На краешке мира

                    Непогода настигла их внезапно, предательски.               Когда отряд достиг порта, сопроводив торговый караван и выполнив задание, светило по-зимнему блеклое солнце, шипело море, налетая волнами на поросшие водорослями опоры, орали чайки, за которыми гонялись корабельные коты всех мастей, уставшие от однообразного рыбьего пайка. Хозяин каравана, Дан, рассыпался в благодарностях, подарил каждому рыцарю по отрезу шелка и брошь с полудрагоценным камнем, отвел в сторону Дилюка, попросив обсудить нечто важное наедине. Дилюк вежливо отказался.              — Мне нужно сдать в штаб накладные и позаботиться об отряде.              — Конечно-конечно, сэр рыцарь, занимайтесь своими делами, я подожду. Поищу своего капитана. Наверняка, протирает свои штаны в кабаке.              Глаза у него были хитрые, хищные, как у тигра или лисы. Глаза животного, не знающего о морали и жалости. Дилюк вспомнил, как в одну из ночей Дан своим изогнутым клинком перерезал горло горной козе, которую вез в подарок своей дочери.              — Плавание не перенесёт, — объяснил он. — Или издохнет через день, я такие вещи чую. Помеха.              Подвесил ее на дереве, спустив кровь, снял шкуру, кости выкинул в овраг, а мясо нарубил на мелкие куски и пожарил на костре, пригласив всех на угощение. Команда Дилюка, переглянувшись, сослалась на паёк и отужинала в уголке.              — Можно было оставить в Спрингвейле, ее точно бы взяли и выходили… — сказал кто-то, и все согласно кивнули. Для них было дикостью наблюдать, как живое, ни в чем не повинное существо убивают просто из прихоти. В Мондштадте была охота, но никогда — такое. Дилюк наблюдал, как коза доверчиво положила морду на подставленные руки, как прикрыла пушистыми, махрово-белыми ресницами свои покорные, нежные глаза… В тот вечер он не смог проглотить ни кусочка и долго сидел на коленях у мелкого ручья, пытаясь смыть с себя запах невидимой крови. Ни с кем не обсуждая, взялся нести дежурство всю ночь, чтобы хоть как-то уложить мысли в голове.              Но укладываться они не желали, так и бродили внутри вином из ядовитых ягод, и Дилюк специально остался в штабе подольше, заполняя рапорты и отчёты, потом договорился с постоялым двором о свободных комнатах — после длинной миссии рыцарям положен были два дня на отдых и восстановление сил — и надеялся, что Дан забудет про их несостоявшийся разговор. Увы, тот поджидал его у чёрного выхода, и Дилюк неохотно кивнул, позволяя увести себя на одинокий пирс.              Дан не привык юлить. Как только они сели на пустые, шершавые от соли ящики спинами к порту и лицами к туманной зыби моря, он предложил:              — Я под впечатлением от вашей работы: никогда раньше мой караван не был в настолько надеждах руках. Как ты смотришь — уж прости, что я на «ты» — чтобы работать на меня и дальше? Я путешествую по всему свету, ищу товары, нахожу покупателей… и мне бы пригодился такой умелый человек, как ты. Увидишь мир, заработаешь столько моры, сколько и за век не получишь на службе.              Дилюк, до того задержавший дыхание, спокойно выдохнул. Он думал, что разговор будет о нескольких стычках с монстрами, которых все-таки не удалось избежать.              — Нет, — ответил он невозмутимо, — благодарю за предложение, но нет.              — Ты слишком молод, чтобы говорить так категорично. Тейват не ограничивается вашим глухим захолустьем. Есть другие места… Ты попросту теряешь свой потенциал, парень.              — Мне все равно, — сказал Дилюк. — И я ничего не теряю. Меня устраивает моя жизнь, какой бы скучной она вам не казалась.              Дан сплюнул прямо в море, оскалил золотые зубы — даже это в нем было ненастоящее — и, словно бы разочаровавшись, развёл руками:       — Ты даже не понимаешь, отчего отказываешься. Поверь, такие предложения я делаю редко. И никогда не повторяю их второй раз.              Дилюк пожал плечами.              — И не повторяйте. А я взамен не попрошу таможню проверить ваш товар ещё раз. Более тщательно. Не повторяйте и больше никогда не возвращайтесь сюда.              — Какая справедливость, какая праведность.              Дилюку было гадко: слышать его, видеть его. Он прикрыл глаза, но ощущал, что по его самым сокровенным мечтам будто прошлись грязными, вонючими ногами, истоптав их почти до основания. Он ведь на самом деле думал, что когда-нибудь сможет увидеть весь их прекрасный и огромный мир: от ледяных просторов Снежной до изрыгающих лаву гор Натлана.              Но не так.              Это было обещание, данное когда-то давно, в дождливую и холодную ночь, когда дверь в его комнату приоткрылась, по полу прошлепали голые ноги, забрались под одеяло и часто задышали ему в шею, не зная, что сказать и как извиниться. Дилюк тогда старался не плакать, но все-таки заплакал, когда ему прошептали тихое и робкое «прости, я больше так не буду», и обнял продрогшего Кэйю руками-ногами, и они долго лежали, попеременно всхлипывая. Дилюк не спрашивал, почему тот сбежал, даже не попытавшись позвать его с собой; он не хотел, боялся, страшился услышать ответ. Успокоившись, Кэйа ещё раз повторил, что больше никогда, слышишь, никогда, но Дилюк сам прервал его и горячечно зашептал:       — Мы станем большими и сильными и уедем вместе, куда ты захочешь…              — А куда хочешь ты?              И Дилюк замолчал, не найдясь с ответом. Розовые сакуры Инадзумы, живое море Фонтейна, дикие джунгли и бессмертные пустыни Сумеру… Все эти места он представлял в уме, слушая рассказы гостей отца и сказки, но ничто из них не стало для него особенным. Он знал, что они существуют, и этого было достаточно. Мир Дилюка начинался у порога винокурни и заканчивался совсем неподалёку, но почему-то ему всегда было достаточно такой маленького, но родного краешка мира.              — Мы везде побываем, — почувствовав смятение Дилюка, пришел на помощь Кэйа. — Необязательно решать прямо сейчас.              Дилюк сказал «ага», но ещё долго не мог заснуть, пытаясь понять, что же с ним не так, представляя себя…              — Птица в распахнутой клетке, вот кто ты, — Дилюк незаметно вздрогнул: Дан прочитал его мысли. — Слишком боишься ее покинуть. Расправить крылья. Может, ты и летать-то никогда не умел?              Надо было что-то ответить. Огрызнуться. Уйти. Но Дилюк прилип к ящику; странный, инстиктивный ужас своей неполноценности сковал его ржавой цепью. Может, это чуял в нем и отец, потому и смотрел часто с плохо спрятанным огорчением во взгляде, может…              — Вот вы где! А я все оббежал, пока искал! Господин Дан, вас просит к себе начальник порта, утрясти последние вопросы перед отплытием, так же я похищаю своего капитана, удачного вам пути!              Выпалив скороговорку, Кэйа упал со спины на плечи Дилюка. Вздернул его вверх и потащил за собой, продолжая накидывать новости: команда уже заселилась и теперь хочет услышать последние наставления своего командира; конюх спрашивает, как ухаживать за лошадьми, не нужно ли проверить им подковы; так много дел, ужас кромешный!              — Зачем тебе тогда крылья? — крикнул им вслед Дан, и Кэйа крепче сжал запястье Дилюка, заговорил ещё громче, прибавил шаг, почти побежал. Дилюк безропотно позволял себя вести. Кэйа спас его, как и тогда.              Остановились они только у самой администрации, около неухоженной клумбы, где неизвестный энтузиаст пытался вырастить ромашки и маргаритки. Но море имело свой эстетический вкус, и цветы были покрыты кристалликами соли, похожими на лёд или неотработанный сахар. Кэйа наконец-то отпустил его руку, привалился к стене, расстегнул форму и тяжело задышал, оттягивая угольный ворот водолазки. Шея и лицо у него покрылись алыми, злыми пятнами румянца. Выпуская ярость, он пнул пустую консервную банку, переполошив чаек и тихо, под нос, выругался. Дилюк вспомнил, что во фляжке ещё осталась родниковая вода, которую он набрал на последнем привале. В начале он протянул ее Кэйе, а потом уже допил остатки.              Вокруг них кипела портовая жизнь, солнце стояло в зените, серебрило море и нагревало жестяной настил дорожек. Покрытие только недавно сменили, но оно уже начинало ржаветь по краям. Одна из молодых торговок, увидев их, смущенно опустила глаза в пол, и чуть не врезалась в фонарный столб. Дилюк почувствовал, что пришел в себя, распушил мокрые от пота волосы на висках и какое-то время просто стоял, вдыхая солёный йодистый бриз и резкий запах моторного масла от кораблей Снежной. Хотелось поблагодарить Кэйю, но тот только бы отмахнулся, поэтому Дилюк прокашлялся и просто спросил:              — Так что, кто меня там искал?              Кэйа хмыкнул и подмигнул.              — Я соврал. Никаких поручений, и ребята уже подбивают клинья к таверне, надеясь урвать стакан вина… Тебе ничего не нужно, не беспокойся.              — Тогда нам тоже стоит пойти?              Таков был план: сопроводить караван и все положенные выходные прокутить здесь, в Терновом порту; месте, где никто не знает их достаточно хорошо, чтобы переживать о своей репутации. Так они и поступили несколько месяцев назад, и от воспоминаний до сих пор бросало то в жар, то в холод. Вино, вкусная еда, игра в дротики с завязанными глазами; он постарался воскресить в себе былую радость ожидания, но после разговора с Даном чувствовал лишь лёгкую тошноту, как от небольшой качки.              Но у Кэйи были другие планы.              — Ещё успеется, не в последний же раз тут бываем. Предлагаю делать ноги и возвращаться в Монд. Как раз можем успеть к утреннему построению. Или завтраку в «Хорошем охотнике»…              — Прямо сейчас? — удивляясь, переспросил Дилюк.              — Прямо сейчас.              — Пешком?              — Пешком. Пусть лошади отдохнут.              — Но почему? — все-таки спросил он, и Кэйа неловко поскрёб подбородок.              — Помнишь обоз, который этот Дан не позволил нам осмотреть? Тот, который все время охраняли одни пустынники? Вдруг — совершенно случайно, правда! — я узрел одним глазком его содержимое и, хм, пару товаров точно значится в «красной зоне» морских перевозок. Скажем так, начальник порта посоветовала нам не присутствовать на повторной проверке, они проведут ее уже в море, когда корабль выйдет в свободные воды, чтобы избежать… разногласий. Так что бежим, мой капитан!              — Варка будет в ужасе.              — Варка будет в восторге. Не Ордо же с этим разбираться!              Дилюк не успел подумать ни о чем: ни о порожней фляге, ни об отряде, пирующем сейчас в таверне, ни о пустом желудке (к походному завтраку он почти не притронулся, успокаивая себя тем, что в Терновнике купит поджаристый стейк с жирной корочкой и картошкой). Поэтому они все-таки оставили пометки о своём уходе в штабе и выбрались из порта чуть позже полудня. Лишь слепой старик, сидевший у самых ворот, поднял на них глаза, полные серой мглы, и прошамкал неодобрительно:              — С моря идёт весточка из Снежной, переждали бы. Такого бурана давно не знали эти земли.              Но Кэйа только поблагодарил его за предостережение — старики ведь всегда любили пугать молодежь попусту — и предложил идти не по главной дороге, а в обход, через крутую, уходящую вверх тропинку, недоступную для всадников и повозок. Короткий путь. Дилюк согласился и с радостью подумал о том, что уже давно не случалось выбираться куда-то вот так, только вдвоём. Кэйе, кажется, пришло в голову то же самое. Они снизили темп, перейдя с быстрой ходьбы на неторопливую прогулку. Дан и его слова остались позади; с синевы неба светило, хоть и не грело, белое солнце; по краям тропинки рос дикий лук, которым приятно было хрустеть, а потом заедать резкое послевкусие мятой. Пролетело несколько уток, даже не надо было задирать голову, чтобы узнать — их крылья издавали особенный свист. Под ногами то и дело бегали ящерки.              Какое-то время они болтали, обсуждая всё, что не получалось раньше, а потом просто шли молча, вровень, иногда задевая друг друга плечами. Дилюк и не осознавал, как сильно соскучился по таким прогулкам, и наслаждался каждой отпущенной секундой, понимая, что так легко и свободно чувствует себя только рядом с Кэйей, перед которым не нужно притворяться и постоянно быть начеку.              …Сначала подул сильный, пронзительный ветер; он принёс с собой седые, свинцовые облака, загородившие синь и солнце, запах моря и далекого снега. Стало свежо — Дилюк, благодаря глазу бога уже обсохший от пота, стал мельком поглядывать на Кэйю, которому такой дар был недоступен. Тот сначала храбрился, шел, как ни в чем не бывало, но вскоре обхватил себя за плечи и потуже затянул орденский китель. Его собственного тепла наверняка не хватало, поэтому Дилюк снял свой и протянул ему. Кэйа покачал головой:              — Не надо…              — Надо. Бери, мне нормально.              Бурча, Кэйа все-таки натянул пиджак, и — когда Дилюк отвернулся — прижался лицом к вороту, вдыхая запах. Дилюк же видел, как окружающий мир потемнел, потускнел, тревожно зашептались хвоинки сосен, заскрипели стволы деревьев.              — А старик был, видимо, прав, — начал Кэйа, но не успел закончить: тучи разорвались, выпустили из себя град и стрелы ледяного дождя, капли били по траве и тропинке, поднимая пыль, больно лупили по затылку и голове. Началась предсказанная слепцом буря, а они, дураки, оказались в месте, где на долгие километры не было даже самого захудалого постоялого двора или пещеры.              Если он сам ещё мог перенести такое, то вечный мерзляк Кэйа — нет; сразу же вспомнились все его детские ангины и простуды, из-за которых Дилюк тревожился похлеще всех взрослых. Он схватил его за руку — слишком холодную — и побежал, не разбирая дороги, ведомый лишь одним желанием: поскорее увести отсюда. Став своеобразным щитом, защищая Кэйю от косых ударов дождя, Дилюк оглядывался по сторонам в надежде найти хотя бы какое-то укромное место. Непогода же набиралась сил и ярости, превратилась в буран с острыми снежными комьями.              Он командир, он должен… Нет, не так. Он старший, поэтому… Тоже не то. Дилюк просто просто хотел защитить, уберечь Кэйю, а все ранги и возраст — пустое. Паника затапливала его сильнее и сильнее: конечно, они не замёрзнут до смерти, но…              Тёмное пятно по правую руку Дилюк примечает не сразу, мешает лёд, налипший на ресницы, заставляющийся идти вслепую. Он больно попадает коленом по старому пню, и лишь тогда видит маленькую ветхую сосновую хижину — одна из придумок прошлого магистра, поручившего сделать рыцарям такие жилища, чтобы спасаться от внезапных атак и пережидать непогоду. В окрестностях города их почти не встречалось, они предназначались для тех, кто нёс службу на границах.              Разумеется, хижина оказалась заперта. Но навесной замок повидал уже много лет и дождей, Дилюку с первого раза удалось снести его рукоятью меча и ногой распахнуть скрипящую засовами дверь. Толкнув Кэйю внутрь первым, он кое-как прикрыл ее обратно, не обращая внимания на покусывающий пальцы холод, и они оказались почти в полной, выстуженной темноте: маленькие окна не давали достаточного света. Постепенно глаза стали привыкать к мраку, Дилюк различил нехитрое убранство покинутого домика.              С одной стороны, занимая собой всю стену, стоял остов деревянной кровати с подбитыми ножками, рядом — рассохшийся комод, из которого торчали удивительно белые подушки и одеяло. Скособоченный стол с парой пустых стаканов и жестяных тарелок, навесные, распахнутые настежь, пустые полки, увитые паутиной. Голый сосновый пол. И — спасибо, дорогие архонты — в самом центре домика он увидел кирпично-железную печь с трубой, уходящей прямо в покатую крышу. И в ней даже была охапка пыльных дров. Действовать надо было быстро. Дилюк отряхнулся, сбрасывая с волос и одежды налипшую ледяную корку, подошёл к печке, подняв с пола сухую ветошь, и развёл огонь. Тот занимался неохотно, но не дровам бороться с обладателем пиро. Затрещало дерево, поволок густой, едкий дым, медленно нагревался застоявшийся воздух. Дилюк вернул заслонку на место, проверил тягу, чтобы они вдвоём не померли от удушья, снял с себя верх, оставшись в брюках и сапогах, кинул Кэйе одеяло и пропахший старостью, изъеденный молью плед и сказал: «раздевайся, надо все высушить».              Он слышал шорох падающей одежды, но обернуться не мог. Вместо этого Дилюк продолжал исследовать хижину, надеясь найти полезные в их ситуации вещи. Но пучки сухих трав, развешанные по стенам, сделали своей базой пауки, в кувшинах давно не было воды, лишь труха и комариные тушки. Еды, конечно же, тоже не осталось: лишь сомнительного вида сухари, которые годились скорее на растопку, чем для употребления… Но Дилюк продолжал ходить, нервно меряя шагами пятачок, открывал и закрывал ящики, стараясь подавить в себе дрожь, не обращать внимание на инеевый холод, щекочущий ребра.              Кэйа тоже молчал. Краем глаза Дилюк видел, как тот тянет к огню руки, плотнее кутается в одеяло, высунув только острый нос. Возможно, они оба подумали об одном и том же, о том, что (не) произошло в их последнюю поездку в Терновый порт.              Тогда их тоже расквартировали на пару дней, сначала они с отрядом энергично патрулировали окрестности, зачищая лагеря хиличурлов, а потом весь вечер пировали в местной таверне, где наливали всем, кто мог заплатить. Они могли.              Вино лилось не рекой, а горным селем, приезжие музыканты из Сумеру играли резкий, весёлый мотив, от которого ноги сами неслись в пляс, звон кружек и бокалов, горячий и пьяный воздух, смех и крик, круглолицая, румяная девушка из Снежной с забавным именем вдруг поцеловавшая его в губы — все в голове у Дилюка смешалось, смазалось в неясную и мутную картину, он только знал, что ему было хорошо и свободно. Но и чувствовать собственную меру уже умел — потому, махнув ребятам рукой и пожелав долгой ночи, отправился на постоялый двор, куда долетало эхо музыки и голосов. Не раздеваясь, не зажигая свеч, он упал на кровать и наслаждением зарылся лицом в подушку, хихикая от пёрышка, лезшего в нос; прикрыл глаза.              Он не спал, но дремал, словно в ситцевой лодке качаясь на волнах лёгких сновидений. То, что Кэйа тоже вернулся, Дилюк понял не сразу, лишь услышав его запах — можжевёловый дым и отцовский одеколон, которым тот пользовался «на удачу». Доски скрипуче пели под его тихими шагами, Дилюк лениво пробормотал «спокойной ночи» и опять постарался вернуться в мир сновидений.              Но — не вышло.              Матрас прогнулся, когда с обеих сторон от головы Дилюка в него уперлись чужие руки, послышался стук падающих сапог. Дилюк вспомнил, что на противоположной стене висело мутное зеркало и словно увидел, представил происходящее в отражении. Острые очертания комнаты; полоску света из коридора; Кэйю, нависшего над ним тенью беззвездного неба; луну, серебром и белилами измазавшую ресницы и пронзительный взгляд. Этот взгляд кинжалом распорол кожу, вошёл внутрь без сопротивления и борьбы. Стало трудно, почти невозможно дышать — Дилюк открыл глаза и напоролся на острие уже не в воображении, а наживую, и замер, трепеща, как насаженная на булавку бабочка.              Что-то происходило — невозможное, нереальное, одновременно естественное и совсем незнакомое: их дыхание смешалось; в один ритм, гулко и быстро, бились сердца, заслоняя собой все другие звуки. Шумела в ушах кипящая кровь. Дилюк хотел что-то сказать, но голоса не было. Были только они на одной узкой кровати, интимная немота комнаты, странное, абсурдное, но удивительно ясное желание прикоснуться. Его рука приподнялась, дотронулась до мягкого горячего бархата скул и выше, к линии роста волос — Кэйа вздрогнул — Дилюк потянул его к себе, ниже и ниже, не до конца осознавая, что делает, и в то же время понимая абсолютно все. Это казалось единственно правильным — поцеловать Кэйю сейчас. По-настоящему, как в романах и сказках с счастливым концом, а не тот бестолковый поцелуй с незнакомой девушкой. Секунды тянулись вечность, время застыло в одном миге, где до касания оставалось лишь пару сантиметров…              …Как в самой глупой и очевидной истории, их прервали. Отряд ввалился в комнату почти всем составом, призывая капитана и зама восстать из мертвых и вернуться к пирушке. Кэйю отбросило тогда на середину комнаты, и никто ничего не узнал, не догадался. Они действительно вернулись и пили ночь напролёт, разойдясь по разным углам и, не то что не смея взглянуть друг другу в глаза, но даже поднять их выше груди.              Постепенно та ночь забылась, как забывается любой пьяный сон, сохранились лишь размытые ощущения, призраки, тени теней, которые восстали сейчас, в бурю, и не давали Дилюку обернуться.              Треснуло в печке полено. Ещё сильнее снег забил по крыше и окнам, постучал в дверь. Буря и не собиралась утихать.              — Иди сюда, — сказал Кэйа, отведя руку с одеялом от тела лебединым крылом. — Холодно же.              — Нормально, — соврал Дилюк.              — А мне нет. Холодно. С тобой теплее, — пояснил Кэйа, все продолжая смотреть на огонь. — Иди сюда, ну.              Дилюк был уверен, что сейчас не способен кого-либо согреть, но покорно поплёлся, закутал их поплотнее, стараясь не думать о трении голой, покрытой мурашками кожи. Кэйа сидел с идеально выпрямленной спиной, но постепенно клонился к Дилюку, как цветок, не выдерживавший порывов жестокого ветра и ищущий спасения у земли. Становилось теплее. Хижина, до этого чужая, вдруг стала почти уютным убежищем.              — Не думай о словах того караванщика, — потребовал Кэйа, — он уразумел, что с тобой шутки плохи, вот и хотел ужалить побольнее. Гад ползучий.              Дилюк порадовался его бурчанию.              — Не думаю. Надеюсь только, он не умеет накладывать сглаз или порчу.              — Пусть только попробует.              — Ага.              Вновь замолчали, но теперь тишина была уютной, расслабленной. Дилюк обернулся, решая, не подвинуть ли кровать ближе, чтобы на неё опереться, дать отдых спине. Но, во-первых, старое дерево могло не выдержать транспортировки, а во-вторых… ему стало лень. Он пригрелся и не хотел двигаться.              — Дилюк.              — М?              — Серьезно, забудь о его словах, — серьезно сказал Кэйа. — Он просто не понимает, что это такое — отыскать своё место. Многие люди и за всю жизнь его не находят, мыкаются и страдают, а ты… ты другой. Ты там, где и должен быть. Здесь, в Монде, в Ордо. Со… мной. И незачем переживать.              — Правда?              — Правда. Ты отличный капитан, я слышал, что молодняк чуть не на коленях у Варки стоит, лишь бы к тебе направили.              — К нам.              — Нет, именно к тебе, — возразил Кэйа. — Ты со всеми обращаешься одинаково, не смотришь ни на происхождение, ни на прошлые заслуги или промахи. К каждому находишь подход и при этом никого не выделяешь…              Было приятно — слушать его похвалу. Дилюк знал, что Кэйа говорит это не чтобы его порадовать, а действительно так считая, от всего сердца. Сам он всегда сомневался: делает ли достаточно, может ли отец им гордиться. И всегда казалось, что нет, что он мог бы стараться ещё усерднее, ещё, ещё и ещё…              — Но…              — Но?              — Возможно кое-кто — не будем называть его имени, ага? — так привык быть для тебя особенным, что немного — самую малость! — ревнует…              Кэйа признался в этом тихо, елозя щекой по плечу. Внутри что-то дрогнуло — от радости и странной боли — ведь для Дилюка он действительно был особенным и единственным. Наверное, с ним действительно было что-то не так, ведь все остальные не только мечтают исколесить весь мир, найти в нем своё предназначение, но и грезят о большой, великой любви. Но Дилюку не нужно было искать. Он не хотел ни неведомых стран, ни чего-то нового — он уже имел все, что хотел. И любовь не большую, а маленькую, но свою, истинную, о какой не слагают баллад, а просто живут, радуясь каждому дню рядом.              — Ни с кем другим я бы под одно одеяло не сел, — коряво ответил он, и Кэйа хихикнул.              — Почту за честь.              …Кэйа уснул, так и упершись головой ему в плечо. Снег все падал, ревел в трубе заунывный ветер, и пламя в печке то пригибалось к самым углям, то взвивалось вверх разъярённой кошкой. На долю секунды Дилюку вдруг захотелось, чтобы эта метель, эта ночь никогда не заканчивались, чтобы они остались здесь навсегда, только вдвоем, без других людей, чужих разговоров и ожиданий. Жили бы отшельниками, на своём крошечном краешке мира, лишь изредка выбираясь в город в плащах и сокрытыми лицами, чтобы пополнить припасы. Ловили дичь, удили рыбу, приручали бы птиц. И никто бы не прервал их в тот момент, когда…              Странное, невозможное, эгоистичное желание. Дилюк понимал, что такому не бывать. Наступит утро, и снег прекратится, солнце сожжет, растеплит его без следа, и его собственные глупые страхи тоже исчезнут.              …Видимо, он все-таки задремал, потому что разбудила его непривычная, гулкая тишина. Дилюк аккуратно выпутался из кокона и, как есть, не одеваясь, тихо приоткрыл дверь и спустился наружу. Буря ушла, оставив после себя поломанные деревья, морозный воздух, вырывающийся изо рта облачками пара, и чистое, иссиня-тёмное незнакомое небо с пригоршней алмазов-звёзд. Они переливались там, в вышине, невообразимо прекрасные и далекие. Наверняка их видел не он один: любой, кто сейчас задрал бы голову вверх и остановился на мгновение, смотрел бы на то же самое. Неуловимое и яркое.              Дилюк стоял и стоял, задавая светящимся капелькам вопросы, на которые не мог найти ответа. Кэйа подошёл неслышно, встал рядом, опять укрыв их обоих пледом, и сжал его руку.              — Подумай, кстати, о чем я спрашивал. Кажется, что времени много, но оно летит так быстро… Исполню любое твое желание. Может, луну с неба, а?              Совсем скоро Дилюк станет взрослым, ведь кончается долгая зима, пройдёт туманный март, пробежит цветущий апрель — и ему исполнится восемнадцать лет. Граница, за которой так много нового.              Дилюк рассмеялся. Ему не нужна была луна. Интересно, если бы он сказал «просто будь рядом» или «в следующий раз — поцелуй меня, не бойся, не останавливайся, пожалуйста, не останавливайся», что бы ответил Кэйа? Хватит ли ему самому смелости — попросить?              Звезды моргали и плакали, падал с веток налипший снег.