Первичный осмотр

1

— Мэллит, здравствуй, — Дик облокотился о стойку у окошка регистратуры со всей небрежной уверенностью, которую смог из себя выдавить. Мэллит с готовностью оторвалась от смартфона, кивнула Дику: — Привет! Ты насчёт автомата? Арамона обещал до завтра починить, но что-то я сомневаюсь. Он, по-моему, проспиртовался уже настолько, — она понизила голос, — что ему всё равно, какую именно бурду он пьёт. А что остальные третий день с ног валятся без шадди — ему и дела нет… — Это плохо, — Дик искренне кивнул, — но я по делу. — О, — Мэллит чинно сложила руки, — и чем же дочь моего отца может помочь блистательному Ричарду? — Да перестань, — Дик фыркнул, и на душе у него немного полегчало. — Мэллит, скажи, что у меня с корпоративной программой? Я ведь могу ею воспользоваться? — Разумеется, — пальчики проворно застучали по клавиатуре. — Смотри: ты как начальник юридического отдела относишься к старшему административному персоналу. У тебя скидка сорок процентов на любую первичную консультацию и двадцать пять — на повторные и на анализы. — Хорошо, — Дик стиснул пальцы в замок. — Запиши меня, пожалуйста, к Марианне. Если можно, на конец недели. — Момент, — Мэллит принялась что-то набирать. Стоило отдать ей должное, она и бровью не повела, услышав, что её коллеге нужно записаться к венерологу. Конечно, Дик предпочёл бы пойти в любую другую клинику — желательно на противоположном конце города. Но он только что оплатил Айрис студию, и нужно будет заказать ей лекарства от надорской болезни — мать более чем недвусмысленно заявила, что слышать об Айрис не желает, значит, им придётся справляться самим. Так что скидка была настоящим спасением. Конечно, можно было пойти в районную поликлинику — но там неизвестно, сколько ждать, и Дик не бывал в них лет с четырнадцати. Воспоминания о серых обшарпанных стенах и едком невыветривающемся запахе до сих пор вызывали у него лёгкую оторопь. — Ох, Ричард, Марианна третий день в отпуске, — Мэллит сочувственно пожала плечами. — Запишу тебя к Рокэ? — Нет! — выпалил Дик — на инстинктах, не успев даже ни о чём подумать. Мэллит удивлённо подняла брови, и щёки Дика обожгло досадой, гневом: ну почему опять ему не везёт? — То есть спасибо, но извини, не надо. Я… придумаю что-нибудь другое. — Рокэ очень хороший специалист, — рассудительно заметила Мэллит. — Помнится, у вас с ним были разногласия. Но ты видел его рейтинги? Пациенты на него разве что не молятся. — Да уж, представляю, — буркнул Дик. — Он им в глаза плюёт, а они… Я с Вороном пять минут не могу в одной комнате просидеть, — он поморщился. — И я только вчера обещал написать на него докладную Фердинанду. — Вряд ли от этого будет толк, — Мэллит тихонько хмыкнула, — Фердинанд им гордится ужасно. Но, в конце концов, Рокэ ведь врач — вы могли бы оставить все ваши споры за порогом… — Он будет только рад возможности отплатить мне, Мэллит, — Дик сглотнул. — Я не могу. Просто не могу. Его чуть в дрожь не бросило от картинки: он раздевается у кушетки, неловко согнувшись, пытаясь расцепить пуговицы джинсов подрагивающими пальцами, тянет их вниз вместе с бельём, а Рокэ Алва, восседающий в кресле за столом, презрительно усмехается, и тонкие губы кривит усмешка: «Допрыгались, Окделл?» — Тебе видней, — сказала Мэллит, убирая карточку. — Но, знаешь, одна моя знакомая обследовалась у Рокэ, и ей очень… — О, Мэллит, вы, как всегда, солнечно прекрасны, — из-за спины донёсся добродушный басок Фердинанда. — Ричард, как хорошо, что вы здесь. Мне бы как раз с вами кое-что обсудить. Есть минутка? — Конечно, эр. Кивнув Мэллит, он шагнул к Фердинанду — и в груди что-то болезненно сжалось, когда он увидел чуть дальше по коридору сухощавую фигуру в светло-синем халате, с убранными под повязку чёрными волосами. — Ричард, — доктор Алва слегка наклонил голову. — Фердинанд, во имя Леворукого, не говорите мне, что оторвали меня от статьи ради того, чтобы обсуждать очередные косяки юротдела. — Нет у меня никаких косяков, — выдохнул Дик и мрачно добавил про себя: «В отличие от вас». — Рокэ, я прошу вас, — Фердинанд повернулся к нему с той же мягкой улыбкой. — Уверен, этой займёт совсем немного времени. Алва пожал плечами, словно говоря «воля ваша». Скользнул по Дику взглядом, будто по пробирке со штаммом какой-нибудь очередной спирохеты, и широким, лёгким шагом направился следом за Фердинандом. Дик двинулся за ними. Он догадывался, о чём, вернее, о ком пойдёт речь. Та чиновница, возмущённая резкостью Алвы, явно не собиралась о ней забывать — а разгребать скандал в итоге, разумеется, придётся юротделу, а точнее — Ричарду Окделлу. — Присаживайтесь, прошу, — Фердинанд гостеприимно указал на просторные кожаные кресла — настолько просторные, что даже Дик с его немалым ростом в них тонул. Вдобавок кожа была очень гладкой, и всякий раз, садясь, Дик был вынужден упираться каблуками в пол, чтобы не начать медленно съезжать по ней задом. Алва же, нимало не беспокоясь о приличиях, опёрся бёдрами о широкий деревянный подлокотник и остался так, полусидя. — Ну что ж, — мягко сказал Фердинанд. — Я получил ваше сообщение, Ричард, о жалобах той, хм, дамы из министерства образования. Эрэа Дрюс-Карлион, если память мне не изменяет? — Всё верно, эр, — Дик кивнул. — Эрэа Отилия Дрюс-Карлион жалуется на неподобающее поведение доктора Рокэ Алвы. — Так, так, — Фердинанд потёр переносицу под дужкой очков. — Рокэ, напомните, каким образом вы с ней вообще пересеклись. — Круглый стол «Проблемы здоровья и нравственности молодёжи», — уголок узкого рта слегка приподнялся. — Вы, Фердинанд, сочли, что мне совершенно необходимо там быть. У Фердинанда вырвался смешок. — Ну простите меня, Рокэ, простите, — прогудел он. — Вы же знаете: я всегда хочу, чтобы на общественно значимых мероприятиях, освещаемых прессой, присутствовали лучшие сотрудники нашей клиники — цвет талигойской медицины. — В таком случае, — заметил Рокэ, — полагаю, вы достигли желаемого. В прессе об этой встрече писали подробно и весьма цветисто. — Не удивлён, — Фердинанд покачал головой. — Рокэ, что вы ей хоть сказали? — Поначалу я позволил себе лишь пару ремарок, касавшихся профилактики распространения венерических заболеваний в школах, — Рокэ расслабленно пожал плечами. — После же, когда слово взяла эрэа Дрюс-Карлион, я счёл возможным перебить её после пятнадцати минут непрерывного монолога. И в максимально доступных выражениях объяснил собравшимся, что теория «дурных болезней у дурных людей» не выдерживала никакой критики ещё во времена круга Скал и что вирусам и бактериям нет ни малейшего дела до моральных качеств носителя. — О Создатель, — Фердинанд вздохнул. — Могу представить, каково вам было это всё выслушивать. — Я уверен, что эрэа не имела в виду буквальную трактовку этой теории, — тихо, но твёрдо вставил Дик. — Скорее, она говорила об общественных последствиях. Когда человек ведёт себя добродетельно, не вступает в случайные связи… это в самом деле уберегает от болезней, вы ведь не станете спорить? Особенно если это студенты и школьники, совсем юные, почти дети. — Чушь, Окделл, — безразлично отрезал Алва. — Знаете, как часто в проблемы влипают именно домашние мальчики и девочки, наконец попробовавшие свободу на вкус? Чем прочнее казалась добродетель, тем легче она идёт вразнос. И хорошо, если этот вырвавшийся бунтарь хотя бы почитает о предохранении перед тем, как начать экспериментировать. Дику ожгло лицо, перехватило дыхание — от стыда, от обиды, от того, как Алва походя ткнул его в больное место. Конечно, он, Дик, сам виноват, и если действительно что-то подцепил… Перед глазами будто бы вновь замелькали пятна цветомузыки. В клубе было темно, дымно, в ядовито-зелёном свете прожектора лицо Эстебана казалось неживым, будто у выходца — и всё же красивым; его руки, прижимающие Дика к стене кабинки, выдёргивающие ремень из шлёвок, его влажное дыхание на члене, его губы… Блядь, ну как так можно-то было — кошки знают с кем, без резинки? Даже не вспомнил. И ещё много дней спустя не думал об этом — пока не увидел сыпь, бледно-розовую, рассыпавшуюся по члену, в промежности и выше, по бёдрам, почти дошедшую до живота. А мать ещё на Айрис кричала, ругала её последними словами. Всего-то из-за того, что Айрис решилась наконец перебраться в столицу, бросила свой институт. Знала бы мать, что натворил он, Ричард… — Так или иначе, — выговорил Дик — сухо, глухо, слова будто царапали рот, — эрэа Дрюс-Карлион намерена подать жалобу об оскорблении. Пока, насколько мне известно, она намерена обратиться в комиссию по этике… — он перевёл дыхание, глядя, как Алва прикрывает зевок узкой ладонью, как длинные пальцы касаются гладко выбритого подбородка. — Но, возможно, она решится и на судебный иск. Поэтому стоит определиться с линией защиты уже сейчас… — Суда не будет, — Алва слегка махнул рукой, — жалобы — тоже. Выдыхайте, Окделл. Дик взглянул на него в упор: всё та же расслабленная, вальяжная поза, невозмутимый взгляд, тонкая, едва заметная усмешка в уголках губ. — Могу я узнать, эр Алва, на чём основана ваша уверенность? Вместо того, чтобы ответить Дику, Алва взглянул на Фердинанда, поднял брови — и тот выдохнул с нескрываемым восторгом: — Министерство образования, так? Крединьи! Ну, Рокэ, умеете же вы достать триаду из рукава! С улыбкой повернувшись к Дику, Фердинанд объяснил: — Рокэ лечил непосредственного начальника этой Дрюс-Карлион. Лет восемь назад он… — Не суть, — лениво обронил Алва. — Мы время от времени встречаемся за бокалом «Чёрной крови», только и всего. У людей, юноша, лучше оставлять о себе добрую память. Конечно, кроме тех случаев, когда их общество вызывает у вас несварение желудка: тогда выгода, скорее всего, окажется несоразмерна затраченным усилиям. Дик едва не поморщился от такого неприкрытого цинизма. Он невольно взглянул на Фердинанда, но тот блаженствовал, и едва ли что-то в словах подчинённого могло его покоробить. — Я пойду, эр директор? — тихо спросил Дик. Он готов был пожалеть пациентов Алвы. Хотя, в сущности, разве не они сами ответственны за то, что выбирают врача пусть и знающего, но настолько равнодушного?

2

В клинике «Ройя» Дик работал четыре с половиной года, почти с самого выпуска. Должно быть, он успел привыкнуть к её сдержанно-спокойной обстановке, неброскому комфорту, и невольно ждал от любой клиники того же. Во всяком случае, он был уверен, что жанр медицинского плаката остался в прошлом, во временах его детства, когда возле кабинета каждого уважающего себя врача висели огромные листы, по красочности содержимого способные сравниться с комиксами о супергероях Ожерелья. «Грипп: что делать?» — патетически вопрошал плакат рядом с дверью терапевта, а напротив в тон ему алели буквы «Сакотта — медленная смерть! Одумайся!» Маленького Дикона эти призывы даже развлекали: бегать по коридорам поликлиники было нельзя, болтать ногами на скамье быстро надоедало, и тогда он вставал, подходил к стене и медленно водил пальцем по строчкам. Взрослый Ричард был не столь благодушен. Он сидел на такой же узкой деревянной скамье, которая уже минут через пять заставила его спину мучительно ныть, и взгляд его, скользя по усталым лицам людей в очереди, раз от разу возвращался к тёмно-лиловой кляксе на плакате, напоминавшей ызарга, только конечностей у неё было ещё больше. Вокруг жирного брюха было обёрнуто нечто, напоминавшее маршальскую перевязь в учебниках истории, и на перевязи затейливым крупным шрифтом было выведено: «Сифилис». В лапах затейник-сифилис держал вещи, которые, по задумке художника, видимо, должны были символизировать всевозможные пороки: бутылку вина, шприц, отчего-то — кондом, розу с опадающими лепестками и большую тряпку с надписью «гайифские связи». Дик глядел на сифилис, сифилис глядел на него. Можно было сесть на скамье боком, повернуться в сторону окна. Там поджидал другой плакат: огромный кондом с руками и ногами, надутый на манер воздушного шара, протягивал букет цветов — и всё это венчала надпись «Я твой друг!» Наверное, Дику стоило бы заинтересоваться столь явным противоречием между двумя плакатами. Но в душном коридоре он просидел уже больше часа, у него затекли колени и похолодели руки. Даже страх, тупо ворочавшийся внутри уже который день, будто бы притупился. В висках ломило, голоса доносились как из-под воды. Кто-то пересказывал всем подряд, в том числе и Дику, свои симптомы и особенно напирал на то, что «в талиграме мне сказали — это не заразно!» Кто-то хотел пройти раньше своей очереди, твердил, что он старый больной человек и у него может прихватить сердце. Почему же ты тогда к венерологу сидишь, а не к кардиологу, молча изумился Дик. Перед ним были ещё двое, и, пробормотав «я за девушкой в розовом, щас вернусь», он направился вглубь тёмного коридора, к приоткрытой двери пожарного выхода. Снаружи тянуло ветерком, влажной свежестью после дождя. Дик осторожно налёг на дверь, высунулся. Дворик заливал мягкий солнечный свет. Густо росшие у забора кусты тёрна переплёлись ветвями — сквозь них проглядывали крупные белые цветки. Дышалось легко, и голову больше не сдавливало. Под козырьком стояла молодая женщина в халате, наброшенном поверх шерстяного платья, обтягивающего стройную фигуру. Светлые волосы слегка золотились, матово-белая кожа отливала мрамором. Тонкие пальцы теребили край бумажного стаканчика, другая рука прижимала к уху телефон. Она с кем-то соглашалась негромко, устало, и Дик смотрел на неё во все глаза. Ему очень не хотелось уходить — но он бы всё-таки ушёл, конечно, ушёл бы, не стал подслушивать… — Да похуй, — сказала женщина всё так же негромко и устало. — Я не для того здесь сижу за сорок таллов в месяц. Хочет — пусть в платном делает. Заебали, честное слово. Эта овца малолетняя сидит, ревёт — я её выгнала. Пусть за дверью устраивает концерт кому хочет. Ага. Сначала, значит, блядовать — а потом рыдать… Алё! Да чё со связью опять? Слышишь меня? Тряхнув телефон, она обернулась, и её глаза широко раскрылись. Небольшой, правильный, точно с гальтарской фрески, нос наморщился: — Молодой человек, что вы здесь делаете? Это служебная территория. Вы пациент? К кому вы? — Я ни к кому, — Дик глубоко вздохнул. — Извините.

3

Если подумать, он чувствовал себя не так уж и плохо. Ничего не болело, и даже сыпь почти сошла. Дик, воспользовавшись примером того парня из очереди, полистал каналы о мужском здоровье в талиграме и пришёл к выводу, что это могла быть банальная аллергия. Да. Аллергия. Наверняка. Всё испортила Айрис, взахлёб пересказывавшая Дику сюжет какого-то романа времён круга Скал и зачем-то упомянувшая мелкую побочную линию куртизанки, у которой вот так однажды высыпало на коже, и ещё горло болело, а потом всё прошло, а потом у неё провалился нос. Ну, наверное, там между этими событиями происходило что-то ещё — Дик не запомнил, он был занят тем, что полоскал горло, которое саднило по утрам уже вторую неделю. Пару ночей проворочавшись без сна, Дик поймал себя на том, что едва не перепутал даты в договорах, и ему приходилось перечитывать их по нескольку раз, чтобы слова перестали казаться бессмыслицей. С него хватит, решил Дик. И вот сейчас лифт медленно полз на девятый этаж, то и дело останавливаясь и выпуская пациентов. Шадди обжигал язык — Мэллит внизу радостно сообщила, что Арамона наконец починил аппарат, но Дик едва ли чувствовал разницу. К девятому этажу он остался в кабинке один. Двери лифта распахнулись, и Дик, прежде чем выйти, ещё раз покрутил в голове возможность взять кредит. Или вернуться в районную поликлинику к той светловолосой — быть может, у неё просто не задался день. В конце концов, сорок таллов в месяц — и впрямь совсем мало. Кабинет был в самом конце просторного светлого коридора, возле стеклянных дверей на балкон. Дик помедлил возле них, подставляя лицо солнечному теплу. Глянул на часы, с беззвучным вздохом опустился в кресло у двери кабинета. Машинально потянулся за смартфоном, зашёл в талиграм. Какие-то посты, кабанчик в сапожках, скинутый Айри; в рабочем чате Арамона жалуется на «нивынасимые условия труда»… Пост Фердинанда с отвратительно радостными смайлами — про корпоратив через месяц. Где, зачем, дожить бы до него ещё… Дик прокрутил ленту так, что она завертелась цветной полосой, вышел, наугад открыл какую-то игру. В коридоре послышались лёгкие шаги, и Дик вскинул голову. Алва шёл неспешно и уверенно. Поверх светлого джемпера и тёмно-синих джинсов накинут халат, чёрные волосы собраны узлом, в руке планшет. Окинув взглядом коридор, Алва слегка замедлил шаг. Тонкие губы поджались, словно он глотнул того прогорклого шадди из автомата. — Что у вас опять, Окделл? — уронил он. — Ещё пара дюжин чиновников мечтает подать на меня в суд? Не хватает моей подписи на очередной бумажке? Дик сглотнул, горло сдавило спазмом. — Я на приём, — выдавил он. Синие глаза раскрылись шире — Дик не разобрал их выражения, но, кажется, это не была совсем уж откровенная издёвка. — Прошу, — сказал Алва, и Дик нажал на ручку двери — та жалобно всхлипнула. Берто Салина, медбрат, уже сидел за своим столом, что-то набирая в компьютере. Поздоровавшись с вошедшими, он протянул Алве карточку — должно быть, Ричарда. — Прошу, — повторил Алва, указывая взглядом на стул с мягкой спинкой. Сам он устроился в своём кресле, слегка откинувшись, положив на стол ладонь — Дик невольно уставился на неё, узкую, с длинными сильными пальцами, с кожей до того белой и тонкой, что под ней отчётливо проступали нити вен. Алва подождал, пока Дик устроился на стуле, и негромко спросил: — Что вас беспокоит? — Я… ну… Ком в горле всё не удавалось протолкнуть. Алва спокойно ждал, и Дик наконец выдохнул: — Я мог чем-то заразиться. — Что вызвало у вас такое предположение? — Я… в клубе с одним парнем, без резинки. То есть это был не совсем секс, — щёки начало припекать, — мы друг другу ртом… ну… — Оральный контакт, — сказал Алва. — И всё? — Да, всё. Я дал ему номер, он мне свой дать не успел… и он мне не позвонил — да я и не хотел бы! — выпалил Дик и вцепился ногтями в собственную щёку: Создателя ради, что он несёт, зачем?! — Просто… я теперь не могу спросить у него, не болен ли он. — У вас возникли какие-то симптомы? — Да. Сыпь. На члене… и рядом. И в горле скребёт. Я понимаю, это всё глупости, я просто страшилок начитался… — Ну почему же глупости, — Алва пожал плечами, — от сигналов своего организма отмахиваться не следует. Сколько времени прошло после контакта? — Две недели, эр. Алва кивнул: — Ещё какие-то симптомы? Повышение температуры? Он потянулся за запечатанной пачкой, привычно вскрыл её и вынул белые медицинские перчатки. Дик смотрел, как он раскатывает их быстрыми ловкими движениями, как тонкий латекс обтягивает каждый сустав. — Кажется, нет… я не мерил. — Хорошо. Алва поднялся — и, похоже, заметил, как напрягся Дик. Помедлив, Алва слегка кивнул: — Давайте начнём с горла. Повернитесь, пожалуйста, боком к столу… да, вот так. Берто щёлкнул кнопкой, включая маленькую настольную лампу. Алва повернулся к нему: — Чуть выше. Да, хорошо, — и вернул своё внимание Дику: — Откройте рот, пожалуйста. Твёрдые подушечки пальцев легли на подбородок, чуть оттягивая. — Прижмите язык сильнее. Дик послушался, и синие глаза слегка прищурились. — Небольшое раздражение. Это может быть на что угодно — холодное, горячее, шипучее. Ничего специфического. — Я шадди горячий пил, — выдохнул Дик, и Алва чуть улыбнулся. — Хорошо. Приподнимите подбородок. Пальцы ощутимо надавили, прощупывая. — Лимфоузлы в норме. Теперь, пожалуйста, разденьтесь до пояса. Дик стянул через голову свитер — в волосах, вставших дыбом, кольнуло электричество, спину и грудь от прохлады стянуло мурашками. Рокэ подошёл к нему, пальцы легонько прошлись по спине и бокам — сквозь латекс Дик чувствовал их тепло. Рокэ сказал повернуться, точно так же провёл ладонями по груди, медленно обвёл подушечкой пальца прыщик под левым соском. Пальцы скользнули Дику в волосы, легко, небрежно поворошили их, прощупали макушку и затылок. Дик выдохнул глубоко, шумно. Он вдруг почувствовал, какими холодными были его собственные ладони — а теперь они отогревались, всему телу становилось тепло. — Пожалуйста, снимите штаны и нижнее бельё и лягте на спину, — Алва указал на кушетку. — Можете взять подстилку. Дик двинулся туда. Ноги были лёгкими, голова — совершенно пустой, как после хорошего глотка касеры. Раздевшись полностью, Дик лёг. Нагота уже не пугала, не смущала, и под внимательным, спокойным взглядом Алвы, под прикосновениями его рук не было стыдно. — Вижу, — сказал Алва, приподнял член Дика, легонько обвёл мошонку. Внизу живота начинало сладко тяжелеть, и в голове бездумно мелькнуло — а ну как сейчас у него встанет, Алва же этого не забудет, и каждый раз, когда Дик будет к нему приходить по поводу документов… — Несколько дней назад сыпь была более выраженной, верно? — Да, эр, — Дик доверчиво взглянул ему в лицо. — Зуд, боли, какой-либо дискомфорт? — Как будто зудело немного, — выдохнул Дик. — Не сильно. — Хорошо. Скажите, Ричард, вы в последнее время пользовались маслами, смазкой, лосьонами в интимной области? Может, надевали новое бельё? — Гель для душа, — пробормотал Дик. — Новый. Я его выкинул: мне кажется, после него и началось… — Очень похоже на местную аллергическую реакцию, — кивнул Алва. — Перевернитесь на живот. Приподнимите таз. Бёдра шире… очень хорошо, — вновь прикосновение тёплых пальцев к промежности, а затем они слегка развели ягодицы. — Раньше с вами такого не бывало? — Вроде нет, — Дик сдавленно хмыкнул. — Да нет, я бы запомнил. — Хорошо. Всё, Ричард, можете вставать и одеваться. Пальцы больше не касались кожи, и её вновь холодило. Левое колено понемногу начинали колоть иголочки — Дик с трудом разогнул его и согнул сильнее. — Ничего страшного я не увидел. Анализы мы назначаем практически всем — и вам стоит их сдать. Я напишу вам направление на мазок — медбрат Салина может у вас его взять через пару минут, и на анализы крови — натощак в лаборатории. Но, думаю, вы можете быть спокойны. Дик медленно поднялся. Перед глазами вдруг стало мутно, и веками он почувствовал влагу, сморгнул несколько раз. Он стоял перед Рокэ, спокойным, деловитым, скатывающим с ладони перчатку — и ему очень захотелось взять эту ладонь в свои, поднести к щеке, прижаться лбом, губами. — Спасибо, эр Рокэ, — сказал Дик. — На здоровье, — брови иронически приподнялись — будто напомнила о себе тень извечного сарказма Алвы. — Я пропишу вам антигистаминное, так кожная реакция сойдёт быстрее. Впрочем, может, вы и сами что-то принимали? Дик помотал головой. — Я не знал, я… — Всё в порядке, — Алва кивнул, — вы и не обязаны знать. Если у меня возникают проблемы с документами — я иду к юристу, не так ли? — Насчёт вас что-то сомневаюсь, — буркнул Дик. И Алва, откинув голову, рассмеялся — негромко, но очень весело. — Кроме тех случаев, когда полезнее задействовать старые связи, — сказал он. Дик вздохнул шумно, глубоко, устало — и улыбнулся в ответ.

4

— Касеры со льдом, — выпалил Дик, протиснувшись к стойке, перекрикивая музыку. Кто-то в очередной раз завывал в караоке «Моя кошечка зовёт меня в Закат», и Дику казалось, что прилипчивая песня вот-вот просверлит ему мозг. Судя по выражению лица Рокэ, восседавшего на высоком барном стуле, закинув локоть на стойку, он также относился к музыкальному вкусу своих коллег с сомнением. Рокэ никогда не задерживался на корпоративах надолго, так что решаться надо было быстро. И всё же Дик раз за разом обходил стойку по крутой дуге, исподтишка рассматривая бесконечно-длинные ноги всё в тех же узких джинсах, стройную, перехваченную ремнём талию, широкие плечи под тёмной тканью рубашки, белую кожу в распахнутом вороте. Гладкие чёрные волосы разметались по плечам, на лбу поблескивала влага. Одним глотком ополовинив свой стакан, Дик шагнул ближе. Касера попала не в то горло — он мучительно закашлялся и наконец выдавил: — Что ты пьёшь? — Здесь — ничего, — Рокэ насмешливо заломил бровь, — и тебе не советую. Терпеть наутро головную боль ради того, чтобы закинуться жидким картоном — сомнительное удовольствие. Дик мысленно пожал плечами: вроде касера как касера. — Тогда, может, потанцуем? — Под это? — Рокэ возвёл глаза к потолку ещё более выразительно. Дик нерешительно переступил с ноги на ногу. Рокэ смотрел на него с нескрываемым весельем и ничем не помогал. — Могу отсосать тебе в туалете, — вырвалось у Дика прежде, чем он понял, что именно сказал. Рокэ моргнул. Синие глаза слегка прищурились, и он медленно наклонился к Дику — так, что чёрные волосы щекотно мазнули по щеке: — Учиться на ошибках нынче не в моде, а, Окделл? Ты разве видел мою медкарту? — Я приду к тебе на приём, если что, — язык почти не заплетался. — Сам вылечишь. — Сам? — Ага, — Дик взялся за плечо Рокэ — для устойчивости, и просто чтобы потрогать его. Твёрдые мышцы ощущались под рубашкой очень приятно, и Дик вздохнул от удовольствия, когда ладонь Рокэ легла ему на поясницу. Смех пощекотал щёку: — А что насчёт комиссии по этике? — Ну… этика — она ведь для того, чтобы отношения между коллегами не испортились и не было скандалов, — Дик нахмурился. — Нам разве есть что портить? Вообще-то, он лукавил: последний месяц — после того приёма — всё было не так уж и плохо. Даже почти хорошо. Почти — потому что Дик всё ещё ужасно смущался и боролся со своим смущением кардинальными методами: вместо того, чтобы отводить глаза и избегать встреч, то и дело находил поводы зайти в кабинет Рокэ, и старательно глазел на него, и улыбался. Он всё ждал, что Рокэ его одёрнет — а Рокэ улыбался в ответ, едва заметно, уголками губ, и от этой улыбки Дика обдавало жаром и ускорялся пульс. Пару раз они пили шадди на том самом балконе на девятом этаже. Рокэ, зазвавший его туда, долго смеялся, услышав, что коллеги неофициально считают этот балкон частью его кабинета и обычно не выходят туда без надобности, «а то Ворон заклюёт». Глядя вниз, на расстилающийся город, на изгиб серо-синей, блестящей на солнце ленты Данара, Дик говорил о суете с бумажками из-за поправок в закон о персональных данных, о том, как хотел учиться на историка и случайно попал на юридический, о том, что в Надоре сейчас только набухают почки на ветвях, а в старом Литовом бору сладко пахнет сосновой корой. Об Айрис, как она бросила аграрный институт и ночью приехала в столицу на попутке, чтобы поступать в театральный. Истории Рокэ были забавными и едкими — иногда, на вкус Дика, чересчур. О пациентах он практически не говорил, зато всем остальным доставалось: чиновникам, врачам, каким-то дальним надоедливым родичам. Дик не раз начинал хохотать даже тогда, когда пытался возмутиться или возразить. Но всё же Дику куда больше нравилось, когда Рокэ упоминал старшего брата Карлоса, или покойную мать, или Савиньяков — своих друзей, или показывал фотографии своего кота Моро, чёрного, здоровенного, с хищно вытянутой мордой. Голос Рокэ в такие моменты становился глубже, теплее, и черты лица едва уловимо смягчались. Вот и сейчас он, кажется, смотрит на Дика с усмешкой, но без колкости. Качает головой, вновь придвигается и выдыхает в самое ухо, так, что по спине бегут мурашки. Но музыка грохочет, ничего не слышно, и Рокэ, кивнув Дику, идёт через танцпол, слегка выдвинув плечо — толпа раздвигается перед ним, точно вода. Дик следует за ним — и, выбравшись наконец за дверь, жадно глотает прохладный ночной воздух. Рокэ садится на высокое каменное ограждение, вытянув ноги, не заботясь о своих джинсах. — Ты что-то уж слишком спешишь быть уязвимым, — размеренно произносит он. И, прежде чем Дик недоумённо вскинется, добавляет: — Я бы предпочёл, чтобы ты больше себя берёг. И тело, — большой палец, твёрдый, с мозолью, ложится на скулу Дика, медленно спускается ниже, обводит нижнюю губу, слегка оттягивая. — И всё остальное. — Рокэ морщится, мотает головой, словно отмахиваясь от мошек: — Впрочем, забудь. У меня профдеформация, а непрошеные советы никому ещё не помогли. — Но я… Дик сам не знает, что сказать, так и замирает, приоткрыв рот, и больше всего ему хочется, чтобы палец Рокэ вновь дотронулся до его губ. И — лизнуть его. — Я живу минутах в двадцати отсюда, если на такси, — говорит Рокэ. В свете фонаря его лицо кажется бледным, выточенным из мрамора, и глаза блестят. — Рядом аптека. Наверняка там найдётся гипоаллергенная смазка. Я разложу тебя на кровати. Растяну медленно, как следует. И буду иметь тебя долго, не торопясь. И ты будешь подо мной хныкать, кричать будешь. Царапаться и просить ещё. А если ты хочешь, чтобы я спустил тебе в рот в кабинке… так тоже можно, — его взгляд вновь прикипает к губам Дика. — Потом. Дик шумно сглатывает, и Рокэ, кажется, сглатывает тоже — на голой белой шее вздрагивает кадык. Рокэ говорит: — Ну? — Ну, — нетерпеливо выдыхает Дик. И тянется поцеловать Рокэ, и почти сталкивается с ним носом, и они смеются в губы друг другу.