Сквозь дым и свет

Эта летняя ночь была невыносимо душной. Несмотря на то, что время было давно не детское, на улице все еще было до одури жарко, отчего в клубешнике, в котором я работаю, стало находиться еще более противно. Чувствовался запах пота, сигарет и алкоголя. Хотелось выйти на улицу и вдохнуть свежего воздуха, но до перерыва еще далеко. Сегодня пятница, и людям этот факт служит поводом оторваться в дешевом, ободранном клубе. Я работаю тут барменом и, блять, как же я ненавижу это место. Если бы мне не нужны были деньги, я бы давно съебался отсюда куда подальше. Но, пока я не найду более перспективную работу, чтобы оплачивать аренду за свою маленькую однушку, придется терпеть и подавлять рвотные позывы от ужасного запаха и видов сосущихся парочек. От моих глубоких размышлений меня отрывает подозрительно бодрый, для одиннадцати часов вечера, голос диджея. И как ему удается оставаться в хорошем настроении, находясь в этом гадюшнике? — Слышь, Владик, сегодня опять фрик какой-то выступать будет, — от этого «Владика» меня коробит. Я морщусь и прекращаю натирать и без того чистый стакан. — И? — тяну я, не понимая, что от меня требуется. Леха закатывает глаза и цокает языком, будто я - тупой идиот, который нихуя в этой жизни не понимает. — Ну, Коневский, не тупи, — создается ощущение, будто я снова на уроке физики в школе. Примерно с того времени я и не слышал, чтобы ко мне обращались по фамилии, еще и таким тоном. — Поуслужливее будь. Улыбку натяни, накати чего-нибудь, не знаю, чтобы энергичнее быть. А то сидишь с кислой моськой, клиентов распугиваешь. Подавляю желание закатить глаза и натягиваю улыбку. Кривую, явно сильно заметно фальшивую. Просто чтобы отъебался. Просто чтобы не заебывал больше с этой «кислой моськой». Лешка улыбается, тычит мне в ебало «лайком» и уходит куда-то вглубь. Он тоже всегда отрывается, как в последний раз. Не знаю, как не устает. Какой-то сверхчеловек. Следующие полчаса я обслуживаю клиентов. Разливаю по пол-литровым стаканам дешевое пиво, кручу-верчу шейкером, выслушиваю какого-то мужика, которому «изменила его шмара, вот она шлюха, как он с ней вообще встречался». Едва подавляю замученный вздох, как дверь в клуб открывается и на пороге появляется он. Тот, кто в мои подростковые годы вытащил меня из дерьма. А потом сам же и закопал все мои надежды на какое-то счастье. Слава Вишневский. Бывший одноклассник. Или просто бывший, тут как посмотреть. Я не верю в бога, но тогда я верил, что он - мой спаситель. Тот, кого я когда-то любил. Единственный, кто в этой ебучей жизни был лучиком света, который погас так же неожиданно, как и засветился. Чувствую, что начинаю нервничать. Пальцы немного подрагивают, дыхание само по себе учащается. Сука, как же я его ненавижу. Едва сдерживаю себя от того, чтобы не выйти и разбить его улыбающееся ебало. Ебало, которое совсем не изменилось за эти три года. Ебало, которое когда-то мне так сильно нравилось. Чтобы как-то абстрагироваться, начинаю натирать стаканы, которые один хуй через пять минут замарают липкими коктейлями. Похуй. Главное занять руки. Минут через десять он выходит на сцену. Стоит в самом центре. Через плечо перекинут ремешок от электрогитары, перед лицом микрофон, на губах играет радостная улыбка. Лишь по слегка дрожащим пальцам можно понять, что нервничает мальчишка. Прокашливается, проверяет исправность микрофона и начинает говорить. — Всем привет! — разнесся по помещению его голос, прорезаясь сквозь гул толпы. Голос, который я так давно не слышал. Голос, который я ненавижу. — Готовы сегодня пошуметь? Зал разрывается громким визгом и свистом. Я ненавижу каждый вечер, когда приезжают какие-то обосранные музыканты. Я вообще ненавижу каждый вечер в этом месте. — Все мои песни авторские и пока их нельзя нигде послушать, кроме как здесь, так что наслаждайтесь! Я просто стою за своей барной стойкой и наблюдаю за всем этим. Слушаю его приятный вокал. Когда-то он пел так только для меня. Когда-то, когда не сегодня. И не вчера. И вообще очень давно. Яркий, громкий и такой... не от мира сего. Яркий, громкий и слишком родной. Ненавижу, но так и хочется подойти, заговорить, коснуться... Трясу головой, понимая, что мысли явно несутся не в то русло, и стараюсь забить, принимая заказы у не особо заинтересованных в этой движухе посетителей. Заканчивается это все через долгие, мучительные двадцать минут. Помахав публике, он уходит со сцены, и звук его авторской музыки сменяется обычной клубной. Я продолжаю принимать заказы и в перерывах между ними жалею свою гудящую голову. Устал до ломоты в теле, а до конца смены ещё час. Потом меня сменят и я со спокойной душой поеду домой спать. Сижу с закрытыми глазами и слышу, что к стойке кто-то подходит. Открываю глаза, встаю и вижу его. Сжимаю челюсти до боли. Впиваюсь ногтями в ладони, продавливая кожу чуть ли не до крови. А он смотрит на меня так, будто ничего и не было никогда. Будто он не растоптал меня в одиннадцатом классе. — Привет, Влад, — и улыбается, сука. — Не думал, что ты барменом подрабатывать будешь. — А я, блять, не думал, что ты снова в моей жизни появишься, — цежу сквозь зубы. Слава о стойку опирается, волосы липнут ко лбу, пот блестит на коже, но выглядит он, сука, все так же хорошо. Весь клуб орет, шумит, но я будто не слышу этого всего, когда он смотрит на меня своими ебанутыми голубыми глазами, полными наглости. — Ну че, налей мне что-нибудь, бармен, — говорит, растягивая слова. Будто издевается. — Ты ж не отравишь меня? — Ага, мечтаю, — усмехаюсь невесело. Открываю бутылку джина и начинаю делать ему гибсон. — Было бы это законно, ты бы тут уже с пеной у рта валялся. Он ржет, гитару оставляет на полу и садится на высокий барный стул. Хочется разбить эту улыбку кулаком. Или слизать. — Все такой же злюка. Узнаю своего Владика. А я думал, ты повеселел за это время. Я ставлю перед ним стакан, не глядя. — Пей и проваливай. Но Слава, конечно, не уходит. Берет стакан и смотрит на меня сквозь стекло. — Ты скучал, — бросает так просто и уверенно, будто говорит факт. Я смотрю на него зло, борюсь с желанием разбить бутылку о его светлую башку. Жаль потом будет пол-зарплаты срезать за эту дорогую хуйню. — Ты охуел, — не спрашиваю - ставлю перед фактом. — Схуяли я должен скучать? А он улыбается уголком губ, делает глоток и только потом говорит. — Потому что я знаю тебя. Всегда делаешь вид, что тебе похуй, хотя внутри на самом деле все горит. Я это запомнил. — Да пошел ты нахуй, — рявкаю громче, чем хотелось бы. Пара человек возле стойки оборачиваются на нас. Он лишь смеется, наклоняется ближе так, чтобы я почувствовал запах его пота и дешевого парфюма. Этот запах я узнаю из тысячи. Даже это не меняется. — Вот и славно. Значит, ты все еще мой злой Владик. Я сжимаю кулаки так, что костяшки белеют. Я в бешенстве. Я отворачиваюсь, ничего не отвечая. Делаю вид, что занят заказами. На самом деле руки трясутся то ли от ярости, то ли еще от чего, поэтому чуть не проливаю текилу на стойку. Слышу смешок за спиной и делаю медленный вдох. — Ты всегда был рукожопым, — долетает до моих ушей. Смотрю на него через плечо и почти рычу. — Иди в пизду. — Ага, знакомое место. Не раз там побывал. Я чувствую, как внутри все закипает. Оборачиваюсь, подаю пиво клиенту, который тут же уходит, и смотрю на него. — Че ты сюда приперся вообще? Город большой, клубов дохуя. Он пожимает плечами, медленно пьет свой коктейль. — Играть. Для людей. И для тебя, может. Я замираю. Он сказал это так легко, будто ничего и не значат эти слова, но смотрит осознанно. Глаза светятся, и в них я вижу родную искру. — Не строй из себя рок-звезду. — А ты не строй из себя того, кому на все похуй. Потому что это не так. И все ведь знает, сука. Знает, что я все еще не отпустил. Знает, что скучаю. Дальше я не выдерживаю. Все это давит. Шум, ебучие голубые глаза и сладкий голос. Беру тряпку, вытираю то, что накапал, и швыряю ее на стойку. Поворачиваюсь к коллеге и говорю ему: — Дальше сам. Я пойду покурю. Снимаю фартук, швыряю его на свой стул, обхожу бар и ныряю в толпу. Протискиваясь сквозь тела, чувствую, как тело вибрирует от басов музыки и чужих голосов. Хочется просто исчезнуть, выйти на улицу, вдохнуть хоть глоток свежего воздуха. — Влад! — раздается за спиной. Ну конечно. Конечно, Слава пойдет за мной. Как же он оставит меня одного, ага. — Ты че, блять, теперь преследовать меня будешь?! — рявкаю, пытаясь перекричать музыку. Отталкиваю какого-то пьяного чела, который врезается в меня. Слава нагоняет, ухмыляется. — Ну а куда ты денешься, Владик? Не спрячешься. — Мне плевать, где ты играешь и что пиздишь, ясно?! — почти ору, но в шуме толпы и в музыке мой крик просто тонет. — Ты бесишься. Значит, тебе не плевать, — он не уходит. Стоит напротив и глаза его светятся так, словно эта сцена снова его. Я сжимаю кулаки. — Ты хочешь в ебало получить? Слава подходит ближе. Так, что наши лица оказываются в непозволительной близости. Говорит тихо, но таким тоном, что пробирает до костей. — Ты бы уже сделал, если б правда хотел. Я задыхаюсь. Руки чешутся, но вместо того, чтобы ударить, я хватаю его за запястье и тащу в темный угол, под лестницу, где менее шумно и народа нет. — Нахуя ты вернулся? Зачем ты вообще снова здесь? — выплевываю ему в лицо. Он улыбается, но уже без бравады. Говорит почти серьезно. — Потому что без тебя, Влад, у меня нихуя не выходит. Я хватаю его за грудки и прижимаю к стене. Сжимаю ткань футболки до ее хруста, шиплю в лицо: — Ты, блять, издеваешься? Думаешь, скажешь пару слов, и я сразу растаю? — Я не думаю, Владик, — он не отводит взгляда. — Я знаю. Сука. Как же я хочу сейчас зарядить ему в челюсть. Чтобы эта самодовольная мина слетела. Я уже поднимаю руку, сжимаю ее в кулак и собираюсь ударить. А он даже не дергается. Стоит расслабленно, смотрит на меня спокойно. Ждет. И в этот момент меня будто выворачивает. Вместо удара я лишь сильнее жму его к стене и впечатываю его рот губами. Грубо, со злостью, почти до боли. Он лишь смеется в поцелуй, хватает меня за шею, тянет ближе. Его зубы цепляют мои губы, дыхание горячее, сбитое, и тут я понимаю - все, пиздец. Назад дороги нет. Где-то там орет музыка, скачет толпа, а мы в этом темном углу сцепились так, будто хотим друг-друга сожрать. Так, будто никого вокруг вовсе нет. Отрываюсь первым, тяжело дыша. — Ненавижу тебя, — выдыхаю ему в лицо. Он облизывает губы, стирая кровь от моей злости, и ухмыляется. — А я тебя люблю, Владик. Все еще. А когда говорил всякую хуйню всем подряд, не думал о том, что любит. Я почувствовал, как меня снова берет раздражение. Хотелось вырубить этого придурка, но я лишь глубоко вдыхаю и отталкиваю его. Говорю спокойно, но твердо: — Убирайся. У меня работа. Он на меня смотрит, как на маленькую проблему, но делает шаг назад. Вытер губы тыльной стороной ладони, посмотрел на меня прямо, без шуток. — Пойдем отсюда, — сказал он тихо. Я хотел возразить. Хотел сказать, что нельзя, что я на работе, что потом будут говорить, что бармен трахает музыкантов в подсобке, но все это звучало глупо на фоне того, как его пальцы все еще дрожали от недавней близости. Вместо слов я взял его за руку и потянул за собой через служебный коридор. За дверью в склад было темно и пахло сыростью и старьем. Я щелкаю по стене, и помещение заливает тусклый желтый свет, который один хуй оставляет комнату в полумраке, но ничего лучше сейчас не будет. Слава облокотился о металлическую полку и посмотрел на меня так, будто ждет, что я сейчас просто все разнесу и уйду нахуй. — Ты охуел, — снова ставлю перед фактом. — Но, блять, почему я просто не могу уйти от тебя? Он лишь ухмыляется и делает шаг ближе. Его лицо было в полумраке, но я видел, как бьется пульс на его шее, как блестит пот на лбу. Руки его нашли мою талию и сжали - не грубо, но настойчиво. — Потому что ты трус, — сказал он. — И потому что я хочу. Эти два слова были как приговор. Я зарычал, стиснул зубы и повел его к стене. Грубо, резко, без ласк: сорвал с него футболку, чувствуя, как он дрожит под моими пальцами. Он не сопротивлялся, только смотрел на меня с той самой ухмылкой, которая всегда выводила меня из равновесия. Я не думал. Делал. Мои пальцы прошлись по его шее, ключицам, затем - по груди. В ответ он стонал. Тихо, почти неслышно. Руки его уперлись в мои бедра, кадык дергался от тяжелых глотков. Мы оба были в этом темном окошке реальности - стены, запахи, шум клуба где-то сверху, и он. Я прижал его к себе, губы снова нашли его губы. На этот раз без драм - с жаждой. Жестко, но с таким уродливым согласием, которое никогда не давалось мне легко. Он выгибался, постанывал, пытался податься мне навстречу, губы жадно ловили мои, и я подавался навстречу каждому движению. Руки его залезли под мою футболку, прошлись по мышцам спины, по пояснице. В низу живота все напрягалось и горело от его ласк. — Тише, — я заглушил его очередной стон. И когда он успел стать таким звучным? — Кто-нибудь зайдет. — Мне похуй, — выдохнул он. И вот тут в голову дало по-другому: от его наглости, от того, как легко он рушил мои правила. Спала еще одна преграда - его штаны, пуговицу с которых я, наверное, нещадно сорвал. Он и сглотнуть не успел, как моя рука оказалась внутри. Из него рывком вырвался стон, когда я сжал его и грубо задвигал рукой. В голове что-то щелкнуло. Вспомнилось то время.

***

Одиннадцатый класс. Май. Подготовка к экзаменам идет своим чередом. Кто-то бухает в подъездах, кто-то отрывается, понимая, что это их последний год в школе, а мы просто думаем, как бы сдать экзамены и построить нормальное будущее. Мы сидим за гаражами, что находятся сзади школы. Там обычно никто не шарился. Я - всегда с сигаретой, он - всегда с гитарой. Тогда мы были... блять, ближе, чем братья. Я ненавидел всех вокруг. Всех, кроме него. Он был для меня светом. — Владик, — сказал он как-то однажды. — А давай свалим после выпускного? Куда-нибудь далеко. Вдвоем. Поступим и построим свою жизнь. А мне тогда так радостно было. Будто кто-то впервые сказал мне: «Ты нужен. У тебя есть будущее». Потом мы пошли к нему домой. Я часто зависал у него, потому что дома находиться было до блевочки противно. Его мать спала. Он достал из стеллажа в ее комнате бутылку какого-то коньяка и налил нам. Мы смеялись над чем-то, он обнял меня, мы переглянулись. И все вышло... быстро, неловко, но реально. Первый раз. Наутро он ушел. Быстро. Без слов. Просто исчез. Через неделю я услышал от одноклассников, что он где-то среди девок трепался: «Да, Коневский за мной бегает, как собака. Все влюблен в меня. Жалкий, блять». И я тогда понял: все. Хуже предательства и быть не может. Я ненавидел его. Я клялся себе, что если еще раз встречу - вырву сердце и брошу под ноги.

***

И вот сейчас он рядом. Стонет, смотрит на меня мутными глазами, сжимает мои волосы, выгибается. Дрожит от удовольствия. Я когда-то дрожал так же. И в наш первый раз от удовольствия, и когда он предал меня. От стыда, разочарования и злости. Довожу его до пика, вытираю руку о его трусы и вытаскиваю ее. Он тяжело дышит, прижимается затылком к холодной стене, едва держится на ногах. А у меня все упало. Как возбудился, так и успокоился от флешбеков. Я делаю шаг назад, сжимаю руки в кулаки и шепчу: — Ты думаешь, я забыл? А он, кажется, понимает, о чем я, но все равно улыбается. — Я думал, ты простишь, — говорит тихо. Простить. Ага, щас. Теперь я уже не сдерживаю слов. Просто вываливаю все, что хранилось у меня внутри все эти годы. — Простить? — спрашиваю я сначала тихо, почти неверяще. А потом говорю уже громче. — Ты знаешь, что ты сделал?! Ты втерся ко мне в доверие, вытащил меня из дерьма, трахнул, сказал, что все у нас будет, а потом свалил, блять, как сука! Ты исчез, как будто у нас никогда ничего и не было. А потом ходил по школе и ржал в компании девок, будто это все шутка! Ты сделал из меня клоуна, Слава. Я сидел и слушал, как все ржут надо мной: «Ха-ха, ебать, Владик-собачка, бегает за Вишневским, вот педик. Не зря его батя пиздит». Я слушал это каждый день. Слышал твой смех и гнил изнутри. Я сжимаю кулаки до боли, ногти впиваются в ладони, оставляя следы-полумесяцы. — Я думал, умру от того, что ты так со мной. Я думал, я никому не нужен. Ты был тем, кто должен был знать о том, что так будет. А ты просто обсмеял меня. И знаешь, что я делал с собой после выпускного? Знаешь, как мне было хуево? Я весь в полосах, Слав. Я обещал тебе, что больше не буду, но не видел смысла выполнять обещания, которые давал тем, кто растоптал меня. Он молчит. Глаза его блестят. Я вижу, что не ожидал такого от меня. Или, может, ожидал, но не мог принять. — И знаешь, я ведь пытался быть сильным. Я работал ночами, чтобы не думать ни о чем, я пил, чтобы не слышать твой смех в голове. И знаешь что? Когда я впервые увидел ту хуйню в интернете, где ты с той девкой, целуешь ее и обниаешь, у меня сорвало крышу. Я стоял на балконе и думал, что, может, лучше сдохнуть, чтобы никто не видел, как мне больно. Ты был рядом, а потом свалил. Оставил меня в самый трудный период, еще и поступил, как последняя мразь. Подумал о себе, как всегда. Он сделал шаг вперед, будто пытаясь потушить мой пожар. — Влад... я— — Не «я»! — рявкаю на него. — Не надо мне твоего «я». Все время «я, я, я». Мне уже похуй, почему ты уехал. Похуй. Мне просто интересно, почему ты не сказал мне нихуя. Почему ты ушел, еще и таким хуевым образом - тихо, самодовольно, будто я был грязью на твоей подошве. Слава вдруг отводит взгляд. Я вижу, что ему стыдно. Вижу, что жалеет. — Я... я просто не знал, как с этим справляться. Я не знал, как отреагируют другие. Я боялся, ладно? Мне было страшно. Слова из его рта валятся с запинками, но в них слышна правда. Правда, которая нихуя не помогает. Которая не служит оправданием тому, что я сидел в классе и слушал, как надо мной ржут. Которая не стирает воспоминания о том, как я впервые порезал себя, думая, что одна боль заглушит другую. — И ты думаешь, что «боялся» - это оправдание? — шиплю. — Ты выставил меня посмешищем, Слав. Ты сделал мою любовь предметом для насмешек. Ты использовал меня. Использовал ведь? Просто скажи, что да. Он на мгновение замолкает, потом кивает. Понимает, что смысла врать уже нет. Я лишь горько усмехаюсь. Знал правду, но ее подтверждение как пощёчина. — Отлично. Спасибо, что хоть не пиздишь, как обычно. — Но... — он снова подает голос. — Но я все равно жалею. Я правда... ты правда мне нравился. И сейчас нравишься. Я хочу, чтобы ты понял, что я изменился. Я хочу, чтобы ты меня простил. — Тогда сделай для этого хоть что-то, — я поднимаю с пола его футболку и пихаю ему в руки. — А не заваливайся ко мне на работу и соблазняй меня. Сделай что-то, чтобы я поверил, что твои слова на этот раз не пиздежь. Я не разрешаю тебе сближаться со мной, пока не докажешь, что на этот раз все серьезно. Тот кусок меня ты все равно не вернёшь. — Я понимаю, — он натягивает свою растянутую футболку на себя. — Я готов. Я киваю. Еще не знаю, приму ли я его попытку. Но знаю одно: после этого разговора ничего не останется, как прежде. Если он станется - будем идти по осколкам. Если уйдет - я, может, смогу хоть как-то дышать. Я смотрю на его лицо и понимаю, что, возможно, что-то да и получится из этого. Готов обжечься еще раз. Не из жалости, а потому что он все еще занимает то место, где раньше был дом. И это, блять, пугает. — И не думай, что я простил, — бросаю напоследок, когда уже собираюсь уходить. — Просто пока не хочу убивать. И я не знаю, что из этого выйдет. Может, все будет хорошо. Может, он правда изменился и на этот раз он не убьет меня ещё раз. Может, я снова обожгусь. Может, на этот раз не выдержу и для меня закончится вообще все. Этих «может быть» бесконечное количество, но одно точно известно: все не будет, как прежде.