Невыносимо. Невыносимо хорошо.

Маомао никогда не могла представить, что ее жизнь может быть связана с продолжением рода. Мысль о детях вызывала у нее не банальный страх перед родовой болью, (хотя это наверняка должно было быть больнее, чем эксперименты, которые пережила ее левая рука,) а глубокое и грызущее сомнение в собственной способности стать матерью. Как можно научить чему-то, чего сам не знаешь? Как подарить любовь, которой сам никогда не испытывал? Фэнсянь со слов других, знающих ее до болезни, была нелюдимой и надменной женщиной. Вероятно, Маомао переняла хоть что-то от нее, не считая цвет волос, тогда можно было бы списать ее фирменную отчужденность на генетику. Воспоминания о пустоте, которую оставила мать, были слишком ярки. Эта пустота – холодная, пронизывающая, бездонная – казались травнице неизлечимой и невыносимой заразой, которую она не могла рискнуть передать маленькому и беззащитному существу. Ее собственный опыт был ее единственным ориентиром, и он говорил Маомао, что она может лишь повторить эту боль, приумножив ее. Но судьба, как это часто бывало, любила преподносить неожиданные сюрпризы. Уход за дочерью госпожи Гекуё стал для Маомао сущим откровением. Малышка Линли с ее звонким смехом и любопытными глазками постепенно пробивалась сквозь броню фирменной флегматичности травницы. Да, многие видели в Маомао лишь черствость, считая, что она не способна оценить прелесть столь милого создания, тем более – дитя самого императора. Вечно сдержанная улыбка девушки, ее спокойные, выверенные движения – все это порождало слухи, что она чужда простым человеческим радостям. Однако это было далеко от правды. Внутри Маомао происходила весьма тихая и незаметная для посторонних глаз трансформация. Когда малышка впервые взяла ее за палец своей крошечной ручкой, такой теплой и цепкой, что-то дрогнуло в душе Маомао. Это было не просто ощущение – это было предчувствие, робкий огонек надежды. Она наблюдала за тем, как ребенок познает мир, и в этих моментах чистого незамутненного любопытства она видела отражение чего-то важного, чего-то, что она сама давно потеряла или, возможно, никогда не имела вовсе. Каждый новый звук, каждое новое движение крошки Линли отзывались в Маомао тихим трепетом. Она могла часами наблюдать, как ребенок играет, и в эти моменты ее собственное одиночество отступало, сменяясь странным новым чувством – чувством причастности. Она не искала одобрения или понимания. Маомао никогда не считала нужным оправдываться или доказывать кому-либо, что она не бездушна. Чувства травницы были ее личным сокровенным делом. И она была благодарна госпоже Гекуё за даруемую ей возможность, ведь не каждая мать могла подпустить чужого к своему ребенку. Жизнь бежала своим чередом, и Маомао добавила в свою биографию очередной ярлык, заработав себе еще один статус, будучи уже не просто травницей, а замужней женщиной. В любом случае ей не на что было жаловаться, ведь она осталась свободна и верна своей воле, в отличие от большинства других женатых женщин. Джинши по-настоящему любил ее, что казалось ей чем-то ироничным, ведь он, тот, о котором мечтали не только все девушки, но и некоторые мужчины, выбрал ее. Маомао считала, что юноша был достоин лучшего, но и жалеть его не собиралась, ведь жалость к истинно любимым людям не испытывают. Это немного иное чувство. Лунный принц был невероятно красив, начиная от его безупречного лица, шрам которого лишь придавал ему неподдельной мужественности, заканчивая высоким, рельефным и подтянутым телом. И он выбрал ее – девушку, едва дотягивающую макушкой до его шеи, со скромными формами от природы. К сожалению, писанной красоты в этом плане Маомао от Фэнсянь, старшей сестры Трех Принцесс и собственной матери, не унаследовала. Травница долго пыталась отгородить от себя этого напыщенного павлина, но все было четно. Он словно мантру повторял предложение своей руки и сердца. Многие жалели лунного принца, считая, что он безответно влюблен, ведь травница, по их мнению, сложившемуся впечатлениями со слухов, попросту не умела чувствовать. Ведь, она никогда не проявляла ласку по отношению к нему на людях, будто игнорируя жесты с романтичным подтекстом с его стороны. Но они все, любители погреть уши, глубоко ошибались. Конечно же, Маомао его любила. Не так, как любили другие, а так как умела она – без ярких проявлений эмоций, однако определенно истинно. Искренне. До блеска в глазах. До дрожания самых кончиков пальцев на руках, стоило юноше подойти к ней. До мурашек на спине, которые заставляли ее передернуться во время выдоха, когда принц покидал ее. Она почти никогда не проявляла свои эмоции, поддаваясь импульсивности, (за исключением работы с редкими травами, разумеется), чтобы не испортить то, что имела. Таков был принцип ее выживания. Травница боялась потерять это отношение Джинши к себе, эгоистично боялась снова быть брошенной, хоть и не признавалась в этом перед самой собой. В конце концов Маомао женилась на нем, установив несколько правил, что муж беспрекословно выполнял. Правда, если бы кто-то посторонний об этом узнал, то ее бы наверняка казнили за нарушение патриархального устоя. Но это был их дом, их крепость и их правила. И Маомао была благодарна за такую судьбу. В плане деления общего ложа после свадьбы Джинши на нее не давил, а в их первую брачную ночь вовсе позаботился лишь о супруге своим чертовски-двор-его-идеальным языком, после чего еще долго стоял у окна в одних штанах, вглядываясь куда-то вдаль, чтобы усмирить собственный пыл. Если бы Маомао не сделала бы ему замечание, что он может заболеть, то она до сих пор сомневалась, что он вообще вернулся бы в постель. Дни текли умеренно, девушка продолжала жить со своим ремеслом, теперь имея больше уединения, благодаря специально отведенному для нее месту в резиденции Джинши, только вот это уединение было до поры до времени, пока ее муж не приходил за ежедневной порцией тактильности. Когда же они в действительности впервые разделили ложе, как требовал того их супружеский долг, жизнь заметно изменилась. Первый раз был не самым приятным воспоминанием, потому что, несмотря на все старания мужа для ее подготовки, их габариты разительно отличались друг от друга, учитывая тот факт, что природа лунного принца отнюдь не обделила достоинством. Благо первый раз закончился быстро, в силу общей неопытности, но сумбурность оставила после себя не самый приятный осадок. Словно липкое послевкусие в зоне гортани. Однако хитрый лис не собирался опускать руки, исследуя что больше всего доставляет жене наслаждение. Весьма успешно, стоило отметить. После муж вовсе стал зависим от этого. Серьезно. Первый месяц он словно решил устроить ей изнурительный марафон секса. И кто бы мог подумать, что за столь симпатичной мордашкой с этой фирменной девственно-невинной улыбочкой, скрывался столь ненасытный и властный мужчина. Впрочем, она бы нагло соврала, если бы сказала, что не наслаждалась этим. Этими сильными, но в то же время чуткими руками, этим звериным чувством собственничества с желанием оставить на ней следы и метки, этими стонами, сулящими полную и оттого опьяняющую власть. Невыносимо. Невыносимо хорошо. Джинши было просто слишком. Казалось, что он был везде, нагло пробравшись не только под ее кожу, но и слой отчужденности от сего мира. Ей ничего не оставалось кроме как скулить под ним, царапая его твердокаменную спину до кровавых полос, пока он безжалостно растворялся в ней. Она бесконечно кусала его в ответ, глуша собственные слишком откровенные для нее самой звуки, либо задыхалась от безмолвных криков, когда на нее накатывали волны запретного наслаждения, сравнимые с цунами, а он осыпал ее вездесущими поцелуями, такими нежными, что от контраста щемило в груди. Разумеется, после таких ночей, Маомао выбиралась из цепкой хватки спящего мужа, чтобы приготовить и принять абортотивное снадобье. Данная жизнь ее более чем устраивала, учитывая, что она все также навещала старых знакомых, помогала работать в медицинской лавке, когда того желала ее душа, выбиралась к сестрицам и старой Карге в медяный дом, возилась над любимыми снадобьями, пока ее драгоценный супруг чах над документами и следил за двором. Дворцовые интриги вроде немного утихли и это не могло не радовать. Через некоторое время Маомао начала замечать, что она слегка набрала. Она никогда не кичилась своим телом, не обращая внимание на подобное, но в этот раз плотность живота слегка настораживала, как и отсутствие лунного цикла. У нее в целом периодически не было месячных, учитывая ее ранее стрессовый образ жизни и регулярную работу с ядами, которые, хоть и доставляли ей удовольствие, но вводили ее цикл в спячку из-за физического стресса, который проживал женский организм. Но после того, когда это изменение отметил Джинши, обнимая ее перед сном со спины, она сильнее напряглась, потому что это означало только одно. И отнюдь не то, что сказал муж, радуясь, мол, Маомао наконец начала набирать вес, благодаря сытному питанию и меньшему стрессу. Ей не сложно было сложить два и два, чтобы понять, что вероятнее всего она беременна. Беременна, черт возьми. В голове тут же возникли следующие вопросы: 1) Почему на нее не сработали противозачаточные средства? 2) Почему она пропустила период токсикоза? На второй вопрос ответ был банален, ведь отсутствие токсикоза во время беременности – один из вариантов нормы, зависящий от индивидуальности матери. На первый же из них она, хоть и неохотно, но все же уже могла дать ответ. Дело было не в том, что она ошиблась в рецептуре, а в том, что ее организм настолько адаптировался к ядам, что смог нейтрализовать действие абортотивного снадобья. Что ж, малыш под ее сердцем явно был тем еще живчиком. Только вот становится матерью она еще вроде как не собиралась. Рассказать мужу новость о ребенке, на удивление, не стало чем-то сложным для нее, однако ему отойти от шока было проблематично. Ведь Маомао, как всегда, была в своем репертуаре. Рассказала, что носит под сердцем его ребенка, да еще и предположительно несколько месяцев, настолько будничным голосом, словно констатировала сегодняшнюю погоду за окном, сразив Джинши наповал своей внезапностью. Разумеется он был счастлив, чего не могла сказать про себя сама девушка. Лунный принц заметил это, окружая ее своими объятиями, к которым она не то что привыкла, но еще стала действительно зависимой от них. Груз с ее плеч, словно временно поднимался на мужские, позволяя ей поникшей утонуть в его тепле. Она не была против самого ребенка, вовсе нет. Она боялась разрушить чужую жизнь. Не желала быть плохой матерью. Но разве она уже не была таковой, если не хотела собственного ребенка, с надеждой, что, может быть, произойдет выкидыш? Ей было стыдно за такие мысли. Но это чувство не снимало ответственность с того, что они были. И теперь, до сих пор утомленная, но наполненная неким странным новым теплом, Маомао лежала на просторной постели, глядя на крошечного человечка, что взирал на нее такими же как у нее лазурными глазами, переодически приоткрывая свой маленький рот, тихо причмокивая время от времени, словно пробуя этот мир на вкус. Дао не плакал, только сопел, слабо протягивая свою маленькую ладошку, чтобы крепко обхватить палец мамы своими крошечными фалангами, из-за чего ее глаза чуть увлажнялись, в груди что-то дрожало, а на лице не могла не растянуться легкая улыбка. Ее сын заслуживал видеть ее чаще. Когда у Маомао начались схватки, кажется, содрогнулся весь мир. Все были на нервах, словно сидели на пороховой бочке. Тем, кто попал под ее горящую руку, можно было только сочувствовать. Она металась по покоям Джинши, проклиная самого упомянутого за рост в 181 сантиметр, потому что его ребенок явно взял отцовские габариты. Травница заранее приготовила себе все для облегчения собственных мук, но тянущая боль в какой-то момент стала невыносимой, несмотря на то, что в начале родов она вела себя слишком тихо для роженицы. Маомао наивно думала, что все будет также гладко, как она и запланировала, что ей удастся избежать системы. Только потом она осознала, как же сильно ошибалась. Доверять прием родов шарлатану она не осмелилась бы даже под лезвием ножа, а папаше отказывалась до последнего. Потому что, черт, это ее папаша, а не просто лекарь, готовый принять роды и больше никогда с ней не пересекаться. Слуги довольно грубо и нагло были выгнаны за дверь, вокруг которой они и столпились с щенячьими глазами, так как не могли ослушаться приказа жены юного владыки. Поэтому единственный, кому предстояло принять весь удар на себя, был сам Джинши. Это уже длилось несколько часов. Все невероятно устали. Он тяжело вздохнул, и зашел в собственные покои, закрыв за собой дверь. – Мао, пожалуйста, перестань упрямиться, – пытался образумить ее муж в дверях, наблюдая, как она опирается двумя руками о подоконник, обессилено опустив голову между плеч. – Тебе нужна помощь. – Сама, – сквозь зубы прошипела она. – Я справлюсь сама. – Позволь помочь тебе, – он успел сделать в ее сторону только один шаг, пока она не пригвоздила его убийственным, приправленным изнеможением, взглядом. – Это твой ребенок просится на свет, значит он мне не навредит, – она зажмурилась, взвыв от очередной волны боли. Какой же бред могли нести роженицы. – Тебе необходима помощь, ты меня слышишь? Хотя бы ради нашей дочери или сына, кто там вообще, перестань упрямиться. Ты не сможешь сама у себя принять роды, – вспылил из-за переживаний Джинши, не вынося вид мучившейся жены. – Не ори на меня, – негромко огрызнулась девушка, опираясь поясницей на подоконник. С ее лба стекала сотая, если не тысячная дорожка пота, а волосы неприятно липли к вискам. – Прости, – в его взгляде было больше сожаления, чем того требовало извинение за несдержанность эмоций, тем более сейчас. Маомао это считала, недоуменно округлив глаза. – Не смей, – прошипела она, жмурясь от боли. – Входите, – прикрикнул Джинши, подходя к ней и беспрекословно подхватывая ее на руки, чтобы безопаснее донести до постели, пока двери за его спиной раскрывались. – Ты не посмеешь, слышишь, – она пыталась оттолкнуть его, сама не ведая чем руководствуется, пока не увидела в проеме открывшихся дверей старика. – Нет. Джинши нет! Отпусти меня. – травница захныкала от очередной волны боли и беспомощности. Ох, как же она ему отомстит за это. С ее губ непроизвольно начали слетать нецензурные ругательства в сторону супруга, который вовсе не обращал на это внимание, укладывая ее на перину и фиксируя женские руки своими, пока ее не перехватили слуги. Он оставил быстрый поцелуй на ее измокшем лбу, пока она продолжала проклинать его. – Это кто вас, позвольте спросить, таким словам научил, юная леди? – раздался до жути знакомый хриплый голос, который не предвещал ничего хорошего в ее детстве. Травницу вновь пронзила волна адской боли, и она до беления костяшек впилась в держащие ее руки, наблюдая краем глаза, как Джинши покидает покои по распоряжению лекаря. Отомстит. Обязательно отомстит. Только это будет потом. Если она вообще выживет. Потому что после таких родов, которые будет принимать ее папаша, она отнюдь не против больше никогда не возвращаться в сознание. Затем она окунулась в вечность. Вечность болезненных схваток. Полотенца между зубов. Техники дыхания. Наставлений папаши. Вечность. Но даже ей пришел конец. Она не слышала плача, из-за чего ее предательское сердце в ужасе сжалось. Темно. У нее не осталось сил спросить у других что с ее ребенком. Темно. Мальчик это или девочка. Темно. Все плыло в тумане забытия. Темно. Помощницы лекаря сновали из угла в угол, обмакивая ее кожу смоченными тряпками. Темно. Затем она слышала восхищенный вздох мужа и едва слышимое для нее тихое гуление. Темно. Малыш жив. Эта мысль позволила ей полноценно уйти в забвение, почувствовав перед этим, как чужие теплые губы с трепетной нежностью прижались к костяшкам ее пальцев. С того момента прошла пара недель. Малыш Дао родился замечательным крепким мальчишкой, нагло забрав себе цвет волос отца и очаровательные черты лица, переняв от матери лишь цвет глаз и, по всей видимости, относительно спокойный нрав. Видели небеса, что в будущем он разобьет немало женских сердец. Однако, Маомао, со слов папаши, потеряла способность забеременеть вновь. Она не вдавалась в подробности, да и эта новость сильно ее не огорчила, правда непонятно откуда появившийся страх за собственного сына возрос. Из плюсов для Маомао, которые были не у каждой женатой женщины подобного и более высокого положения, она имела возможность самостоятельно кормить своего ребенка. И, как выяснилось, это помогло вернуть ее живот в почти исходное положение за весьма короткий срок, по сравнению с наложницами императора. Была ли это заслуга ее ненасытного сына или биологического процесса, не было столь важно. Дао сладко зевнул, засыпая у нее на глазах и она не могла оторвать от него взгляд. Первую неделю, забрав сына из объятий мужа, она почти никому не отдавала кроху, не выпуская его из своих рук, словно он был самым драгоценным безоаром в ее жизни. Двери в покои тихо открылись, пропуская вперед лунного принца, что бесшумно опустился с другой стороны от малыша, расплываясь в такой улыбке, которую он никогда никому не дарил. Даже ей. Это была улыбка отца, который озарял ей мир только перед собственным чадом. Время летело молниеносно, Дао рос невероятно быстро, став настоящим ураганом любопытства в резиденции Джинши. К нему приставили няньку, выделив в одном из крыльев собственные покои, и мальчик с удовольствием проводил свое время в относительной самостоятельности от родителей. Маомао вернулась к своей любимой работе, разгадывая очередные тайны, что забрались во дворец. Пока Джинши погряз в работе, с официальными приемами и более приятными официальными мероприятиями с собственным сыном, которые должны были проводиться по традициям в соответствии с этапами его развития. Гарем и все причастные часто обсуждали юного господина Дао. Госпожа Гекуё даже приказывала принести его во младенчестве к ней, чтобы понежить такого кроху. Да что уж там. Даже сам император держал на руках Дао, на приеме у Гекуё всей семьи Джинши. Мальчик любил интересоваться у мамы насчет трав, и это рвение слегка настораживало отца, однако он не вводил никаких запретов, а Маомао лишь обозначала, каких растений стоит опасаться из-за их ядовитости, а какие наоборот целебны. Дао очень ждал того возраста, когда ему можно будет взяться за саблю и начать учиться с отцом боевому искусству. И это еще Джинши настораживался пробудившемуся в мальчике интересу, свойственному ремеслу аптекаря, ха-ха. Маомао как раз направлялась к мужу в кабинет, чтобы предупредить об собственном отсутствии в течение нескольких последующих дней. Карга в срочном порядке вызывала ее, а значит это было действительно что-то важное. – Господин Джинши, – поздоровалась она, слегка поклонившись, когда за ней закрылась дверь, однако лунный принц даже не соизволил поднять на нее взгляд. Маомао слегка нахмурилась, а затем закатила глаза. Как же он любил придираться к семантике и добиваться своего. – Джинши. – Да, – тут же оторвался от документов он, слегка улыбаясь. – Ты что-то хотела? – Предупредить, что я уезжаю в медяный дом по просьбе Карги. Она не написала, что конкретно случилось, но отметила, что это срочно, – Джинши слегка нахмурился, откладывая свитки в сторону. – Я дам экипаж, но как долго ты планируешь отсутствовать? – он поднялся со своего места, самостоятельно наливая себя воды из кувшина, и Маомао не могла не отметить небольшие синяки под глазами на его идеальном лице и непривычную зажатость в плечах. Гаошунь, по всей видимости, куда-то отошел, что противоречило всем канонам. Может быть он отправился справить нужду, потому что думать о том, что с ним случилось что-то серьезное, ей не хотелось. – Если бы я знала, – выдохнула она. – Но больше недели там точно не пробуду, – тут же дополнила травница, наблюдая, как Джинши возвращается на свое место. – Дао расстроится, что ты не увидишь его первую тренировку на мечах, – грустно усмехнулся он, прикладывая холодный стакан к виску. Маомао поджала губы, потому что она даже забыла про это. Прости, сына. – Я привезу ему что-нибудь, – не зная, что ответить, сконфужено добавила она. Травница неспешно обошла большой стол, прикладывая тыльную часть своей ладони ко лбу мужа. – Жара-то нет, неженка, – усмехнулась Маомао, собираясь убрать руку, но лунный принц перехватил ее, прикладывая к своей щеке. – Если вдруг станет совсем тяжко, то выпей бодрящее снадобье в синем флаконе. – Хорошо, – Джинши приластился к ее ладони на доли секунды, пока она не выдернула ту, направляясь к выходу. – А как же прощальный поцелуй? – Я с тобой не прощаюсь, а говорю тебе до встречи, – почти безучастно бросила она, позволяя губам растянуться в улыбке, которую увидела только дверь. Не зря ведь говорят, что расстояние полезно для отношений. Вернуться обратно Маомао удалось через три дня в ночь. Двор при дворце томился в ожидании предстоящего мероприятия, на который Джинши пришлось потратить кучу нервов и сил, учитывая какой хаос и ужас творился при дворе. Одна из рабынь была изнасилована, но не помнила даже лица напавшего, что уж говорить, что это явно был не евнух. Где-то зачесался самозванец и его нужно было найти и казнить. И все это одновременно с подготовкой банкета. Что уж говорить про время с собственным сыном. Все это измотало его, поэтому горячая купель стала последней отдушиной в этой рутине. Джинши раскинул руки вдоль бортика, опираясь на него и наблюдая ночное небо, обрамленное верхушками шелестящих деревьев в открытом окне перед ним. Послышался шорох ткани, заставивший его напрячься. Оружия здесь с собой у него не было, а биться в рукопашную будучи полностью нагим – весьма сомнительное предложение. Джинши неспешно перевел взгляд за плечо, увидев знакомые женские ступни и белесый из-за старости шрам на ноге. Он усмехнулся, на выдохе покачав головой. Ему явно нужно больше отдыхать. Маомао уверенно опустилась в купель рядом с ним, поворачивая голову в его сторону. – Ты быстро, – слегка улыбнулся он, прикрывая глаза. – А ты не рад меня видеть? – приподняла бровь травница, вынуждая взглянуть на нее, а после покачать головой из стороны в сторону. – Мне тебя не хватало, – прошептал Джинши, посмотрев на луну. Маомао коснулась его щеки кончиками пальцев, отодвигая челку. Синяки под глазами увеличились и ей это не нравилось. – Кстати, Дао очень хотел похвастаться тебе тем, чему он уже научился в искусстве боя, – улыбнулся Джинши, вспоминая про осчастливленного сына. – Тогда завтра я смогу посмотреть, – она опустила свои руки на мужскую шею, почувствовав насколько сильно были зажаты мышцы трапеции, и притянула себя к нему, усаживаясь сверху лицом к лицу, позволяя бережно обхватить себя за талию, придерживая. – А что.. он уже прямо многому научился? – Ну-у, держать меч, – усмехнулся он, опуская взгляд на растянувшиеся в легкой улыбке женские губы. Травница запустила свои пальцы в его волосы, притягивая к себе для ленивого поцелуя. Сил попросту не осталось, но хотелось подарить друг-другу столь необходимое тепло и ласку, избавиться от напряжения в столь домашнем уюте. Подушечки ее пальцев методично массировали мужской затылок, вырывая из лунного принца стоны блаженства прямо в поцелуй. Отстранившись, Маомао опустила свою ладонь на его шею, придерживая от дальнейших действий, безмолвно прося отдать ей контроль. Джинши не возражал. Другая рука девушки опустилась под воду и она внезапно тихо хихикнула. Ему никто супругу точно не подменил? Джинши недоуменно приподнял бровь, мнимо задавая вопрос. – Лягушка в естественной среде, получается, – прошептала она, объясняя причину своей забавы. Лунный принц закатил глаза, собираясь ответить парочку ласковых на это сравнение, но не успел, на этот раз закатывая глаза от ладошки на его члене. Хватило нескольких ласковых движений, чтобы после слегка приподняться над ним, опираясь на мужские плечи, и медленно опуститься вниз. Джинши как всегда растянул ее до предела, упираясь в шейку матки. Ему было до одури узко, а ей до беспамятства слишком. Они вновь слились в ленивом поцелуе, пока Маомао не начала легкие волнообразные движения тазом, не требующие много энергии. Джинши поглаживал ее спину, талию, ключицы, обрамляя полушария аккуратной груди большим и указательным пальцем. Кислорода катастрофически не хватало. Из-за чего они отстранились друг от друга с громким причмокиванием, упиваясь бездонной чернотой собственных глаз. Лунный принц слегка оттянул девушку за волосы назад, впиваясь в любимое чувствительное местечко ее шеи, вырывая из Маомао тихий, но протяжный стон. Он слегка прикусил это место, почувствовав как женское тело отозвалось сокращением на его члене, и не смог сдержать собственного стона. Жена была чертовски близка. Он плотнее обхватил ее за талию, помогая нарастить темп, пока она душила его в своих объятиях, задыхаясь от спектра чувств. Вода в чаше плескалась, орошая каплями пол вокруг купели. – Джинши, – прошептала она, задыхаясь. Муж внезапно отстранился, приподнимая ее над собой и Маомао негодующе взглянула на него, недовольно выдохнув. Однако лунный принц лишь развернулся с ней, поднявшись на ноги и уложив ее на холодный мрамор, заставив вздрогнуть от контраста температур. Джинши обхватил ладонями ее ноги и притянул женские бедра к краю, приподняв ее левую ногу так, чтобы закинуть на собственное плечо, предварительно осыпав икру поцелуями, после чего без предупреждений погрузился на всю длину, заставляя травницу негромко вскрикнуть. Чертов извращенец. Его толчки стали более ритмичными без сопротивления воды, позволяя ему буквально вжимать девушку в мрамор, но в этом положении, из-за разницы в их росте, она не могла дотянуться до него. Все же растяжка не была ее сильным коньком. Поэтому она уперла ладонь в мужскую грудь, замедляя мужчину, чтобы в следующее мгновение обхватить его торс ногами, впечатывая в себя и утопая в поцелуе, пока пальцы зарывались в его загривок, оттягивая волосы. Потребовалось еще несколько особо глубоких и грубых толчков, и она рассыпалась словно фарфоровая чашка, выгибаясь дугой под мужем, пока ее тело сотрясала крупная дрожь. Ему понадобилось еще несколько фрикций, чтобы с гортанным стоном излиться в нее накопившимся напряжением, пока ее стенки призывно и успокаивающе сжимали его последние пульсации. Они не торопились отстраняться друг от друга, однако Джинши, обняв жену обеими руками, потянул девушку на себя, вновь опускаясь в теплую воду, поглаживая отпечатанные камнем следы на нежной коже. Маомао лишь устроила свою голову в изгибе между его шеей и плечом, восстанавливая собственное дыхание и наслаждаясь чувством сытости, словно наевшаяся сметаны кошка. *** В утреннем воздухе древнего Китая, где еще царила свежесть от блестящей росы, на уединенной тренировочной площадке, скрытой от посторонних глаз, Джинши вновь вёл своего маленького сына Дао в мир мечей и сабель — пока деревянных, но для мальчика это была настоящая сказка. Воздух здесь был пропитан ароматом цветущих слив и едва уловимым запахом кожи, смешанным с запахом древесины. Джинши, обнаженный до пояса, лишь в легких льняных штанах, с блеском в глазах, воплощал собой истинную силу и грацию. Его кожа, уже тронутая утренним солнцем, отливала, а мускулы напрягались при каждом движении. В руках он держал, деревянный и слегка укороченный меч. Рядом, как верная тень, стоял Гаошунь, его лицо было непроницаемо, но в глазах, как обычно, читалось слегка безучастное уважение и, возможно, легкое беспокойство за юного господина. Няня Дао, с укрывающим ее волосы платком от утреннего света, наблюдала за всем с материнской нежностью, готовая в любой момент прийти на помощь. В центре площадки, пыхтя и стараясь изо всех сил, неуклюже размахивал деревянным мечом маленький Дао. Ему было всего несколько лет, его движения были еще неловкими, но каждый его взмах, каждое движение было подражанием отцу. Его маленькие кулачки сжимались вокруг рукояти, а на лбу выступали капельки пота от пылких стараний. Он мечтал быть таким же сильным и ловким, как его отец, и эта мечта была его главным двигателем. Он уже успел почувствовать, как меч свистит в воздухе, хоть и не всегда попадал туда, куда хотел. Малыш усердно копировал движения отца, стараясь повторять каждый взмах сабли, хотя иногда его неловкие попытки вызывали улыбку даже у строгого Гаошуня. – Немного выше, Дао! Представь, что ты пронзаешь облако! – голос Джинши был мягким, но полным наставления. Он демонстрировал правильный захват, показывая, как нужно переносить вес тела. Дао, услышав голос отца, напрягся еще больше. Его маленькие ножки заплетались, но он старался не отставать. Облако. Да, точно, облако. Сосредоточившись, он попытался поднять меч выше. Его деревяшка описала неловкую дугу, но главное – он постарался. В этот момент, откуда ни возьмись, возле низких стен, укрываясь в тени, появилась Маомао. Она не хотела привлекать к себе внимания, просто наблюдала. Внутри у неё разливалась гордость и нежность, которые она предпочитала не показывать внешнему миру. Она видела, как ее мужчины, ее два самых дорогих человека, проводят это время вместе. Джинши, такой сильный и заботливый, и Дао, такой маленький, но уже пытающийся подражать ему во всем. Ее губы тронула едва заметная улыбка, которую, скорее всего, никто бы и не заметил. Она любовалась их сосредоточенностью, их сосредоточенностью друг на друге. Джинши, чье зрение было необычайно острым, заметил легкое движение в тени. Он на мгновение остановился, полностью повернув голову в сторону, и его взгляд скользнул к Маомао. Мужская рука с деревянным мечом в этот же момент аккуратно и точно отразила импульсивный удар сына, который просто побежал на таран с грозным воплем, желая воспользоваться шансом отвлеченного соперника. Уголки мужских губ приподнялись в теплой и искренней улыбке. Он знал, что она здесь. – Дао, – он тихо позвал слегка поникшего сына, не сводя глаз с Маомао. – Посмотри, кто к нам пришел. Глаза мальчика, до этого сосредоточенные на мече, расширились. Он резко обернулся, его неуклюжие движения замедлились. Там, в тени, стояла его мама. Она была такой красивой, когда смотрела на них. Он так хотел, чтобы она увидела, как он хорошо сражается, как он старается. Его щеки вспыхнули, он почувствовал прилив сил и желания показать себя. Дао на еще какое-то мгновение замер, а после его глаза озорно блеснули от нескрываемой радости. Он так хотел, чтобы мама гордилась им. Не раздумывая, мальчик сорвался с места, а его меч чуть не выскользнул из рук. Няня тут же поспешила вмешаться, мягко напоминая: «Юный господин должен оставить меч прежде, чем бросаться в объятия матери. Это дело приличного воспитания!» Но Джинши лишь хитро улыбнулся и слегка кивнул, словно говоря, что в этот раз можно нарушить правила. Няня чуть нахмурилась, но уступила. Маомао мгновенно обхватила раскрасневшиеся щёки Дао ладонями и присела так, чтобы смотреть ему в глаза. Взгляд матери и сына встретились, и в нём было лазурное море неподдельной любви и понимания, которую могли разглядеть только они. Она нежно обняла мальчика, словно обещая защиту и поддержку, которых он так жаждал. – Я видела, как ты стараешься, – сказала она, не выпуская ребенка из объятий. Или это он ее не отпускал. – Еще немного и точно сможешь одолеть напыщенного павлина-папу, – заговорщически прошептала она, столкнувшись взглядом с Джинши, скрестившим руки на груди, а на его лице словно было написано «я все слышу». Мальчик задорно рассмеялся, отстраняясь. – Ты отлично учишься, – ласково сказала она. — Но твой отец всё ещё ждёт тебя на площадке. Вернись к нему, прояви всю свою смелость и усердие. И знай — я верю в тебя, – она никогда не была мастером красного словца и человеком, что умел выражать любовь через слова. Но искренние улыбки сына и неподдельный блеск в его глазах мотивировали ее говорить такие, казалось бы, банальные фразы. С лёгким поцелуем в макушку она отпустила мальчика, и Дао с сияющими глазами бросился обратно к улыбающемуся Джинши. Их встреча наполнила тренировку особой теплотой и силой — силой семьи, поддержки и надежды. Напоминанием, что все было хорошо. А в покоях Дао уже стоял обещанный матерью подарок.