Родители по обязательству

Я аппарировал в дом Грейнджер ранним утром, как и договорились. Воздух разорвался тихим хлопком, и порыв ветра из магического перехода ударил в лицо, хлестнув холодом по щекам. Я шагнул в прихожую, стряхивая невидимую пыль с мантийного рукава. Всё здесь казалось чужим и слишком маггловским: светлые простые стены, фотографии в рамках — с улыбающимися лицами, без анимации, — запах кофе и поджаренного хлеба. Даже район был… странный — аккуратные улицы, сдержанные газоны, ни намёка на магические лавки. Не место для ведьмы уровня Гермионы Грейнджер. Я сделал пару шагов, и деревянный пол тихо скрипнул под сапогами. Фотографии на стене мелькнули в моём взгляде: Гермиона и дети у моря; Эстель в мантии выпускницы начальной школы; Скорпиус, с замазанными зубной пастой щеками, смеётся рядом с Гарри Поттером. Я непроизвольно задержался на одном кадре — Гермиона в костюме на заседании комиссии, с глазами, в которых я когда-то тонул. Дверь щёлкнула, и в следующее мгновение мой сын выскочил из кухни, практически сбив меня с ног. — Привет, приятель, — я подхватил его на руки, чувствуя, как сердце согревается. — Ты готов? — Почти, папа, только доем кашу! — Скорпиус спрыгнул, сверкая глазами, и помчался обратно, оставив меня в прихожей. Его шаги гулко раздавались по коридору, словно оживляя этот чужой дом. Я улыбнулся, проводя взглядом его волосы, взъерошенные, как у меня в детстве. Странное тепло разлилось внутри: во всём этом чужом пространстве он — единственное, что моё. И тут из гостиной появилась она. Гермиона. В домашней одежде, с хаосом на голове, с чашкой чая в руке. Без защитного фасада, без официальной мантии, без маски женщины, к которой обращаются «министр» или «мадам». Просто она. Я поймал себя на том, что невольно улыбаюсь — улыбкой, которую давно забывал. — Чего смешного, Малфой? — гаркнула она, прищурившись, и в голосе проскользнуло то самое старое раздражение, которое мы оба знали наизусть. — И тебе привет, Грейнджер, — я не убрал улыбку. — Решила с утра пораньше устроить словесную дуэль? Она сжала губы, отпила чай, повела плечом — жест привычный, но какой-то домашний. — Нам нужно поговорить. Я кивнул, чувствуя, как внутри слегка холодеет. — Ладно. Давай. Мы прошли в её кабинет — маленькая комната, заваленная бумагами и книгами. Запах чернил и магии вперемежку с нотками лимонного полироля. Здесь всё дышало её работой: схемы чар на стенах, диаграммы комиссий, свитки с красными пометками. На подоконнике стояла кружка с засохшим чаем, а рядом — фотография детей на платформе 9¾. Она опёрлась о край стола, скрестив руки на груди, и взгляд её стал острым, как лезвие. — Ты зачем сказал Скорпиусу реальную причину нашего развода? — её голос был ровный, но глаза сверкали, как два раскалённых угля. Я вздохнул, опустился на край кресла, стараясь не смотреть на фотографию, где она смеётся — та самая, довоенная. — Потому что в ту байку, что ты придумала для детей, они не верили. Они видели, как мы любили друг друга. И твоё «мы стали разные» ничего им не объясняет. Она резко откинула волосы со лба, движение — как вынос приговора. — Ага. То есть сказать, что ты отымел другую ведьму, — это правильно? — Грейнджер… — я потер виски, чувствуя, как нарастают вены под пальцами. — Он должен был знать правду. И, как видишь, он в порядке. Да, он долго был зол на меня. Даже пытался проклясть по-детски. Но потом успокоился. Мы всё выяснили. Она прищурилась, подбородок дрогнул. — Эстель в курсе? — Я ей ничего не говорил. Но, полагаю, она и так всё поняла, когда ты орала на меня в мэноре, а потом ушла вместе с детьми, — сказал я, глядя в сторону, будто рассматривал трещину на её книжной полке. Она резко вдохнула, словно эти слова ударили больнее, чем хотелось. Плечи её дёрнулись, но она быстро взяла себя в руки. За стеной послышались шаги — лёгкие, торопливые, с детской поспешностью — Скорпиус бежал обратно. Я понял, что этот разговор придётся прервать. Секунды тянулись вязко: воздух в комнате стал плотным, как перед грозой, а запах бумаги вдруг показался резким. Мы обменялись взглядами: её глаза — полные сдержанного огня, мои — усталости и злости. И в этом взгляде на миг мелькнуло то, что было когда-то: тянущая сила, упрямое притяжение, но теперь она была, как за стеклом. Я поднялся, отступил на шаг. — Если ты хочешь вести подобного рода беседы с детьми, — Гермиона подняла голову, глядя прямо в глаза, — тогда хотя бы обсуждай это предварительно со мной. Её голос прозвучал глухо, но с подспудной вибрацией, как у струны, натянутой до предела. Я сжал зубы, чувствуя, как злость стучит в висках. Плечи напряглись, пальцы сами собой впились в ткань мантии. — Грейнджер, я такой же родитель, как и ты. Я могу обсуждать с детьми всё, что посчитаю нужным, в рамках допустимого. Перестань мне указывать. Может, раньше, когда мы были женаты, меня это возбуждало. Но сейчас ты меня бесишь своим таким поведением. — Слова вышли жёстче, чем я планировал, будто вылетели из катапульты. — А ты меня бесишь, — резко ответила она, перехватывая мою интонацию, — потому что ведёшь себя как похотливый подросток, а не взрослый мужчина. Её щеки чуть вспыхнули, но взгляд оставался прямым, как удар. Я фыркнул, шагнул чуть ближе, не отводя взгляда. Половицы под ногой едва слышно скрипнули. — По крайней мере раньше ты никогда на это не жаловалась. — Голос мой стал ниже, почти рычание, не то провокация, не то автоматическая защита. — Малфой… — Гермиона выпрямилась, плечи расправились, подбородок поднялся. Голос стал ледяным, словно шёл прямо из глубины Гринготтса. — Ещё шаг — и я тебя прокляну. Да так, что потом тебя даже лучший целитель не поставит на ноги. Ты меня понял? Я остановился. Мир на секунду сжался: звук тикающих часов, запах чернил с её стола, ровный стук моего сердца. Уголки моих губ дрогнули, превратившись в полуулыбку — скорее в нервную привычку, чем в настоящую ухмылку. — Предельно, — тихо ответил я, опуская взгляд, чтобы сбить накал. Воздух между нами был густым, как туман после заклинания. Она всё ещё смотрела на меня, тяжело дыша, пальцы сжаты в кулак, палочка рядом, кончик её слегка дрожал. Я видел: ещё шаг, ещё слово — и полетит. Мы оба знали, на что способны. Мы оба знали цену магии в руках злости. Я почувствовал, как что-то щёлкнуло в голове — простая мысль: ради сына нельзя. Не здесь, не сейчас. Этот спор — как старый дуэльный ритуал, только вместо заклятий слова, ранящие не хуже. За дверью раздался звонкий смех Скорпиуса, лёгкий, искренний, как лопнувший пузырь. Мы оба, как по команде, машинально отступили на шаг, делая вид, что просто стоим друг напротив друга, а не в очередной раз пытаемся разрушить друг друга словами. В этот миг комната словно выдохнула; магия осела, но напряжение ещё долго вибрировало в воздухе, как эхо заклинания, которое не выпустили. За дверью раздался звонкий смех Скорпиуса — лёгкий, детский, совсем не вписывающийся в накал, что висел между нами. Смех прокатился по дому, как тёплая волна, и на мгновение растворил резкий воздух в кабинете. Я чуть отступил, делая глубокий вдох, ощущая, как плечи медленно опускаются. Гермиона убрала палочку в карман мантии, будто и не держала её секунду назад — движение отточенное, но выдавшее напряжение: пальцы дрогнули. — Мам, пап! — послышалось из кухни. — Я доел! В этот момент дверь кабинета приоткрылась, и в неё просунулась светлая голова сына. Его волосы всё ещё торчали после утреннего «подготовительного» расчесывания, щёки чуть раскраснелись. — А вы чего тут? — спросил он подозрительно, с тем выражением лица, которое в свои годы я сам носил перед родителями. — Опять ругаетесь? Я попытался выдавить что-то вроде улыбки, ощущая, как губы неохотно подчиняются. — Нет, приятель, просто… обсуждаем взрослые дела, — сказал я ровным тоном, мягко, почти ласково, чтобы сбить остатки грозы. Гермиона кивнула, поддержав игру — в её голосе была уже привычная материнская мягкость: — Всё в порядке, Скорпи. Мы тут закончили. Ты готов к матчу? — Да! — оживился он, расправив плечи, глаза засветились. — Я даже взял шарф «Ос», который ты мне подарил, пап. Я вышел из кабинета, растрепал ему волосы, и мы оба сделали вид, что ничего не случилось. — Отлично. Пошли тогда, а то опоздаем. Скорпиус радостно подскочил и понёсся в прихожую, стуча каблуками, как маленький марш. В руках у него болтался рюкзак, из кармана торчала маленькая метла. Я глянул на Гермиону — она стояла в дверях, сложив руки на груди, и в её глазах мелькнуло то, что я помнил раньше: усталость, облегчение, что сын ничего не видел, и тонкая полоска печали, как свет фонаря сквозь дождь. Я на секунду задержался, чувствуя, как слова сами складываются: — Завтра привезу его к обеду, — сказал я тихо, почти без интонации. Гермиона едва заметно кивнула, опустив взгляд, словно пряча его. — Хорошо. Если что — сова в любое время. И пусть… пусть напишет, если захочет. Я качнул головой. — Обязательно, — ответил я так же тихо. Мы оба стояли, как актёры, знающие свои роли, но забывшие, зачем эта сцена. Между нами была пустота, и только Скорпиус своим существованием заполнял её. — Хорошего вам дня… ночи… — Гермиона вздохнула, оговорилась, но не поправилась. Голос её стал мягче. — И тебе, Грейнджер, — сказал я. Слова прозвучали чуть теплее, чем хотел, как воспоминание о другой жизни. В прихожей гремел замок — Скорпиус уже пытался сам открыть дверь. Я двинулся к нему, но обернулся ещё раз. Она стояла неподвижно, пальцы теребили край мантии. На миг я вспомнил, как она провожала меня из больницы после войны — тот же взгляд: усталость, сила, и что-то недосказанное. — До завтра, — сказал я, уже почти у двери. — До завтра, — эхом отозвалась она. Я догнал сына. Он подпрыгивал от нетерпения, болтая о предстоящем матче, о том, как он будет вечером тренироваться и как у него теперь своя комната в мэноре. Я улыбался, слушая, хотя сердце сжималось: в его голосе не было ни одной ноты из той сцены в кабинете — он жил своим детским миром, и это было правильно. Мы вышли на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, и на мгновение стало легче. Сын схватил меня за руку — крепко, по-детски. Его ладонь была тёплой, и я почувствовал, что ради этого тепла готов терпеть любые сцены с Гермионой. В окне кухни мелькнул её силуэт — она стояла, опершись ладонями о подоконник, и смотрела вслед. Свет фонаря вырезал её профиль, а пар из чайника за её спиной поднимался вверх, как немой комментарий к нашему вечному дыму и пару. Я поднял руку в едва заметном жесте, но она не ответила — просто опустила голову, растворяясь в домашнем полумраке. Мы отошли по дорожке. Скорпиус болтал без умолку о шарфе, о том, как он завтра будет хвастаться друзьям, что ночевал у отца. Я слушал его, кивая, и чувствовал, как за спиной остаётся дом Гермионы — с её запахом кофе, детскими рисунками, фотографиями — и как впереди разворачивается мой вечер с сыном, в котором, возможно, появится крошечная надежда, что всё-таки мы сможем быть для него родителями, а не соперниками. В этот момент я понял: наши прощания, даже самые короткие, — это всегда маленькая дуэль. Но пока сын улыбается, я буду приходить сюда снова и снова. До завтра. Стадион был залит ослепительным золотистым светом, словно само солнце решило опуститься на трибуны. Заклинания, наложенные организаторами, усиливали атмосферу праздника: флаги клубов развевались сами по себе, баннеры шептали названия команд голосами их бывших капитанов, а на трибунах гудела толпа — маги, ведьмы, дети, старики, все в шарфах, с крошечными метлами-сувенирами и светящимися перьями. Над головами зрителей лениво проплывали иллюзии лучших моментов прошлых матчей. Я держал Скорпиуса за плечо, пока мы пробирались к нашим местам. Его ладонь сжимала мою мантию, взгляд метался, как у котёнка в лавке с игрушками. Он был возбуждён до предела — глаза сияют, щёки краснеют, шарф команды «Ос» (его любимой) развевается, будто живой. Он говорил без остановки, точно таким же голосом, каким в детстве я тараторил о квиддиче своему отцу. — Пап, смотри! Это же Чейзер Уилкинс! Он лучший! Он в прошлом матче сделал тройную петлю и забил! — тараторил сын, показывая пальцем на игрока, разминавшегося у бровки. — Вижу, приятель, — кивнул я, пробираясь между рядами. — Но главное не только петли. Смотри за расстановкой и подачами — квиддич это стратегия, а не только трюки. Он перевёл взгляд на меня, прищурился, будто запоминая урок. — Знаю, пап. Ты мне всегда это говоришь. Мы устроились на местах — удобные кресла с чарой подогрева, под ногами мягкий ковёр, чтобы зрители не уставали стоять. Толпа ревела, словно сама становилась живым существом. Стадион дышал магией: запах свежего дерева, магической смолы, пряного сидра, звуки гонгов и колокольчиков, которым вторили чарованные барабаны. Я ощутил знакомое волнение — квиддич всегда был частью моей жизни, и видеть, как сын заражается этим, было странным счастьем, неловким, но настоящим. Матч начался с резкого свистка, похожего на треск грома. Игроки выстрелили в воздух, метлы рассекли небо, оставляя за собой золотистые следы. Я поймал себя на том, что комментирую для Скорпиуса каждое движение — кто занял позицию, кто кого блокирует, как охотники строят комбинацию, как ловцы играют на опережение. Он слушал, открыв рот, и даже не отрывал взгляда от поля, сжимая свой шарф, как талисман. С каждой минутой игра становилась жестче. Молнии заклинаний-защит вспыхивали по краям поля, судья высматривал нарушения, а трибуны то замирали, то взрывались рёвом. Скорпиус вскрикивал, когда его команда шла в атаку, и сжимал мои пальцы так, что костяшки белели — маленькая рука, вцепившаяся в мою, чтобы держаться за этот момент. — Пап! — крикнул он в какой-то момент, перекрывая шум. — А если я сам захочу играть? Я усмехнулся, увидев в его глазах себя десятилетней давности. — Тогда я буду самым гордым отцом на трибуне. Только сначала учёбу, ясно? Он кивнул так серьёзно, что я едва не рассмеялся. В конце матча ловец «Ос» поймал снитч — золотой комок мелькнул в свете заклинаний — и стадион взорвался в едином крике. Толпа ревела, магические флаги полыхали золотым, из чарованных труб фонтанировали искры. Скорпиус подпрыгивал рядом, хлопая в ладоши, и я впервые за долгое время ощутил чистое, ничем не замутнённое счастье: просто болеть вместе с сыном, быть рядом. — Мы выиграли! — кричал он, а я просто смотрел на него и думал, что ради таких мгновений стоило сегодня проснуться, терпеть Грейнджер, терпеть весь этот хаос. Мы уже спускались по лестнице трибун, когда дорогу нам преградила она. Молодая ведьма — лет двадцати пяти, с густыми каштановыми волосами, модной мантией цвета вина и блокнотом, который сам выводил слова, шевеля пером. Репортёрская улыбка — ровная, уверенная, как щит. Вокруг гудела толпа, и её голос прорезал шум, как заклинание. — Мистер Малфой? — она слегка наклонила голову. — Простите, что беспокою. Я — Летиция Слоун, газета «Прорицатель». Могу ли я задать вам пару вопросов для нашей колонки? Я мгновенно надел маску ледяной вежливости. Плечи расправились, голос стал ниже. — Смотря какие вопросы, мисс Слоун. — О вашем бизнесе, о сегодняшнем матче… и, если позволите, немного о семье. Читатели очень интересуются вашим текущим статусом: вы в отношениях? — Она чуть склонила голову, и перо блокнота затрепетало, будто почуяло сенсацию. Скорпиус насторожился, посмотрел на меня. Я почувствовал его взгляд, как электрический импульс, и положил руку ему на плечо — лёгкий, успокаивающий жест. — Боюсь, мисс Слоун, — сказал я холодно, — мой семейный статус — это не тема для колонки. И, как видите, я сейчас с сыном. Она не растерялась, только чуть склонила голову, но глаза её загорелись. — Понимаю, мистер Малфой. Но вы очень помогли бы нашим читателям… Я перерезал её взглядом, наточенным за годы в политике и бизнесе. — Думаю, моё «нет» достаточно ясно, — произнёс я. — Если хотите поговорить о благотворительном фонде или новых проектах — напишите моему секретарю. Слоун моргнула, но улыбку сохранила, убирая блокнот. — Конечно, мистер Малфой. Спасибо за время. Удачного вечера. Мы с Скорпиусом уже отходили от лестницы стадиона, когда репортёрша наконец оставила нас в покое. Толпа всё ещё гудела, гости рассасывались по аппарирующим точкам. Я чувствовал, как сын сжимает мою руку сильнее, чем обычно. — Ну и тип, — вдруг сказал он, глядя ей вслед. — Какая страшная и вульгарная. Ты видел, как она вырядилась? Прямо специально, чтобы тебя впечатлить. Я не удержался и усмехнулся. — Откуда такие выводы? Скорпиус пожал плечами, но глаза у него сверкали. — Ну, это же очевидно. Она же на тебя смотрела, как на… не знаю… Я таких людей не люблю. Мама намного лучше. Я почувствовал, как что-то внутри дрогнуло. Эти слова из уст сына прозвучали слишком честно. Я наклонился к нему, запустил пальцы в его волосы. — Конечно, сынок. Твоя мама — самая красивая женщина, — произнёс я тихо. — И самая умная. Скорпиус посмотрел на меня в упор. — Я знаю. Мы вышли со стадиона, шум толпы остался позади. Я почувствовал, как эта маленькая реплика сына сжимает мне сердце крепче любого заклинания. Гермиона всё ещё держала пальцы на моей жизни, даже если мы давно в разводе. После матча мы со Скорпиусом не спешили домой. Шум стадиона ещё звенел в ушах, будто аплодисменты преследовали нас за пределами трибун. Я пообещал ему заехать в Косой переулок — купить кое-что для него и собрать посылку для Эстель, чтобы отправить старшей дочери гостинцы. Сын шагал рядом, шарф «Ос» развевался на ветру, а он всю дорогу трещал про игру, махал руками, изображал полёты, вспоминал каждый гол и даже подражал комментатору. Я слушал, кивал и чувствовал, как что-то тёплое возвращается между нами — нечто, что было потеряно в длинных, холодных встречах по расписанию. Косой переулок в этот вечер был оживлённый: лавки переливались огнями, витрины украшены к осени тыквами и гирляндами из чарованной листвы, пахло пряностями, свежими зельями и тёплой булочкой с корицей. Где-то гремел маленький оркестр из магических инструментов, и его мелодия вплеталась в шум толпы. Фонарики на заколдованных цепях медленно кружились над улицей, освещая тротуар мягким янтарным светом. Мы заглянули в несколько лавок, закупили сладостей — шоколадных лягушек и пряничных сов, пару редких пергаментов для Эстель и маленький кулон, который Скорпиус сам выбрал для сестры. Он долго вертел его в руках, наблюдая, как крошечный кристалл внутри меняет оттенок, реагируя на настроение. — Думаешь, ей понравится? — спросил он, глядя на кулон. — Понравится, — ответил я, чуть усмехнувшись. — Ты её знаешь: у неё вкус лучше, чем у половины Малфоев. Скорпиус гордо кивнул, прижал кулон к груди и спрятал в карман. Мы свернули в узкий проулок за «Флориш и Блоттс» — здесь всегда пахло влажным камнем и старой бумагой — и наткнулись на знакомую фигуру. Блейз стоял, облокотившись на стену, в длинной тёмной мантии, одна рука в кармане, другая жестикулировала. Он что-то рассказывал Дафне Гринграсс — теперь уже официально его невесте. На пальце девушки мерцало обручальное кольцо, а волосы, закрученные в свободную волну, отливали медью в свете фонаря. Они выглядели… цельными. У них свадьба буквально через пару недель; приглашения уже лежали у нас дома. — Крёстный! — крикнул Скорпиус и, не раздумывая, рванул к ним. Блейз развернулся, успел поймать мальчика на руки и подбросить вверх, как когда он был совсем малышом. Сын взвизгнул от восторга, обнял его за шею, и на миг я увидел: вот он, тот самый Скорпиус, каким он был до всех наших ссор. — Ну здравствуй, чемпион, — сказал Забини, улыбаясь, и в его голосе было настоящее тепло. — Как матч? Разнёс всех? — Папа и я просто смотрели! — с гордостью сообщил Скорпиус, расправив плечи. — Но я всё видел! А вы с тётей Дафной такие красивые! Дафна рассмеялась — тихо, как колокольчик, — провела рукой по волосам мальчика и слегка наклонилась к нему. — Спасибо, Скорпиус. Как твоя сестра? — Скучает, но ей нравится в школе, — ответил он, и я услышал в его голосе мягкость, которой не слышал утром. Я подошёл ближе, пожал руку Забини — его рукопожатие было крепким, как всегда, — коротко кивнул Дафне. Было странно видеть их вместе — спокойных, счастливо устроенных, как будто вокруг нас не висела эта старая история, как будто мир действительно мог быть простым. — Слышал, вы приглашены на свадьбу, — улыбнулся Блейз, его глаза блеснули. — Надеюсь, придёте оба. Я отметил, как он специально произнёс «оба», но сделал вид, что не уловил. — Мы придём, — ответил я коротко. Дафна тепло улыбнулась, сказала что-то о том, как подбирает платья для подружек невесты, и Скорпиус сразу начал наперебой рассказывать ей про матч, о том, какой кулон выбрал для Эстель. Блейз слушал, слегка прищурившись, иногда кивая — он всегда умел слушать детей так, как будто они равные. После ещё пары фраз — о школе, о подготовке к свадьбе, о погоде — мы распрощались. Скорпиус махнул рукой на прощание, а Блейз с Дафной скрылись за углом, их силуэты слились с золотым светом фонарей. Мы с сыном отправились дальше по переулку, держа пакеты с покупками. Скорпиус замолчал — редкое явление после матча — и шёл рядом, обдумывая что-то своё, пока магические витрины мигали, отражаясь в его серых глазах. Мы со Скорпиусом решили заглянуть ещё в «Волшебные вредилки Уизли» — купить пару шуток для Эстель и что-нибудь себе. После шумного матча эта мысль казалась почти отдыхом: шагнуть из реального мира в пространство детских шалостей. Магазин гудел, как улей. Разноцветный дым, искры, чарованные гирлянды из фейерверков, летающие коробки, грохот салютиков-игрушек — всё двигалось, летало, светилось, звенело, словно само место жило своей жизнью. На входе нас чуть не сбил с ног маленький пакет самоупаковывающихся бомбочек — он взвизгнул и прыгнул на полку, оставив за собой запах серы и сладости. Скорпиус сразу оживился: глаза загорелись, шаги стали быстрее. Он любил это место так же, как когда-то я любил лавку с метлами. У него тут был свой мир, свой запах, своя магия. И хотя вежливость требовала бы поздороваться со всеми хозяевами, его настоящим любимцем всегда был Джордж — они с ним как будто мыслили одинаково, оба обожали доводить людей до исступления своими шутками. Магазин был оформлен как мини-лабиринт: полки вели к центральной площадке, где чарованные манекены демонстрировали эффект каждой шутки. Над нами кружились миниатюрные Нимбусы с приклеенными ярлыками, откуда выстреливали мыльные пузыри. Из дальнего угла доносился чей-то смех — живой, искренний, беззаботный. За прилавком я заметил знакомую фигуру. Рыжая шевелюра, характерная стойка, длинные руки в свитере с закатанными рукавами — Рон Уизли. Он помогал брату с закупкой товаров, перетаскивал ящики, что-то сверял в счёт-фактурах, выглядел при этом скорее как охранник, чем как продавец. — Ну надо же, Малфой собственной персоной, — протянул он, прищурившись, когда я подошёл ближе. — Неужели решил вложиться в бизнес честных людей? Я ухмыльнулся, опершись на стойку. — Нет, Рональд, просто пришёл прикупить парочку ваших сомнительных товаров, чтобы убедиться, что мой сын не взорвёт школу до конца года. Рон скрестил руки на груди, глядя поверх очков (да, он теперь носил очки — тонкие, но это было новое). — Всегда приятно видеть, что твои приоритеты не меняются. — Всегда приятно видеть, что ты всё ещё работаешь продавцом, — вернул я. Но в голосе не было яда, скорее усталое подшучивание, отголосок давно ушедшей привычки. Скорпиус вежливо кивнул Рону, сдерживая дыхание. — Добрый день, мистер Уизли, — произнёс он максимально холодно, будто выполнял важный дипломатический протокол. Потом повернулся к Джорджу, стоящему за другой стойкой, и его лицо мгновенно стало другим — широкая улыбка, блеск в глазах, искреннее «своё». — Привет, мистер Джордж! — Скорпиус! — Джордж выскочил из-за прилавка, хлопнул его по плечу так, что шарф соскользнул. — Ну что, готов к новым шуткам? У меня тут есть пара таких, что твоя мама меня проклянёт. Скорпиус рассмеялся, склонился к нему, зашептал что-то на ухо, и они вместе начали рассматривать полку с новинками. Джордж показывал коробочки, которые сами себя открывали и демонстрировали миниатюрные иллюзии, рассказывал о новых конфетах, которые меняют голос на час, и про краску, которая «привидениями» рисует на потолке. Я поймал взгляд Рона. Он был настороженный, но не враждебный — взгляд человека, который помнит, кем ты был, и видит, кем ты стал. Мы оба знали, что наши времена войны позади, и то, что нас связывает теперь — дети. — Смотри, Малфой, — сказал он тихо, чтобы не слышал сын, — не испорти ему детство своим контролем. — Не учи меня быть отцом, Уизли, — ответил я, но без злобы. — У тебя своих проблем хватает. Он фыркнул, отвёл взгляд, и мы оба отвернулись — он к прилавку, я — к сыну. За спиной Джордж с хохотом демонстрировал Скорпиусу какой-то фокус: из коробки вылетела миниатюрная драконья фигурка, пыхнула дымом и исчезла в ладони. Через пару минут мы вышли из магазина с пакетом новеньких шуток, которыми Скорпиус уже мысленно обставлял целую стратегию. Магический пакет светился лёгким фиолетовым сиянием, пах карамелью и серой — Джордж снова снабдил его чем-то «особенным». Он прижимал пакет к груди, а его глаза горели — этот огонёк был для меня самым лучшим подтверждением: сын живёт, интересуется, радуется. Мы аппарировали прямо в гостиную мэнора, и на мгновение в ушах звенела тишина после гула Косого переулка. Переход был резкий — будто шаг из ярмарочной толпы в святилище. Старинные часы на каминной полке отбили ровно семь, и от их звука дом ожил, как старый дракон, встрепенувшийся от сна. Скорпиус прижимал к груди пакет с покупками, глаза горели, щеки разрумянились; он выглядел так, будто принёс из магазина целый клад. — Пап, давай сразу сделаем посылку Эстель? — спросил он, едва мы сняли мантии. Его голос звучал настойчиво, но с детской надеждой. — Конечно, — кивнул я. — Только сначала чай. Ты сегодня столько бегал, что наверняка проголодался. Мы прошли через длинный коридор, украшенный гобеленами предков, в библиотеку, которую я давно приспособил под семейный кабинет. Большой дубовый стол, мягкий свет свечей, старинные полки, пахнущие старой кожей и травами. Высокие окна пропускали только остаточный вечерний свет, и магические лампы зажигались одна за другой, как звёзды. Сын разложил покупки прямо на столе — как трофеи после битвы. Шоколадные лягушки с золотыми картами, комплект новых перьев, набор заколдованных блокнотов, а ещё — пара «шуток» от Джорджа Уизли, аккуратно завернутых в пергамент. Цветные фантики шуршали, золотые печати вспыхивали от прикосновений. — Это для Эстель, — сказал Скорпиус, перекладывая часть сладостей в отдельную коробку. — Она их обожает. Я улыбнулся, наклоняясь к столу. — Она будет счастлива. И твоя мама тоже — ты знаешь, как она любит, когда ты о сестре заботишься. Скорпиус смутился, но кивнул. — Мам всегда говорит, что Эстель переживает, будто мы её забыли, — серьёзно произнёс он, прикусывая губу. Я отложил перо, посмотрел на сына. — Мы никого не забыли, сын. У неё просто сейчас новый этап. Хогвартс — это начало её собственной истории. — Слова сами вырвались, как старое заклинание, и я понял, что произношу их так же, как когда-то произносила Гермиона. Мы вдвоём молча начали упаковывать коробку. Сын с увлечением сортировал подарки, а я закреплял их магическими ленточками. Он был сосредоточен, язык высунул от напряжения, и я поймал себя на том, как сильно он мне напоминает Гермиону — тот же прищур, та же тщательность, то же лёгкое шевеление бровей при сосредоточенности. Увидеть это отражение в сыне — странно, горько, но тепло. — Пап… — начал он, когда мы уже заклеивали крышку. — Джордж сегодня сказал, что он тобой гордится. Я поднял бровь, откинувшись на спинку кресла. — Джордж Уизли гордится Малфоем? Это же почти чудо. Скорпиус рассмеялся. — Он сказал, что ты стал нормальным. Я ухмыльнулся, подмигнув. — Ну, для Джорджа, наверное, это высшая похвала. Сын задумчиво провёл пальцем по коробке, словно запечатывал не только подарок, но и свою благодарность. — Пап, спасибо, что ты меня сегодня повёз. Я на секунду замолчал, чувствуя, как в груди что-то сжимается — эта простая фраза оказалась сильнее любых магических заклятий. — Спасибо тебе, что ты со мной, Скорп. — Голос мой прозвучал тише, чем я собирался. Мы оба стояли над коробкой, и в этот момент магический огонь камина мягко отразился в его глазах — серых, как у меня, но с мягкостью Гермионы. Я запечатывал посылку, а он ставил на неё имя сестры, выводя буквы старательно, заклинанием, чтобы не смазать. — Всё, — сказал он, выдохнув. — Завтра сова доставит. Я кивнул, глядя, как он серьёзно заколдовывает адрес, и подумал, что, возможно, несмотря ни на что, у нас с Гермионой получилось вырастить правильных детей. Скорпиус потянулся, размял плечи. — Пап, а можно потом вместе проверить двор? — спросил он, но без нажима, как будто предлагая маленький ритуал. Я улыбнулся. — Можно. После ужина. — Договорились, — сказал он, и в его голосе зазвучало то самое лёгкое доверие, которого мне так не хватало. — Ну что, приятель, — хлопнул я его по плечу. — Пошли ужинать. За ужином Скорпиус сосредоточенно ел тушёную курицу с картошкой и травами, ковыряя вилкой каждый кусочек так, как будто от этого зависела судьба матча. Я рассказывал ему о забавном случае из Хогвартса — про одного старосту, который перепутал ингредиенты для зелья и вместо амортенции сварил пузырящуюся оранжевую массу, пахнущую бараньим навозом. Сын слушал, чуть улыбаясь, и даже пару раз хмыкнул. Казалось, всё идёт спокойно, пока мысль не обожгла меня, как холодный душ: завтра утром — встреча. Та самая, которую я добивался почти месяц. Я замер, держа вилку на полпути ко рту. Лёд неприятного осознания растёкся по позвоночнику. — Проклятье, — выдохнул я тихо. — Что, пап? — поднял голову Скорпиус, прищурился, в его взгляде мелькнула настороженность. Я провёл рукой по лицу, ощутил пальцами усталость, осевшую за день. — Скорп… я совсем забыл. Завтра утром у меня важная встреча. Мне нужно будет вернуться в Мэнор сегодня вечером и подготовиться. Придётся тебя отвезти домой. Сын нахмурился, сжал губы, его вилка замерла. — Но ты же обещал, что я останусь у тебя до завтра. Мы хотели ещё потренироваться… — голос сорвался, стал чуть тоньше. Я почувствовал укол вины — привычный, как старый шрам. — Знаю, приятель. Прости. Эта встреча очень важна, я добивался её долго. Но я обещаю: мы повторим всё на следующих выходных. Скорпиус откинулся на спинку стула, скрестив руки. Щёки порозовели, глаза потемнели. — Всё равно несправедливо, — буркнул он, но не закричал — просто сел, сжавшись, как маленький ураган. — Несправедливо, — согласился я, наклоняясь к нему, чтобы встретиться глазами. — Но я тебя не бросаю. Мы вместе тебя отвезём. Он хмуро кивнул. Я знал — это его согласие, но без энтузиазма. Мы аппарировали обратно в дом Гермионы. Гостиная встретила нас мягким светом ламп, запахом кофе и книг, знакомым беспорядком на полках. Но дома было тихо. Ни шагов, ни звуков, только ровное тиканье магических часов на стене. — Мам? — позвал Скорпиус. Тишина. Я сжал его плечо, чувствуя лёгкую тревогу. — Странно. — Я снял мантию, оглядел комнату: книги стопками, чашка с недопитым чаем, но никого. — Ладно, подождём. Скорпиус тут же начал канючить: — Пап, можно я включу мультики? Ну пожа-а-луйста. Я закатил глаза. — На этом гробовском ящике? — ткнул пальцем в телевизор. — Сколько можно, Скорпиус? Он сжал губы в «щенячий» взгляд. — Ну пап… Я вздохнул, махнул рукой. — Ладно. Только пока я на кухне. Я одновременно и любил, и ненавидел этот ящик. Он давал сыну странное маггловское удовольствие и мне — несколько минут покоя. Пока он усаживался, я прошёл на кухню, решил что-то перекусить. Магический холодильник Гермионы был забит до отказа. Я на скорую руку сделал два сендвича с курицей, положил на тарелку и принёс в гостиную. Сын, не глядя, взял свой, уставившись в экран, ноги поджал, как в крепости. — Скорпиус, — напомнил я. — Манеры. — Ага, пап, — буркнул он, даже не повернув головы. Прошло около полутора часов. Я сидел в кресле, сын поглощён мультфильмом, а я начинал психовать. Часы тикали громче обычного, пламя камина трещало, а в голове стучала одна мысль: где, чёрт возьми, она ходит? Да, я и не должен был возвращать Скорпиуса сегодня, но всё равно — неужели нельзя предупредить? Я уже потянулся за палочкой, чтобы отправить ей патронуса, как услышал скрип двери. Я поднялся, прошёл в коридор. На пороге — Гермиона. Её волосы слегка растрёпаны, мантия сброшена на одно плечо, глаза чуть удивлённые, дыхание ещё неравномерное — будто она шла быстрым шагом. — Ты где была? — спросил я, не думая, резче, чем хотел. Она моргнула, остановилась, взгляд метнулся от меня к гостиной. — Эмм… Малфой. А почему вы здесь? Он же должен быть с тобой в Мэноре. — У меня завтра утром встреча. Мне нужно подготовиться, — сказал я, чувствуя, как раздражение и усталость переплетаются в один узел. — И это ты мне ещё когда-то орал, что я одержима работой. — Так где ты была? Гермиона дернула бровью, сбросила сапоги у двери, голос её стал холоднее. — Малфой, я не твоя жена. Я не обязана перед тобой отчитываться. Я скрестил руки, глядя на неё, и почувствовал, как дом снова превращается в арену: сын в гостиной, телевизор, магия и мы двое — застывшие на границе старой привычки. За спиной из гостиной донёсся смех Скорпиуса, экран мигнул, отбрасывая голубые отсветы на стены. Всё выглядело до боли буднично, но в воздухе повисла тяжёлая, знакомая пауза — та самая, перед тем как старый спор может вспыхнуть с новой силой. — А я не твой враг, Грейнджер, — устало выдохнул я. — Просто волнуюсь, когда не знаю, где мать моего ребёнка. Она прищурилась, собираясь ответить ещё колче, но, заметив, как Скорпиус высунул голову из-за угла, только кивнула ему: — Скорпиус, иди досматривай свой мультик. Мы сейчас закончим. Когда мальчик исчез, я опёрся плечом о дверной косяк. — Гермиона… — начал я тише. — Прости, что налетел на тебя. Я был неправ. Она скрестила руки, чуть дёрнула плечом. — Ладно, извинение принято, — сказала она, но голос стал мягче. — Просто я хотела увидеться со старыми друзьями. Невил и Полумна ненадолго в городе, а потом снова в экспедицию. — Понятно, — сказал я, чувствуя, как раздражение потихоньку отступает. — Рад, что ты с ними встретилась. — Я тоже рада. — Она чуть-чуть улыбнулась и тут же спрятала улыбку. — Прости, если заставила тебя нервничать. — Спасибо, что вернулась пораньше, — добавил я. — И за то, что доверяешь мне Скорпиуса. Мы оба помолчали. В гостиной бубнил телевизор. Сцена, которая ещё минуту назад могла вылиться в ссору, теперь стала почти мирной. — Ладно, — сказала Гермиона, — раз уж завтра у тебя важная встреча, иди домой. Я разберусь со Скорпиусом. — Да. Завтра встреча, — кивнул я и позволил себе короткую улыбку. — Спокойной ночи, Грейнджер. — Спокойной ночи, Малфой, — ответила она без привычной колкости. Я развернулся к двери, чувствуя, как вместе с усталостью в груди остаётся странное облегчение: хотя бы сегодня мы не переругались.

***

Вечерний свет ложился на кухню мягким золотым слоем, как тонкая пыльца. Окна были приоткрыты, и из сада доносился запах мокрой травы и слабое стрекотание чарованных сверчков. Я поставила на стол тарелку с пастой и бокал с соком для Скорпиуса — ещё чуть-чуть, и пар от еды затянул стеклянную поверхность стола. Он тут же втащил стул поближе, опёрся локтями о столешницу, как взрослый, но на макушке всё ещё торчал вихор, который никак не поддавался расчёске. — Ну, рассказывай, — сказала я, разливая себе чай и привычно подогревая его легким взмахом палочки. — Как прошёл ваш день? Скорпиус оживился, глаза засияли, вилка застучала о край тарелки. — Мам, это было потрясающе! — выпалил он. — Мы с папой утром заехали в Косой переулок, купили мне новую защиту для метлы, гостинцы для Эстель, а потом… — он аж подпрыгнул на месте, едва не опрокинув сок — …мы встретили крестного! Блейз был с Дафной! Они сказали, что свадьба совсем скоро. Я улыбнулась краешком губ, чувствуя, как сердце кольнула лёгкая зависть к их устойчивости. — Ну конечно. Они столько лет к этому шли. — Да! — Скорпиус кивнул, не заметив моего тона. — Я сразу к нему побежал, а он меня поднял, как раньше. И Дафна такая красивая была, мам, честно! Я усмехнулась, сделав глоток чая, чтобы скрыть эмоцию: — Ну хоть кто-то у нас умеет жить спокойно. Скорпиус подхватил тему, не замечая моего сарказма. Его голос наполнился восторгом: — А ещё мы потом зашли к Уизли в магазин. Мам, Джордж такой смешной! У него есть новая серия шуток, он мне всё показывал, а Рон был там, и папа с ним говорил… ну, типа не ругались, просто шутили. Я едва приподняла бровь, но ничего не сказала — лишь отметила про себя: Малфой и Уизли, и ни одной дуэли, значит, день удался. Скорпиус глотнул сока, запачкав губу янтарной каплей, и тут же стёр её ладонью. — А после матча, мам… к папе пристала какая-то противная репортёрша. Ну прям вульгарная. Выглядела, как будто вырядилась, чтобы впечатлить его. Она хотела у него интервью взять, а папа её отшил. Сказал, что она пустышка. Я резко подняла взгляд. — Скорпиус! — строго сказала я. — Так нельзя говорить о людях. Это невежливо. Он потупился, ковыряя вилкой пасту, плечи чуть опустились. — Ну… ладно. Просто она правда была какая-то странная. Я вздохнула, уже понимая, кто мог его так настроить. — Мы не судим людей по виду, сынок. Запомни это. Он кивнул и вдруг улыбнулся, как будто вспомнил что-то хорошее: — Но, мам… потом папа сказал, что ты самая прекрасная. Я застыла с кружкой в руках, почувствовав, как чайный пар касается лица. — Правда? — выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Да, — серьёзно ответил он, глядя прямо, по-взрослому. — Он так и сказал. Я только кивнула, отведя взгляд, чтобы сын не заметил, как внутри меня всё перевернулось. «Конечно, Малфой, — подумала я, — плут и искусный лжец. Ему ничего не стоит наврать даже сыну». Но этого я вслух не произнесла. Я медленно поставила кружку, глубоко вдохнула, чтобы удержать лицо в нейтральной маске. — Ешь, — сказала я мягко, чуть приглушённым голосом. Скорпиус послушно кивнул и снова принялся за пасту, уже спокойнее, чем минуту назад. Его плечи расслабились, взгляд стал чуть мечтательным — может быть, он представлял, как Эстель откроет его подарки. Я смотрела на него и пыталась вернуть себе спокойствие. За годы после развода я привыкла ко многому — к переговорам с Министерством, к ночам без сна, к холодным встречам на платформах, — но Малфой умудрялся находить новые способы вывести меня из равновесия. Даже через сына, даже сквозь простые слова за ужином. Я сделала ещё глоток чая, почувствовала тепло, прокатывающееся по груди. Свет ламп дрожал на стенах кухни, тихо потрескивали обои заклинания-обогреватели, и я вдруг поймала себя на мысли, что несмотря на всё, этот вечер — с запахом пасты, сыном за столом и даже воспоминанием о Малфое — всё равно важен. Потому что это было время, когда мы с сыном снова были просто семьёй — хотя бы на один ужин.