Штрихкод непригодности

      Хэнк ловит себя на изводящем до злостной дрожи, назойливом желании протянуть руку и коснуться Коннора. Коннор в этот момент что-то говорит об их общем деле. Голос ровный. Слова выстроены в идеальные предложения аргументов и фактов. В них голый анализ и статистика. Стерильное, механизированное повествование. Хэнк проваливается в жгучее отчаяние невозможности, стыда и густой жалости к себе. Он пытается удержать желание на поводке вот уже бесчисленное количество моментов, которые измеряются в секундах, часах, днях, неделях, что они работают вместе как напарники. Ему больно представлять количество времени, которое он тратит на то, чтобы этого искушающего змия копьем пригвоздить к полу и вздохнуть полной грудью свободу в те минуты оттепели своих чувств, когда он осознает, что это просто попытка старого ублюдка заменить ушедших людей и одиночество на пластиковую мечту. В прямом смысле, кстати.       Он напрягается, разминает шею и пытается вчитаться в последние предложения своего отчета, чтобы продолжить его, а не упасть прямо на работе в едкую злость и на себя и пагубную раздраженность на Коннора. За его идеальность и за его невозможность для Хэнка.       – Лейтенант, вы очень напряжены уже около 48 минут 18 секунд с начала моего наблюдения за вашим физическим состоянием. Возможно, вам стоит сделать перерыв. Я могу заняться этим отчетом.       Хэнк перестает печатать, но молчит и никак не реагирует. Коннор ждет. Вокруг них пространство наполняется звуками работы полицейского офиса. Хэнк сортирует звуки: кто-то облился горячим кофе, кто-то не хочет дописывать длинный отчет, у кого-то из коллег праздник у ребенка – человеческое; жужжание кофемашины, уведомления на телефоне, клацанье мышки, скрип двери в отдел – бытовое и механическое.       – Лейтенант, у вас все хорошо?       А это какое?       Хэнк вздыхает.       – Этот отчет надо сдать до обеда.       Коннор все еще ждет ответа на свой вопрос.       – Он в аккаунте системы, – Хэнк берет кружку со стола и отправляется в кафетерий.       

***

      Хэнку не приходится после этого долго держать своих жадных и голодных демонов на поводке.       Коннор как-то после задания едет к нему домой, как бывает иногда, когда он слишком вымотан эмоционально даже для своей роботизированной системы.       Хэнк, тоже уставший больше, чем обычно, ничего не говорит и не комментирует. Он включает телевизор, кормит Сумо, берет баночку холодного пива из холодильника и ставит на столик рядом с диваном. Роняет себя на диван, устало трет переносицу и оставляет руку в таком положении, прикрывая глаза.       Коннор тихо садится рядом в полуметре от Хэнка. Диван под ним натужно скрипит.       – Вы вымотаны, лейтенант. Анализ ваших физических данных показывает недавний скачок кортизола…       – Да ну? Трупы милых девчушек, знаешь ли, действуют на меня немного подавляюще. Раскусил… – тихо подтрунивает над ним Хэнк, не двигаясь.       – Я бы мог порекомендовать вам принять теплый душ, поужинать и…       – Коннор, мать твою, и без тебя знаю. Господи… – ощетинивается Хэнк.       Проходит несколько вымученных, тяжелых секунд. Все уже кажется неправильным.       – Мне бы не помешал виски, а не это дерьмовое пиво… – говорит будто в никуда Хэнк, пытаясь подмять неловкость от своей грубости на пустом месте.       – Есть способ снять стресс быстрее и безопаснее, – вклинивается в реплику андроид.       Хэнк убирает руку и недоуменно смотрит на Коннора.       – Что?       – Исследования показывают, что физическая близость уменьшает уровень кортизола…       – Ты сейчас серьезно? У тебя система поехала? – с приглушенным смешком спрашивает лейтенант.       Коннор ловит оповещение системы о том, что у Хэнка увеличилась частота сердечных сокращений и начала подниматься температура тела.       – Моя система исправна. Я сканирую ее каждую неделю и после каждого задания с выездом.       Хэнк пялится на него с издевающейся ухмылкой.       – Сынок, ты бредишь. Я тут еле живой, а ты мне предлагаешь… – Хэнк обрывается, ловит себя на мысли, что это он мог неправильно понять Коннора. Физическая близость предполагает не только секс. Это он бредит, увидел в обычной фразе предложение. Старый, мерзкий изврат, не иначе.       Лицо Хэнка перекашивает гримаса отвращения. Он отводит взгляд на какой-то старый фильм на экране. Это не скрывается от Коннора. Лицо андроида сразу же меняется, как ответное эхо. Уголки губ опускаются, он чуть хмурится.       – Прошу прощения, если это прозвучало некорректно, я не хотел… – он теряется. Диод начинает полыхать красным.       – Да ладно, забей. Это просто я не так понял, – перебивает его Хэнк, закидывает одну ногу на диван, сгибая под себя, и тянется к бутылке, которая уже покрылась ледяным конденсатом.       – Нет…       Хэнк не успевает сделать глоток пива. Коннор оказывается рядом с диваном на полу, между его ног, вторгаясь в личное пространство. Недвусмысленно намекая.       – Я правда могу помочь снять вам стресс… И хочу.       У Хэнка округляются глаза. Он сглатывает и наконец делает глоток пива, переводя взгляд с Коннора на экран.       – Должен бы уже выкатить себе анализ, что из этого всего ничего хорошего не выйдет, – хрипло произносит Хэнк, все еще не глядя на сидящего Коннора. Тяжело сглатывает. – Прогони-ка парочку сценариев через свои навороченные алгоритмы детектива, умник.       – Я – уже.       Хэнк с ленцой в движениях поворачивается к Коннору.       – Ты, пацан, хочешь сейчас с моего позволения совершить чудовищную ошибку. Ну, пластмасса добилась своих прав, да? Вам же нужно теперь наверстывать упущенное. – Хэнк делает второй глоток. – Кто я такой, чтобы останавливать? Раз уж вам «взросление» положено по программе – валяй. Получай свой опыт. – Он кивнул вниз. – Я не мешаю.       Коннор мнется ровно 1,2 секунды и тянется к ширинке джинс. В тот же миг увесистая пятерня Хэнка вгрызается в его идеально уложенные волосы и грубо тянет на себя, заставляя встретиться взглядом.       – Эй, – Хэнк делает быстрый глоток пива и медленно ведет горлышком по своему подбородку. – Надеюсь, что в твою продвинутую операционку закачали хоть один стоящий навык? А то щас будет не очень удобно.       Коннор кивает.       Хэнк отпускает его и двумя пальцами мягко шлепает андроида по щеке. Делает еще глоток из бутылки, капая конденсатом на джинсы, ставит ее на столик, откидывает тяжело голову и вздыхает в ожидании.       Коннор тянется к ширинке Хэнка и быстро разбирается с пуговицей.       

***

      Коннор стягивает с себя брюки с бельем и тихо ложиться в кровать на правый бок, лицом к Хэнку.       Хэнк чувствует почти иллюзорное тепло его тела. Он пододвигается к Конору и аккуратно тянется рукой под одеялом к его ребрам. Они чуть более остылыми дюнами располагаются под кожей, которая на пару градусов холоднее, чем у людей.        Оттуда была сотворена Ева у человека. Что пришлось отобрать у человека, чтобы сотворить Коннора?       У Коннора включена программа по сексуальному взаимодействую и когда Хэнк кончиками пальцев дотрагивается до мягкого, приятного скина, который укрывает металлические спицы-ребра, тот мягко выдыхает и будто в возбуждении прикрывает глаза.       – Хэнк… – тихо то ли стонет, то ли просит Коннор. И сам протягивает руку, чтобы зацепиться за плечо Хэнка и провести до локтя.       Они оба обнажены.       Коннор пытается закинуть ногу на бедро Хэнка. Успешно зацепившись коленкой, он то ли тянется сам ближе к Хэнку, то ли Хэнка пытается пододвинуть к себе. Полувставший член Коннора мажет предэякулятом по бедренной части ноги Андерсона. Свет диода начинает плясать от голубого до проблесков красного, но в основном останавливается на желтом. Хэнк слышит как тириумный насос начинает работать быстрее – усиливается жужжание, гул и вибрация под кожей. Привычная реакция Коннора на их близость. Они спали вместе уже приличное количество раз. Чаще в кризисные моменты Хэнка, как выразился бы Коннор. Хэнк это скрывал за возбуждением и врал. Коннор почти не мог это считать под слоями ярких выражений возбуждения, но смутно будто чувствовал, что иногда что-то не так. Хотя он так и не сказал ни разу Хэнку остановиться. Не подал виду, что его беспокоит что-то. Диод и так мигает желто-красным. Коннор тоже скрывал это за возбуждением и не спрашивал. Не вызвал его на почти дуэльный диалог про чувства. А Хэнк этого ведь чертовски боялся. Стыдился. И Коннор молчал. Не занимал позицию. Давал пространство Хэнку. А для Андерсона это было пустотой, в которую он падал, проваливался. Создавал коктейль, мешался своими клетками с тишиной, становясь прозрачным и неуловимым. Пространство, которое Коннор наделял «свободным вздохом», оказывалось растущим барьером, который рушил это пространство, искривлял его и преломлял.       Коннор с придыхом дышит и мягко царапает хэнково плечо, прося большего. Не находя ответа, он тянется рукой к пока вялому члену Хэнка, касается теплой, сухой плоти.       – Холодно, – Хэнк дергается в его руке.       Коннор настраивает температурный режим скина на еще более теплый. Ладонь почти моментально становится температурно комфортной, и Коннор полностью обхватывает член рукой и начинает медленно водить ею. Хэнк расслабленно выдыхает, двигается чуть ближе к Коннору. Но будто в эту же секунду ловит мрачное ощущение при виде внимательно-ожидающего лица молодого андроида. Он сам не понимает до конца, что не так. Пытается отмахнуться от этих мыслей, представляет обнаженного Коннора, который будет сидеть на нем с его членом внутри, или как Коннор хорошо умеет отсасывать Хэнку, это он тоже представляет. Сводит эти мысли к руке Коннора на члене. Чувствует зарождающееся слабое возбуждение. Сам начинает толкаться в руку. После пяти примерных минут попыток у него так и не встает. Коннор не обращая внимание на время (на самом деле все же отмечая в системе заметок этот случай), продолжает сжимать член и дрочить Хэнку.       Хэнк чувствует прогретый, нежный скин, но ощущения приятного отключены. Он лишь знает, что должно быть приятно. Желудок сводит спазмами. Он отстранённо думает, что не пил пару дней, с чего вдруг такая боль? Старается уйти от мыслей, прикрывает глаза, пытается отдаться ощущениям, но к коротким спазмам приплетается тягучая, замедленная пульсация в затылке. Она отрезвляет его и он вдруг осматривает Коннора. Не человек. Просто сложный инструмент.       – Малец… Давай это отложим? – больше утверждая, чем спрашивая, говорит Хэнк, проводя рукой по задней части шеи Коннора. Приятно. Тепло. Как можно поверить, что у него не бьется сердечная мышца?       – Хэнк, пожалуйста… – просит Коннор, отпускает руку от хэнковского предплечья, отодвигается и сползает из-под одеяла сразу на пол.       Постель, нагретая самим Хэнком и Коннором, как планета без атмосферы, сменялась то теплыми местами, то холодными барханами простыни и одеяла, где никто не лежал и не прикасался теплой плотью тела. От холода Хэнк чувствует как мурашки ползут вверх по всему телу и чуть вздрагивает от пробравшей его прохлады. Коннор уже сидит на чуть раздвинутых коленях с ожидающим выражением лица. Хэнк привычно откидывает одеяло и ставит крепкие ноги на пол по сторонам от Коннора. Парень не раздумывая наклоняется по выверенной оси внутрь хэнковых бедер. Хэнк видит все будто в замедленной съемке, хотя он понимает, что это все уже произошло, просто его сознание прокручивает это вновь и раскладывает на замедленные моменты. Коннор, конечно же, сосет старательно. Помогает себе руками. Берет глубоко, языком смазывая ствол синтетической слюной. Но у Хэнка не встает ни от такой картины, ни от божественной техники Коннора.       – Коннор… – тихо произносит Хэнк.       Коннор урчит, будто пытаясь что-то сказать с членом во рту, но Хэнк понимает, что тот просто показывает ему, что сейчас он занят.       Хэнк тяжелой рукой трет переносицу и откидывает с лица волосы назад. Набирает в легкие воздух, чтобы сказать:       – Не получается, ты же видишь. Не выходит.       Мужчина не хочет говорить прямо, что у него проблемы. Не то, чтобы это было так уж и стыдно в его-то возрасте, но молодой, подтянутый андроид перед ним сосет так, что мужчины за это платили бы огромные деньги в «Эдеме», а у него не стоит на этого красавца последней модели руки Киберлайф. Неприятно, определенно. Но куда ж деться? Коннор тоже это все видит.       Он роняет руку на бедро, раздвигая ноги шире. Темная макушка Коннора ходит между ними туда-сюда. Хэнк видит как мальчишка отчаянно насаживается ртом на член. Пару секунд он наблюдает, потом сдвигается ближе к краю кровати и своей ладонью почти полностью накрывает затылок парня. Прослеживает амплитуду старательности Коннора. Несколько секунд ничего не делает, потом начинает надавливать сильнее на голову с каждым наклоном Коннора вперед. Коннор подстраивается. Берет еще глубже. Хэнк не дает ему отклониться назад. Коннор давится. Хэнк чувствует вибрацию в горле Коннора. Чувствует язык, что не может сглотнуть, глотку, что сокращается. Лицо андроида морщится. Он закашливается, не имея возможности отодвинуться. Программа, думает Хэнк. Коннор не может так легко подавится членом, ему не надо глотать и дышать. Все симуляция. Но это не отталкивает Хэнка. Он расслабляет руку, и Коннор, словно ничего не случилось, всасывает свои щеки внутрь, увеличивая давление внутри рта и отодвигается, продолжая сосать. Хэнк еще раз насаживает его на член так, что Коннор носом вжимается в паховую область и еще раз давится. Будь он человеком, он бы не смог дышать. Ему было бы некомфортно и возможно даже больно. Будь он человеком. А он им не был.       Коннор не человек. Машина с серийном номером.       Андроид морщится. Хэнк расслабляется руку и Коннор выпускает с характером порнушным хлюпом член Хэнка из теплого рта. Несколько мелких капель слюны капают с конца. Губы и подбородок андроида блестят. Программа точно копирует поведение с анализа порнографических сайтов и статистики просмотров, лениво вспоминает мужчина.       – Хэнк?       – Прекращай.       – Но…       – Все, давай.       Хэнк проводит рукой по стволу, собирая слюну и давая ей стечь с пальцев и с конца члена на пол. Он стряхивает руку и обтирает ее об ногу. Он не смотрит на сидящего Коннора. Он закидывает ноги на кровать и чуть двигается в сторону своей части постели.       Диод Коннора в ночи окрашивает его смущенное и грустное лицо в грязно-кровавый. Коннор опускает взгляд на пол между своих ног. Выключает программу по сексуальному взаимодействию и принудительно завершает отклик тела на возбуждающие факторы партнера. Возбуждение стекает куда-то вниз, как густая, гелеобразная жидкость, проходит по внутреннему контуру тела и растворяется.       Он знает, что им надо поговорить, но видит как отчаянно Андерсон избегает определенности.       Протокол психологической поддержки имеет четкие инструкции. Но Коннор ссутуливается среди беспорядка вещей на холодном полу спальни. И пополняет интерьер собой, уходя в стазис.       

***

      Хэнк находит его в 5:52 утра обнаженного, опустившегося грудным остовом на колени среди своих вещей.       – Эй, Коннор?       Диод, спокойно мерцающий голубым неоном в височной части, начинает мигать интенсивнее. Коннор шевелит пальцами на пробу и тяжело поднимается, выпрямляя до идеальности позвоночник.       – Зачем ты тут спал? – риторически спрашивает Хэнк. Он все еще старается не смотреть на него. Натягивает на себя белье, спортивные штаны, ищет футболку на полу, а потом плюнув, идет без нее готовить кофе.       Коннор собирает системой по деталям свое «Я», которое он будто растерял за эту ночь в стазисе. Бессилие, почти физическое, накатывает на него. Словно ему сократили физическую выносливость на поддержание своего самосознания. Он чувствует себя разобранным, словно ему вскрыли корпус, как когда он проходит техобслуживание в Киберлайф. Но даже там он не чувствует себя выпотрошенным и пустым. Он на всякий случай запускает систему анализа внутренних деталей. Она почти сразу же сообщает ему об удовлетворительном состоянии внутренностей. Он еще дает себе пару секунд передышки и поднимается на ноги.       Из щели на серых шторах спальни льет белесый свет, рассеиваясь в ближайших двух метрах, смешиваясь с серостью комнаты, изнемогая в островках разбросанных вещей. Коннор редко убирался у Хэнка дома. Хотя ему хотелось. Протоколы про влияние чистоты жилища и подавленного состояния вторили его желаниям быть полезным для Хэнка, но он старался ничего не менять в жизни Хэнка. Коннор боялся. Боялся, что если начнет менять рутину и привычный образ жизни лейтенанта, то тот найдет это неудобным и надоедливым. Коннор старался быть невидимкой в этом плане. Чем меньше заметно его присутствие в личной жизни Хэнка, тем больше шанс, что он позволит ему быть рядом в качестве «больше-чем-напарники» чуточку дольше.       Коннор находит свои вещи на кресле, одевается и пару секунд мнется у выхода из спальни.       

***

      Хэнка иногда заносит. Но признается в этом он только себе.       Ему не хочется грузить утро подбором слов об этой ночи.       Детройт прячется сегодня за вязким алебастровым туманом. Утренний свет окутывает кухню блеклой голубоватой дымкой.       Хэнк пялится на пар от кружки кофе на кухонной гарнитуре и пытается вытянуть себя из трясины мыслей. Он включает новостной канал на фон и пытается поймать смысл сегодняшних событий. Кружка обжигает костяшки, но он упорно не меняет положения, а просто ждет, когда кофе остынет. Ему бы вообще поймать смысл событий в своей жизни, думается ему, и он раздражается еще больше от того, что он не может сосредоточиться на этой новостной передаче и отделаться от мыслей.       Коннор выходит в зал, и Хэнк понимает, что боялся этой минуты.       Почему он просто не мог куда-нибудь тихо уйти и оставить его в покое сегодня утром? Раздражение превращается в ядовитую озлобленность, царапает внутренности и жжется.       Коннор стоит несколько секунд возле двери спальни. Пытается вычислить по неподходящим для этого параметрам настроение Хэнка. Процессоры сбоят. Он ловит среди ошибок вычислительных программ, почти интуитивно, ощущение, что Хэнк не в настроении общаться с ним.       – Доброе утро, лейтенант. Сегодня обещают похолодание, я бы рекомендовал вам надеть теплую кофту.       Хэнк смотрит на него вскользь.       – Ага, – бросает он и пытается сосредоточиться на программе, надеясь, что Коннор отстанет от него и куда-то денется.       Диод начинает сразу же мигать желтым. Коннор все еще ловит уведомления об ошибках в алгоритмах эмоциональной адаптации. Уровень его стресса подпрыгивает до 63 процентов. Он пытается найти определение тому, что сейчас чувствует.       «Бессилие», наконец находит он.       – Я пойду в Департамент пораньше. Сегодня много дел, – находит отговорку Коннор. Отговорку для Хэнка, конечно же.       – Давай, малец. Удачи, – салютует кружкой Хэнк, не отрывая взгляда от телевизора. Благодарит всех существующих богов за хотя бы такую тактичность Коннора.       Коннор ждет ровно 2,5 секунды.       Ничего.       Коннор помято, почти неуклюже, – от страха произвести на свет хоть один лишний звук и побеспокоить – выходит. Теперь их сепарирует целая баррикада стен и одна дверь хэнковского дома.       Коннор чувствует инертную тягу, что просто должен продолжать пытаться пытаться пытаться       11010000 10111111 11010001 10001000 11010000 10111010 11010000 10110000 11010000 10111010 11010000 10111001 11010000 10111001 11010001 10000001       К чему-нибудь это приведёт. Да, ведь? Он не хочет спрашивать анализа у программы. Он старается отпустить алгоритмы, размотаться из них, стереться. Добраться до того, что внутри. Живо или должно быть живо. А может когда-нибудь будет. Обязательно будет.       Его связь с Хэнком не вызывает каких-то критических сбоев. Просто иногда подвисают программы, а алгоритмы сбиваются, перехватывает тириумный насос и моторика пальцев исходит расплескивающей дрожью. Это не так страшно, как эта уже закрытая за ним дверь.       Нули и единицы стройно выстраиваются в привычный ему ряд, складываются в плетение бисера, растягиваются цепочкой его теперь обязательного каждодневного повтора.       «Пытаться».       Хэнк в это время пялится в разноцветный экран, но не видит, лишь чувствует только кислую вину, расползающуюся аморфным состоянием и желанием огреть себя. Господи, ну почему Коннор не может плюнуть на него и уйти? Не однолюб же он, в самом деле? У Хэнка под лоскутами кожи на мышцах и костях выгравировано «одиночка и мудак». Зачем этот цепной пес лезет и ластится, пытается размотать эти уже прикипевшие кровью и сукровицей шматки, вылизать до белесости с костей цизелированный штрихкод непригодности для жизни?       Андерсон не знает. И знать, возможно, даже не хочет. Сам себя уговаривает, что ему это и не надо знать.       С грузом опустошения и вины, что сжимает и подминает плечи, он идет за теплой кофтой.       

***

      Хэнк сидит в одиночестве на кухне. Хорошо, что Коннора нет рядом.       Или плохо.       Хэнк глотает уже опостылевшее отчаяние, смешанное с виски.       Избавит ли его Коннор от этого?       Хэнк не хочет уточнять сам для себя, что такое «это», от чего его надо избавлять. Он просто собирает все свое отвратительное в емкое «это». Ему достаточно.       Сможет ли?       А что получит взамен его машинный… Хэнк сразу же сбрасывает эту мысль, потому что прилагательное подразумевает существительное, которое в свою очередь будет нести груз определения их взаимоотношений. А Андерсону это меньше всего надо. Он просто трахает юнца. Вот и все. Ему это чести не делает. Это делает его только еще более жалким. Эту мысль он тоже сразу сбрасывает и пытается думать о чем-то другом, но снова попадается на крючок вязкостных, липких мыслей. Он трахает парня. И это даже не человек. Додумался на старости лет. Более жалким его уже ничто не сделает.       «А что получит Коннор?» – спрашивает все же мысленно у неизвестности Хэнк, с нажимом массируя переносицу.       Какая ему выгода от всего этого? Андерсон не был таким уж незаменимым. Любовник из него дерьмовый. Любой пацан с задворков трахал бы Коннора лучше, чем Хэнк. На свидания и прочую чушь они не ходили. Коннор мужчина. И машина. И все это одновременно. По мнению Хэнка, это снимало с него всю эту дурацкую ответственность: не нужно ухаживать, говорить красивые слова, искать подход. Можно просто брать. Но почему-то каждый раз, в самый последний момент, когда он проникал в эту иллюзию, его настигало с опозданием жгучее, постыдное желание не просто трахнуть, а сделать это качественно и хорошо. Так, чтобы эта продвинутая машина хоть на секунду забыла все свои алгоритмы, поймала сбои в системе и почувствовала.       Их больше ничего и не связывало. Работа и бездушный секс. В Конноре еще не было души (а будет ли?), в Хэнке – уже. Осознание бьет Хэнка под дых. Он мрачно всматривается в дно стакана, пытаясь утонуть мыслями в жидкости.       «Сможет ли?»       Андерсон возвращается к вопросу и ему становится мерзко от себя.       Он умеет только брать, забирать и отбирать. Хэнк бы и рад что-то отдать, да только что с него взять? Способность что-то давать он растерял где-то между трупами, смертью сына и развалом семьи. Он лишь символ гротескного упадка уходящего поколения, которое не смогло так тесно ужиться рядом с живыми технологиями и оптимистично смотреть вперед.       Коннор не получает от Хэнка ничего, что можно было бы считывать – и по социальным меркам между людьми, и стандартами и протоколами машины – как положительные взаимодействия, генерирующие позитивные аффекты.       Коннор не получает от Хэнка нежности, принятия, понимания.       Коннор не получает любви.       Хэнк смотрит на фотографию Коула с теперь уже вечной улыбкой. А потом на свой телефон, где открыта единственная случайная, чуть смазанная, фотография Коннора на задании. Коннор на фото выглядит сосредоточенным. Даже в смазанных пикселях видно, как он озадаченно сводит брови к переносице.       – Сможет ли? – Издевательски-иронично повторяет Хэнк уже вслух пустоте кухни, смещая вопрос на себя.       Смотрит на пистолет.       Хэнк точно знает, что сможет.       Он откидывается на спинку стула, смотрит на обе фотографии еще пару минут и прикладывает холодный металл оружия к виску.       В Детройте этой ночью выпадает первый снег.       Рано утром Коннор получает уведомление о смерти лейтенанта Хэнка Андерсона.