Ох уж эти сказочки, ох уж эти сказочники!

Ах, в сказке победило вновь добро,

Хоть зло коварно было и хитро.

Ах, если б было так всегда,

Какая жизнь настала бы тогда!

      – Ты, главное, не достань опять ядовитую жабу, – сочувственно сказал сэр Шурф, наблюдая, как я одной рукой стараюсь скрыть ужасающий зевок, едва не вывихнувший мне челюсть, а другую засовываю под полу своего лоохи в надежде обрести там чашку кофе.       – Жабу? Какую жабу? – отрешенно переспросил я, выудив-таки вожделенный напиток, и тут же вспомнил: а ведь действительно, случалось со мной и такое. – Никаких жаб в этот раз, дружище, – пообещал я, с грустью отказываясь от идеи налить в чашку кофе бальзама Кахара. Вместо коньяка.       Впрочем, не так уж сильно я хотел спать. Всего-то двое суток без сна, не о чем говорить. Собственно, я давным-давно мог бы отправиться в постель, но когда самый занятой человек на свете, Великий Магистр Ордена Семилистника, Благостного и Единственного, присылает зов и сообщает, что сумел отложить свои дела – все сто миллионов штук – и выделить какие-то несчастные полчаса на то, чтобы выпить камры в моем обществе, я немедленно забываю обо всем, просто потому, что не так уж часто мне доступно подобное счастье.       – И вообще, – добавил я после того, как чашка опустела, а голова, наоборот, наполнилась разными мыслями, – надо было просто ее поцеловать, и все.       – Поцеловать? – удивленно вздернул бровь Шурф.       – Именно! – я поднял вверх указующий перст и протянул ему дымящуюся кружку чая. Он благодарно кивнул, а я продолжил: – Каждый ребенок знает, что, если поцеловать жабу, она непременно превратится в прекрасную принцессу. По крайней мере, об этом рассказывают в сказках того Мира, который мне по какой-то странной причине все еще кажется родным.       – Весьма любопытно, – сказал мой друг, с тихим стуком опуская кружку на черепицу.       Мы сидели на крыше Мохнатого Дома, которая заменяет мне и кабинет, и гостиную, и даже иногда спальню – особенно в такие весенние вечера, когда воздух терпок и свеж, и пахнет так, будто ветер доносит сквозь Хумгат запахи чужой весны из какого-то совсем иного мира. Полными дураками надо быть, чтобы в такие вечера сидеть в гостиной.       – Выходит, в том Мире тоже рассказывают сказки? – спросил Шурф, ловким движением уводя у меня из пальцев только что зажженную сигарету. Мог бы, между прочим, и подождать, пока я достану следующую.       – А как же, – ответил я, закуривая еще одну, – про принцесс, похищенных драконами, и отважных рыцарей. Про злых колдуний, крадущих детей, и волшебные талисманы, которые помогут спастись от самого страшного врага. Про принцев, ищущих свое счастье, и маленьких сироток, угнетаемых злыми мачехами.       – Ты никогда мне о них не рассказывал и даже не доставал ни одной книги, – укоризненно сказал мой друг.       – Да просто не думал, что это может быть тебе интересно, – я растянулся на крыше, подложив под голову одну из подушек, и добавил: – хотя зря, конечно.       – Вот именно, – веско произнес Шурф. – Ты же помнишь, что я тебе говорил об изучении ругательств?       Я кивнул. Кивать, лежа на спине, было не слишком удобно, но я старался, как мог.       – Сказки, мифы и легенды — пожалуй, самый многослойный шифр из возможных, — задумчиво произнёс мой друг, и лицо его стало почти мечтательным. Я невольно улыбнулся. — Изучив его, можно понять тех, чьей культурой он порожден. За кажущейся простотой сказок и мифов скрывается коллективное бессознательное не просто народа — целого мира. Я много исследовал предания разных земель и не раз замечал, как одни и те же сюжеты, чуть изменяясь, кочуют из края в край.       Он, следовало признать, был совершенно прав. Давным-давно, в раннем детстве, когда я только-только научился читать, стояла в моем шкафу большая книга в темно-синем переплете с тонким цветочным узором – где уж родителям удалось добыть такую редкость, мне неведомо, но книжка в бытность мою еще дошкольником стала моей любимой. Среди золотых завитков на ее обложке крупными буквами было выбито: «Сказки народов Мира».       Книга эта была зачитана буквально до дыр, от ее страниц пахло старой типографской краской и почему-то вареньем, а на полях моим детским почерком было накорябано «дракон – дурак» и прочие заметки в таком духе.       Теперь, раздумывая над словами Шурфа, я будто перелистывал в памяти старые желтоватые страницы, вновь перечитывая названия. Там было все: русские сказки с их извечной верой в чудо и авось; немецкие – с мрачными лесами, злыми мачехами, ведьмами, пожирающими детей – читаешь, и невольно проникаешься тяжелой атмосферой средневековой Германии с её голодом, чумой и страхом перед тёмными чащами, где действительно могло случиться всё что угодно. А уж восточные притчи – особый разговор.       Впрочем, любая сказка – это вера в чудо, надежда на то, что как бы ни была тяжела жизнь, а чудеса – настоящие, подлинные – обязательно случаются, магические предметы появляются в самый нужный момент, волшебные помощники непременно встречаются на пути, а в конце, когда испытания позади, героя конечно же ждет награда.       Вот эту книжку и нужно в первую очередь достать для Шурфа, – подумал я и снова полез под лоохи. Я был совершенно уверен, что хоть где-нибудь она должна существовать.       Выдернув руку, я, к своему огромному удивлению, обнаружил в ней не твердый книжный переплет, а нечто мягкое, похожее на свёрнутый кусок ткани не слишком хорошего качества. Давненько мне не случалось доставать из щели не то, что я задумывал.       – Что это? – Поинтересовался мой друг.       – Сам не знаю. – Я пожал плечами. – Хотел достать тебе книжку со сказками, а получилось это.       Я сел и развернул ткань, расстелив ее на крыше. Она оказалась небольшой скатертью из довольно грубой материи, с вышитыми по периметру красными цветами и зелеными листьями.       Неожиданно край дрогнул, а потом она свернулась с двух сторон и снова развернулась. Я издал удивленный полузадушенный писк, напоминающий нечто среднее между фразой «ну ничего себе!», крайне нецензурным ругательством и заклинанием сто восьмидесятой ступени белой магии, предназначенным для прояснения ума.       На скатерти словно бы из ниоткуда появился огромный дымящийся горшок и несколько тарелок, наполненных снедью. На одной из них лежала стопка румяных блинов, на другой – горка открытых пирожков. Содержимое трех оставшихся я так и не смог идентифицировать. В углу примостился покрытый испариной графин.       – Да это же скатерть–самобранка! – воскликнул я и сунул нос в горшок. Пахло квашеной капустой, мясным бульоном и чем-то еще, смутно знакомым, но так и не опознанным мной.       – Талисман из твоего мира? – Спросил Шурф, с интересом перемещаясь ближе. Он внимательно рассматривал скатерть. Затем наклонился, принюхался к содержимому.       – Из тех самых сказок, – отозвался я. – Вот уж не думал, что нечто такое действительно может существовать!       – Ты говорил, что в том Мире совсем нет магии, – Шурф кончиками пальцев прикоснулся к цветочному узору. – Силу Сердца Мира я в этой вещи не ощущаю, это точно.       Я потянул с тарелки пирожок, разломил его, – внутри оказались крупные куски белой рыбы – попробовал. Есть конечно можно, но никакого сравнения с кухней мадам Жижинды. Шурф взял лежащую около чугунка деревянную ложку и зачерпнул варево.       – Весьма простая и непритязательная кухня, – сказал он, попробовав. – Какие-то незнакомые мне тушеные овощи в мясном бульоне. – Он нахмурился и добавил: – Кажется, сюда не положили вовсе никаких специй.       Скатерка возмущенно вздрогнула и свернулась. Горшок и тарелки словно растаяли в воздухе, даже деревянная ложка пропала прямо из рук Шурфа.       – Эй, – я аккуратно потрогал скатерть.       Она снова вздрогнула, но все-таки развернулась. Посередине возникла одна единственная глубокая миска, наполненная чем-то белым, мелко покрошенным.       – Тертая редька, – хмыкнул я, попробовав содержимое, оказавшееся ужасно горьким. – Похоже, ты ее здорово обидел!       Мы переглянулись и рассмеялись.       – А какие еще талисманы упоминаются в ваших сказках? – спросил Шурф, поднимая отставленную было в сторону чашку чая.       Я затянулся и принялся ворошить обрывки воспоминаний.       – Например, Сапоги-скороходы – топнешь ногой, и ты уже на другом конце королевства. Или Меч-кладенец – помнишь, ты как раз недавно говорил с Джуффином о подобном волшебном клинке? – Я хмыкнул, вспомнив про Мелифаро и его грешные кельди, и добавил: – В наших сказках, кстати, тоже есть колдовские деньги. Лепреконское золото, которое со временем исчезает, оставляя вместо монет горстку сухих листьев. Впрочем, волшебные деньги – это вообще довольно распространенный сюжет. Как и оружие, бьющее без промаха.       – Весьма занимательно наблюдать за тем, как идеи, легенды, мифы и сказки кочуют между мирами, – задумчиво кивнул мой друг.       – Да-а, – протянул я, вспоминая собственные размышления по этому поводу. – В свой первый год в Ехо я был весьма озадачен тем, что многие анекдоты, которые придумывают у нас, ужасно похожи на местные. Думал, может кто-нибудь вроде Мабы Калоха специально переносит их через Хумгат. Хотя дело, пожалуй, в том, что люди, как ни крути, во всех мирах одинаковы, и интересуют их примерно одни и те же вещи.       Шурф кивнул, смотря куда-то вдаль. Я свернул в несколько раз скатерть, с которой уже исчез горшок с редькой. Надо будет показать ее Джуффину, ему должно быть любопытно.       – Даже взять, к примеру, сказки того мира, откуда я родом, – продолжил я, – в каждой местности непременно есть легенда про волшебный талисман, который дает пищу. Столик, скатерть, горшок – не важно. Или нечто, помогающее убить всех врагов, быстро перемещаться. Ну или просто исполнять желания. Как джинн или волшебная щука. – Я испепелил сигарету и продолжил: – Даже отрицательные персонажи чем-то похожи: в немецких сказках ведьма в пряничном домике хочет съесть детей, а в русских Баба Яга в печь сажает. Как будто страх голода и чужих лесов везде одинаков, а вот выход из беды у каждого народа свой. В общем, – решительно закончил я, встал на колени и засунул руку под брошенный кем-то плед, – сейчас достану тебе книжку и сам все прочитаешь.       Кисть послушно онемела, а через мгновение я с трудом выволок из-под пледа довольно большой ковер, свернутый в трубу.       – Э-э-э... – задумчиво протянул я, не потрудившись даже облечь свое удивление хоть в какие-нибудь слова.       – Кажется, сегодня Щель Между Мирами решила над тобой подшутить. – С явной долей ехидства сказал Шурф. Он едва заметно улыбался.       – Да уж... – я хмыкнул и принялся раскатывать свое приобретение, расшвыривая в стороны подушки. Одна из них улетела за край крыши, но тут же вернулась, влекомая, надо полагать, непоколебимой волей сэра Лонли-Локли. Под его суровым взглядом подушки сползлись в одну кучу и уложились в аккуратную стопку.       Ковер оказался не слишком большим, примерно полтора на два метра. На темно-зеленом фоне расцветали красно-золотые узоры в восточном стиле. Это наводило на определенные мысли, которые нужно было немедленно проверить. Раз уж мы тут обсуждаем сказки...       Я уселся точно посередине и скомандовал: «Вверх!».       Ковер тяжело вздохнул, – и нет, мне не примерещилось, он действительно вздохнул! – и лениво пополз зигзагами по крыше, так и не удосужившись взлететь.       – Может, надо было как-то иначе приказывать? – спросил Шурф, молниеносно отодвигаясь в сторону от едва не «затоптавшего» его ковра.       – Надо было просто не связываться! – завопил я, пытаясь одним прыжком преодолеть расстояние до непокрытого вредным талисманом участка крыши. Но сделать это мне конечно не удалось – с моей-то грацией носорога. Я приземлился точно на край, разозлился и рявкнул: – А ну стой, негодная тряпка!       – С твоей стороны было весьма опрометчиво злить магический предмет, Макс, – наставительно сказал Шурф, когда ковер все-таки остановился и мне удалось с него слезть. – Ты знаешь, мне кажется, вот этот угол сильно пахнет алкоголем.       Несколько бесконечно долгих секунд я непонимающе на него смотрел, а потом расхохотался.       – Ты что, думаешь, он пьян? – кое-как выговорил я, когда наконец смог перестать смеяться.       – Весьма вероятно, – кивнул мой друг. – Возможно если мы его как следует отчистим и высушим, он взлетит.       – Как-нибудь потом, если не возражаешь, – я передернул плечами и принялся скручивать шерстяного алкоголика обратно в трубу.       Когда работа моя была закончена, я задумчиво сказал Шурфу:       – Знаешь, число три в наших сказках считается волшебным. – Я помолчал, а потом неожиданно для себя процитировал:

Раз он в море закинул невод, —

Пришел невод с одною тиной.

Он в другой раз закинул невод, —

Пришел невод с травой морскою.

В третий раз закинул он невод, —

Пришел невод с одною рыбкой,

С непростою рыбкой, — золотою.

      Встряхнул головой, и закончил:       – Можно надеяться, что именно в третий раз моя попытка добыть для тебя книгу сказок окажется удачной.       – Весьма любопытная особенность, – ответил Шурф. Глаза его вспыхнули, как бывает всякий раз, когда ему выпадает шанс приобщиться к очередному источнику бесполезных знаний, – непременно попробуй.       Я кивнул, сел на крышу, собрался с духом и в третий раз сунул руку в Щель Между Мирами. А через несколько мгновений довольно потрясал в воздухе старым темно-синим томиком. Он оказался вовсе не таким большим, как мне помнился, но это был именно он – даже надпись «бегите, глупцы!» на полях сказки про Гензеля и Гретель сохранилась.       Шурф с явным восторгом принял из моих рук книгу – впрочем, кому-то другому его лицо показалось бы совершенно равнодушным, но я-то видел, что он буквально погибает от любопытства.       – Макс, ты не возражаешь, если я прямо сейчас тебя покину? – Церемонно спросил он.       – Ни в коем случае, – рассмеялся я. Надо думать, после такого предисловия парню не терпится как можно скорее приступить к чтению.       Он исчез, а я остался сидеть на крыше, курить и размышлять о том, как причудливо, все-таки, устроена вселенная. И яблоки моченые есть, целую миску которых мне любезно предоставила скатерть-самобранка. И мед холодный пить из большой кружки, благо никаких усов у меня никогда не было.