Без права на ошибку

Воздух в убогом скверике был влажным и ледяным, он пробирался под одежду, заставляя ёжиться. Фонари стояли далеко, и их тусклый, желтоватый свет едва разгонял темноту, создавая вокруг скамейки островок зыбкого полумрака. Где-то вдали гудели машины, но здесь, среди голых, мокрых от дождя веток, царила неестественная, звенящая тишина. Саша сидела, сгорбившись, и куталась в свою тонкую куртку. Она чувствовала, как по спине бегут мурашки — то ли от холода, то ли от пережитого шока. Её светлые, чуть вьющиеся волосы растрепались, на щеке алел пластырь, который резко выделялся на фоне бледной кожи. Через расстёгнутый ворот куртки был виден школьный галстук, который она теперь с ненавистью теребила пальцами. Соня сидела рядом, откинувшись на спинку скамейки. Её чёрная, потрёпанная кофта впитала темноту, делая её почти невидимой, если бы не бледное, резко очерченное лицо. Русые пряди волос, выбивались из-под капюшона, прилипшие ко лбу. Она не куталась, её поза была расслабленной, почти вызывающей, но Саша замечала, как мелко дрожит её рука, когда та подносит ко рту сигарету. От неё тянуло тонкой синей струйкой дыма, который смешивался с парой от дыхания. — Эй, — Соня вдруг нарушила тишину, её голос прозвучал хрипло и неожиданно громко. — Дай сюда свою руку. Саша вздрогнула и посмотрела на неё с непониманием. —Зачем? — Не вопросы задавай, давай руку, — буркнула та, откладывая сигарету и снова копаясь в аптечном пакете. Саша медленно протянула руку. Соня взяла её — её пальцы были удивительно тёплыми, почти горячими после уличного холода. Она внимательно осмотрела запястье, на котором уже проступали синеватые следы от пальцев Стёпы. — Гнида, — беззлобно констатировала она, доставая тюбик с какой-то мазью. — Держи. Она стала втирать мазь в кожу Саши. Движения её были неожиданно аккуратными, даже бережными, несмотря на грубоватость. Саша сидела неподвижно, затаив дыхание. Она чувствовала тепло её пальцев, шершавость кожи и странное, щемящее чувство в груди. Такого к ней ещё никто не относился — не с жалостью, не с осуждением, а с этой суровой, практичной заботой. — Ты... часто так делаешь? — тихо спросила Саша, глядя на её опущенную голову. — Что? Бью морды мудакам? — Соня не подняла глаз. — Когда приходится. Раньше чаще. — Нет... Заботишься о ком-то. Соня замолчала на секунду, продолжая втирать мазь. —Никогда, — наконец выдохнула она. — Ты первая. Эти слова повисли в холодном воздухе, наполненные таким смыслом, что Саше стало не по себе. Она посмотрела на Соню — на её сведённые брови, на тонкие губы, на тёмные ресницы, отбрасывающие тени на щёки. В этом лице, таком замкнутом и колючем, она вдруг увидела не врага, не защитника, а такую же одинокую и запутавшуюся девочку, как она сама. — Слушай, — начала Саша, подбирая слова. — Ты не должна была... Я имею в виду, из-за меня у тебя теперь будут проблемы. Соня наконец подняла на неё глаза. В полумраке её карие глаза казались почти чёрными, бездонными. —Какие ещё проблемы? — она хмыкнула. — У меня их и так выше крыши. Одна больше, одна меньше... Какая разница. Она отпустила её руку и снова взялась за сигарету. —А ты не ябедничай мамке, а? Сама разберёшься. Или хочешь, чтобы тебя до конца школы шептанием провожали? — Не хочу, — твёрдо сказала Саша. — Ну вот и славно, — Соня сделала последнюю затяжку и раздавилв окурок о влажную землю. — Значит, научишься давать сдачи. Я научу. Она сказала это так просто, будто предлагала помочь с домашкой. Но в её словах был вызов. И доверие. Она встала, потянулась, и её кофта приподнялась, обнажив полоску бледной кожи на животе. Саша увидела старый, тонкий шрам. И поняла, что за этим жестом — «я научу» — стоит целая жизнь, о которой она ничего не знает. — Ладно, пошли, — Соня спрятала руки в карманы. — Зябну уже, блять. Они пошли к выходу из сквера. Две тени — одна светлая, растрёпанная, другая тёмная, собранная. Они не держались за руки, не разговаривали. Но между ними теперь тянулась невидимая нить — крепкая, как сталь, и хрупкая, как лёд. Нить, сплетённая из крови, сигаретного дыма и тихого слова «первая». А над городом медленно поднималась луна, озаряя их путь холодным, равнодушным светом. Но им уже было не так холодно.