял необходимые для работы вещи и поддерживал всё в надлежащем состоянии. Из общей картины порядка выбивалась разве что лежащая на одной из полок бензопила, покрывшаяся ржавчиной в нескольких местах. «Пулан». Иногда она попадалась на глаза, и тогда Хаск старался не думать о возможных способах её эксплуатации — помимо основного. К счастью, ему ещё не ни разу не довелось трогать эту хрень.       Пора было браться за лопату.       Он копал механически, как автоматон, из раза в раз повторяющий одни и те же действия точно и безразлично. Мысли, несмотря на выпитый кофе, медленно перекатывались в голове, словно бильярдные шары разбитой слабой рукой пирамиды; они ударялись друг о друга, но не достигали ни луз, ни даже бортов. Зелёное сукно тянулось бесконечно далеко во все стороны.       Больше половины работы было позади, когда одышка и жар — неизменные атрибуты похмельного труда — стали проявляться сильнее, чем обычно. Сильнее, чем Хаск привык чувствовать. Он собирался проигнорировать, но скоро к этому добавилось головокружение. Давило где-то за грудиной. Сердце билось быстро, хотя в последнее время Хаску иногда казалось, что интервалы между ударами наоборот увеличиваются. Каждый раз он внушал себе — только казалось.       Ему пришлось остановиться.       Может, кофе был лишним.       В полной тишине подвала воздух сгущался; подступала паника. Нельзя было допустить, чтобы идиотская насмешка Аластора стала пророчеством, а его дохлый дружок — последней компанией.       Надо было просто переждать. Хаск делал так почти всегда, если что-то внутри выходило из строя. Они с Аластором не совались в больницы.       Аластор умел справляться с некоторыми недугами собственными силами. Он даже умел изображать чуткость и заботу на редкость правдоподобно, но такие спектакли никогда не длились долго, зато обходились дорого.       Невадская «десятиминутка» завела Хаска в этот ёбаный подвал, где старая лампа заливала пространство жёлто-оранжевым и порой моргала, где не существовало ничего, кроме тихого ритма падающих комьев земли и изуродованных трупов. Негласная сделка обещала быть бессрочной.       Он опёрся о лопату, бросив все силы на убеждение души — если только у него действительно имелась таковая — оставаться внутри.       Минуты тянулись часами; Хаск не знал, сколько их прошло, прежде чем он смог наконец нормально вздохнуть. Широкие ладони под перчатками были мокрыми. Его взгляд медленно сфокусировался заново. Картина лежащего навзничь тела перед глазами стала более чёткой.       И он пожалел об этом.       Он пожалел об этом, когда заметил едва уловимое движение. Чужие пальцы дрогнули.       Ему показалось. Ему показалось.       Хаск отложил лопату. Поколебавшись, снял перчатку, подошёл ближе, медленно опустился на колени рядом с Воксом. Потянулся к бледному запястью.       Аластор тихо кашлянул в кулак и потянулся к почти пустой красной пачке за новой сигаретой. Хаск невольно задумался об их количестве, потому что за всю поездку тот повторял это действие слишком часто даже для него самого.       — Сделаем остановку через пару миль, — сказал Аластор, неожиданно поворачивая колёсико магнитолы. Он нашёл волну с кантри, потом закурил. — Там должно быть местечко.       Кантри было компромиссом. Хаск любил кантри. Аластор считал, оно звучит неплохо.       Из динамиков «Статлеры» благодарили мир, и он прибавил скорость.

12

      Пальцы крутили диск номеронабирателя. Лёгкое стаккато. Короткий пассаж перед следующей частью. Мышечная память не подводила, даже если мысли всё ещё оставались снаружи дома.       Там, где Вокс застрял между реальным адом и предполагаемым. Аластор не знал, чувствует ли тот что-нибудь, но знал, что не собирается помогать. Нынешний Вокс — эта его современная версия — не заслуживал поблажек.       Другая рука держала трубку у уха. Комбинация из четырёх цифр. Гудки. Четыре быстрых движения — аналог крестного знамени. Срабатывало так же через раз. Может, Иисус, когда игнорирует людей, на самом деле просто покупает что-нибудь в круглосуточном или сотрясает Небеса храпом под рекламу диетического «Севен Ап» со Шварцнеггером.       Аластор начинал ощущать знакомый зуд негодования по мере того, как гудки продолжались. Стоя в прихожей у старого комода, он периодически возвращался взглядом к распахнутой парадной двери. Наконец он повесил трубку и уставился на ружьё, прислонённое к стене.       Хаск не мог его кинуть. Хаску было некуда идти, а существовать как бродячий кот в почти шестьдесят лет затруднительно, особенно для человека, погрязшего в зависимостях. Он увидел и сделал слишком много, и хотя в сложившихся обстоятельствах фактически каждый из них прижимал дуло к виску другого, рука Хаска дрожала. А ведь он даже не знал всего. У него была причина бояться. Он бы не стал рисковать. Аластор не надеялся на искреннюю преданность, однако чувство долга или по крайней мере страх за собственную жизнь должны были накрепко привязать Хаска к нему.       У Аластора давно не было друзей — остались те, кто должен ему, и те, кому должен он. Во втором случае разным был только уровень его терпимости к человеку, и он приложил немало усилий, чтобы свести количество таких людей к минимуму.       Он вздохнул и вышел из дома, решив, что сам перетащит Вокса в подвал, а потом снова попробует дозвониться. Может, так будет лучше.       Двор. Тело. Подвал. Обратно.       При новой попытке трубку всё-таки подняли. Знакомый прокуренный голос был слышен плохо. Аластора это не смутило: ничего необычного.       — Ты в порядке? — спросил он сперва. Исключительно для проформы.       Хаск должен был быть в порядке и наготове сегодня ночью. Обязан. Он знал о том, что произойдёт, пусть и в общих чертах. Аластор уже некоторое время предпочитал расплывчатые формулировки в разговорах с ним. На всякий случай. Хаск изменился, он не был таким, как в начале знакомства. Хотя, может, Аластор стал подозрительнее.       Он имел на это право, впрочем. Так ведь? За всю жизнь, не считая мамы, у него было только два более-менее близких человека, и теперь один из них валялся под домом с дырой в голове в качестве награды за содействие доблестной полиции. Если бы не срочность, Аластор уделил бы ему больше внимания перед тем, как убить.       Стал бы он его есть? Однозначно нет. Конечно, выглядело бы очень символично. Возможно, в поедании старого друга заключалось бы что-нибудь особенное, чего не было в поедании Луиса и всех ему предшествующих. Однако нынешний Вокс никуда не годился — печальный факт. Говоря откровенно, Аластор не стал бы есть Вокса, даже если бы имел на то его личное разрешение.       Несколько минут спустя с инструкциями — оставшейся их частью — было покончено. Разговор завершился. Аластор сверился с часами и отправился в ванную.       Он снял очки, вымыл руки, плеснул водой в лицо, намочив тёмные каштановые кудри у лба. Холодные капли сбежали вниз по предплечьям, подбородку, шее, прочертили ледяные линии на горячей коже и расползлись пятнами на рубашке.       «Авиаторы» Вокса лежали на раковине, забытые владельцем навсегда. Аластор заметил своё искажённое отражение в их желтоватых стёклах, когда открыл глаза. Он был готов поспорить, что выбор очков так или иначе имел отношение к Хьюзу-младшему. Вокс восхищался этим человеком. Вокс был одержим желанием приблизиться к той же высоте, но не справился с управлением.       Аластор бесцельно примерил чужие очки. Быстро снял. Всё-таки ему не нравилось смотреть на себя и окружающее пространство через цветной фильтр линз. Линзы нужны, чтобы видеть мир таким, какой он есть, даже если некоторые вещи в нём тебе по вкусу. Аластор с досадой подумал о том, что зрение, похоже, действительно ухудшилось. Как давно была последняя проверка? Глаза определённо стали чувствительнее к яркому свету днём, сильнее уставали к вечеру, а в темноте ему теперь не было так комфортно, как прежде.       Он вспомнил о видеонаблюдении, когда методично избавлялся от одежды, предварительно отрегулировав температуру воды. Аластор не знал, насколько хороши те камеры, но сомневался, что съёмка ночью приносит полиции много пользы. Уже стоя в ванне он пришёл к заключению, что для настоящего волнения оснований нет.       К приезду Хаска Аластор чувствовал себя бодрее. Волосы успели высохнуть почти полностью. В теле не было прежнего напряжения. Осталось выпить кофе, разделив несколько минут с тем, кого он считал пусть не близким, но всё же напарником, потому что это — хороший тон, и потому что напиток должен был вернуть им обоим ясность сознания. В большей или меньшей степени.       Аластор, если честно, предпочёл бы в меньшей сейчас. Но ему нужна была трезвость.       Он, пока Хаск был в подвале, завершал сборы, снова и снова прокручивая намеченный план в голове. Всё должно было пройти гладко. Он не впервые менял пристанище. Он не раз переживал подобное и переживёт снова, несмотря на то, что теперь дело касается его дома.       Нет оснований для волнения?       «Пей откупоренное вино», — говорят во Франции. «По пути в Ад не оборачивайся», — говорят в Великобритании.       Аластор старался не думать о том, как много это место значит для него. Старался не думать о том, во что оно превратилось. Во что он его превратил. Во что превратился сам. Пока мать была жива, он ещё пытался бороться со своими наклонностями — или по крайней мере сдерживать их. После её смерти всё в нём окончательно вывернулось наизнанку.       Он скучал по ней и одновременно надеялся, что на том свете они не встретятся. Мама — любящая, добрая, заботливая мама, женщина золотого сердца — всегда была на его стороне. Она могла понять какой угодно его поступок. Однако пытки, убийства, каннибализм? Немного чересчур. Аластор иногда и сам так думал. А потом мысли возвращались к ощущениям, которые нельзя было воспроизвести никаким другим способом, и руки тянулись к ножу.       Он взял всё необходимое и направился к «шевроле». На ковриках заднего ряда обнаружились два чемодана, выше на сиденье — стратегический запас пива. Аластор поставил коробку с кассетами, рекордером и «Эмерсоном» рядом, затем открыл багажник ключом Хаска. Он вытащил канистру бензина и положил вместо неё ремингтон, как раз когда тот показался на пороге.       — Блять, — единственное, что выдал Хаск, достигнув своей машины.       От Аластора не укрылись перемена в его движениях и отвращение, с которым он покосился на канистру. Хаск сосредоточился на поиске сменной одежды, намеренно избегая смотреть куда-либо ещё.

13

      Хаск вздрогнул, распахнув глаза. Он ощутил укол тревоги, за ним — облегчение, немедленно омрачённое двойным щелчком чужих пальцев перед его лицом. Он поморщился. Хотя это всё равно было лучше того, что ему виделось несколько секунд назад.       — Приехали, — объявил голос Аластора сбоку.       Дверь машины открылась, потом захлопнулась, и Хаск наконец пошевелился, чтобы открыть другую со своей стороны.       Перед ним была неизвестная забегаловка с покоцанной вывеской.       Войдя внутрь, Аластор обратил внимание на старый автомат с сигаретами у стены. «Уинстона» там не оказалось. Отсек с «Лаки Страйк» был почти полон, и эта надпись на фоне красных кругов сейчас выглядела как чья-то уморительная шутка.       Кроме него и Хаска посетителей не было. Шахматная плитка, выложенная по диагонали, не отличалась чистотой, однако столик в углу у окна был приличным. На подоконнике валялся выпуск «Хьюстон Хроникл» недельной давности. Сонная официантка подплыла к ним и странно посмотрела на обоих. Аластор улыбнулся, стараясь напустить на себя обаятельный вид. Подобие его улыбки на мгновение исказило её губы, она потёрла пальцем накрашенное светло-голубым веко, прежде чем принять заказ и снова оставить их.       Хаск не чувствовал даже намёка на аппетит, поэтому ограничился томатным соком, чем заслужил скептический взгляд Аластора, который остановил собственный выбор на кофе и шоколадном пироге.       Они молчали, дожидаясь возвращения официантки. Откуда-то тихо доносилась музыка. Хаск прислушался. Голос, уверенный и неожиданно обличающий, принадлежал Рою Орбисону. Слышать это было не слишком приятно по сравнению с обволакивающей тоской Пэтси Клайн там, в машине. Хаск, убаюканный ею, не заметил, как провалился в сон.       Теперь он не был уверен, хочет ли засыпать снова.       Всё, что ему было нужно последние годы, — спокойствие. Он больше не был уверен, что получит его, разъезжая по стране с убийцей. Он так долго избегал очевидного. Надеялся как-нибудь выкрутиться, если будет достаточно терпеливым. Надеялся на счастливый случай.       Для серийников всё заканчивается, когда они начинают считать себя неуязвимыми. Когда их бдительность ослабевает. Или когда жертва остаётся в живых.       Солнце пробивалось сквозь пыльные жалюзи, полосы света и тени чередовались на смуглом лице Аластора. Тёмные глаза за очками смотрели на Хаска. Мимо. Сквозь.       Появление официантки положило конец затянувшейся немой сцене.       — Напоминает похоронный пирог, — внезапно произнёс Аластор, аккуратно пробуя десерт, и Хаск заметил, что теперь взгляд направлен точно прямо на него.       Хаск должен был, видимо, улыбнуться. Может, ударить кулаком по столу и крякнуть. Но его усталое лицо не изменилось. Он отпил прохладный томатный сок.       — Ты скажешь, куда мы катимся, или как?       — Или как, — Аластор не торопясь достал сигарету.       Зажигалка в его руке щёлкнула раз, второй, третий — безрезультатно; тогда выразительные брови нахмурились, он неразборчиво пробормотал что-то короткое не по-английски. Потому что рядом девушка? Хаск предполагал и такое.       Он вытащил свою зажигалку.       — Дай мне тоже, — попросил он, прежде чем протянуть огонь Аластору, а взамен взять сигарету для себя. — Мои в бардачке.       Аластор прикурил, затянулся, медленно выдохнул и только после этого соизволил дать более чёткий ответ:       — У меня есть... знакомая в Луизиане. Она ждёт нас.       Она?       Хаск глянул на него недоверчиво.       — Рози хороша, — продолжал Аластор со спокойной уверенностью. Придвинув ближе алюминиевую пепельницу, он поставил локоть на стол. — Кэнди Монтгомери могла бы позавидовать её везению.       — Ясно.       Хаск поймал себя на смутном любопытстве, однако не стал требовать разъяснений, молча гадая, чего следует ожидать от женщины с такой характеристикой и какие именно отношения связывают её с Аластором. Он не мог представить того героем любовной истории. Само словосочетание «любовь Аластора» звучало устрашающе нелепо.       — Вы поладите. Она очень...       Снова пауза. Хаск поднял взгляд от пепла, который случайно просыпал на стол. Аластор повернул голову, ища что-то глазами.       — Очень располагающая, — закончил он рассеянно.       Хаск пожал плечами. Один располагающий человек в его жизни уже имелся и, к сожалению, всё никак её не покидал.       — Слышишь? — Аластор поднял длинный указательный палец. — Гиббонс.       Звучало популярное техасское трио — смесь барного блюза и рока. Двое из участников, когда надевали тёмные очки во время выступлений, выглядели как слепые проповедники на кислоте. Вокс так сказал. Ему они, кажется, нравились. Аластор находил лирику преимущественно похабной. Сейчас вокалист тянул нехарактерную для репертуара группы сказку о висельнике.       — До сих пор это лучшая их песня, — заявил Аластор. — По сути, классический вестерн.       — Смахивает на Хопкинса, — вставил Хаск, чувствуя, что его участия ждут.       — Лайтнина?       — Ага.       — Точно. На старые записи.       Граница осталась позади. На заправке Аластор прирос к таксофону, предоставив заботу о машине напарнику.       Разговор, маленькая засечка на дороге, повлиял на него благотворно, свёл к минимуму необъяснимое напряжение. Рози действовала так на всех и всегда, если только не выпускала шипы. Аластор не виделся с ней довольно долго — не без причины, — но снова слышать знакомый щебечущий женский голос было приятно, даже если рациональная его часть, не забывающая о произошедших переменах, этому сопротивлялась.       Настроение улучшилось, а вместе с тем вернулась абсолютная уверенность в правильности совершаемого. Он не мог позволить останкам прошлого загнать себя в угол. Нужно было пожертвовать ими, если он хотел продолжать жить так, как ему нравилось.       По пути в мотель Аластор пытался заставить Хаска вести более содержательную непринуждённую беседу, однако всё было без толку. Чужие глаза, серые, как обложное небо, тупо следили за исчезающим под шинами асфальтом, периодически закрываясь.       Пара вымышленных имён и фамилий в журнале регистрации ознаменовали прибытие на ночлег.       Мотель был полупустым. Среди невзрачных декораций выделялся высокий молодой парень лет двадцати, пытающийся отвоевать у неисправного автомата с напитками клубничный «Краш». Заметив новоприбывших, он метнул в их сторону любопытный цепкий взгляд, а потом вернулся к своему занятию.       Почти сутки в дороге — достаточно для того, чтобы измотать и бешеную собаку. Аластор позволил себе отдаться усталости, как только добрался до постели. Внутренний голос, голос мыслей, становился глуше, путался в помехах и наконец затих, отключился. Какофония сопения, свиста, дребезжания наполнила номер. Хаск знал, что его собственный храп, от которого он порой просыпался, тоже не отличается изящным благозвучием, но это мешало. Не потому, что не давало спать. Он дремал в машине между предыдущими остановками и теперь чувствовал неуместную нервную бодрость. Храп не давал игнорировать существование Аластора и того дурацкого сна.       Студия телешоу — пустая и яркая. Полосатый красно-сине-оранжевый занавес распахивается. Вперёд шагает голубой костюм. Человек внутри него раскидывает руки в стороны, его крестообразная фигура на миг застывает. Крупный план — улыбка трещиной расходится на белом пластиково-искусственном лице. Человек кричит: «А вот и Джонни!» Пустой зал аплодирует оглушительно громко, свет мигает, пол под ногами человека чернеет. Он смеётся, вскидывает подбородок. Кровь стекает по его щеке.       Хаск потёр щетину на шее. То, что он видел, не тянуло на кошмар, и всё же ощущение оставило удивительно противное.       Он не был убийцей. Он никого никуда не привозил, никого не поил, ни в кого не стрелял.       Он положил тело в яму и засы́пал землёй, предварительно сделав вид, что оно совершенно безжизненно.       Он не был виноват так, как мудак на соседней койке.       Кровать скрипнула, когда Хаск опустил ноги на пол. Он прошёл в тесную ванную. Обшарпанным там было примерно всё. Надежду вселяла полоска бумаги, сообщавшая, что унитаз «продезинфицирован для вашей защиты».       Хаск посмотрел в зеркало и впервые ужаснулся тому, как на самом деле постарел. Казавшуюся серой кожу испещрили морщины. Синеватый цвет губ, желтоватый — глазных белков; красные звёздочки лопнувших капилляров. Он жадно отпил ледяной воды из-под крана, умылся, пригладил стремительно седеющие волосы. Хаск и в молодости не был красавцем, не пёкся о внешности, но сейчас вид отражения поражал его в худшем смысле.       В висках пульсировало. Пальцы едва заметно дрожали.       Спящий Аластор не двигался. Если не брать в расчёт издаваемые им звуки, он бы сошёл за труп. Хаск прислушался к ритму чужого сна на минуту, затем вышел из номера в жаркую ночь Луизианы.       Он нашёл глазами «шевроле» среди других автомобилей и уже собирался поискать что-нибудь для облегчения своего состояния, когда его внимание привлёк таксофон неподалёку.       Хаску некому было звонить. У него и монет-то при себе сейчас не было.       На протяжении долгих лет Аластор оставался его бессменным приятелем. Иногда — собутыльником, хотя Аластор сильно недолюбливал это слово.       Хаск всё равно подошёл к таксофону. Неуверенно снял трубку.       Наберите ноль, чтобы связаться с оператором телефонной компании, который соединит вас с полицейским управлением или офисом шерифа. Звонок бесплатный и анонимный.       Он колебался. Внезапное благородное желание настучать объяснялось не раскаянием, не угрызениями совести. Он должен был хоть раз попытаться сделать что-то для себя. С другой стороны, если у Аластора начнутся проблемы, у него они начнутся тоже. Их обеспечит либо государство, либо сам Аластор. Хаск уже достиг дна, но оно было с падающим люком. Он жил с петлёй на шее.       Он просто устал сегодня.       Хаск опасливо огляделся. Высокая фигура наблюдала за ним с близкого расстояния. Его бросило в холодный пот.       Проснулся?       Заподозрил?       Человек теперь не спеша двигался к таксофону. Покинув тень, достиг участка под неоновой синей вывеской мотеля. Облегчение накатило мягкой волной: это был тот парень.       — Ты всё? — спросил он.       Хаск повесил трубку и отошёл.       — Подожди, если хочешь. Чувак может и не ответить, — добавил парень простодушно, будто говорил со знакомым, пока выуживал мелочь из кармана шорт.       Его нью-йоркский акцент и наружность — неестественно светлые волосы, розовая мятая футболка с каким-то рисунком, браслеты на обеих руках — кричали о том, что он не принадлежит этому месту. Набрав номер и дожидаясь ответа, он сосредоточенно жевал жвачку. Её клубнично-банановый запах смешивался с сигаретным, резким и ядовитым. Парень посмотрел вверх, на пустое ночное небо, сильнее подставив лицо искусственному свету. Под тёмным глазом рассыпались небольшие родимые пятна.       Или Хаску показалось.       Он всё ещё чувствовал отголосок благодарности, когда шёл к «шевроле». Опрометчивые решения были для него недоступной опасной роскошью. Он радовался, что не принял такового.       Аптечки под сиденьем не нашлось. С вялым раздражением Хаск подумал, что Аластор, наверное, снова запихнул её в багажник. Который, конечно, могло заклинить в случае аварии, о чём они оба знали. Но Аластор, как некоторые избалованные дети, умел быть вредным, когда ему этого хотелось.       Хаск поднял крышку и обнаружил, что багажник его машины оборудовали под ёбаный кейс для оружия без его ведома.       Он бросил взгляд туда, где стоял таксофон. Парень в розовом уже исчез.       Хаск опустил глаза. Туда, где ремингтон продолжал занимать своё незаконное место. Он застыл на минуту в полной тишине, слушая собственное дыхание. Ощущая ритм изношенного сердца. Наконец с глубоким вдохом он вытащил аптечку и закрыл багажник.