Создай

      Быть на войне — это одно дело. Вспоминать про неё — совершенно другое. Когда Жан убивал титанов и даже людей, он почему-то почти не удосуживался думать об этом. Сейчас же, когда все угрозы исчезли, а им еще предстояло каким-то образом собрать воедино разорванный в клочья мир, прошлое казалось даже более страшным. Жан ворочился, мучился и не мог заснуть, вспоминая о том, что совсем недавно по земле ходили гиганты, сожравшие заживо многих из тех, кого он знал. Марко тоже. Кирштейн понятия не имел, что делать с тем фактом, что он сейчас сотрудничает с тем, кто отдал на смерть самого доброго, чистого и светлого человека в его жизни. Вместе с Марко в Жане, пожалуй, умерла любовь. Это теперь казалось чем-то вроде злой шутки — Бодт будто специально приучил его чувствовать и сострадать, а потом бросил в самый нужный момент. Кирштейн все еще злился на него. Иногда даже больше, чем на Райнера. Райнер… Райнер дышит с ним одним воздухом и спит с ним в одной палатке в лагере, в котором герои-элдийцы жили, помогая восстанавливать остатки цивилизации. Райнер, в понимании Жана был способный причинять только разрушения, создавал что-то вместе с ними, будто цепляясь за возможность хоть как-то исправить то, что он успел натворить за всю свою жизнь. Кирштейн только фыркал и находил его попытки жалкими, но его рука почему-то всё еще помнила, как крепко он держал Брауна в день конца света. Тогда ему казалось, что, отпустив, он потеряет самого себя. Чертов Марко. Он не был рядом, но и не хотел умирать до конца, преследовал Жана и не давал уйти и ему. Каждый раз веснушчатое лицо появлялось где-то за его спиной и строго шептало ему что-то о том, как следует поступить. Кирштейн понятия не имел, почему слушался его, но это удерживало его от падения в какую-то яму. Будто боялся расстроить мертвеца. Выбрал бы уже сторону, глупый, жестокий призрак… — На небо засмотрелся? — из размышлений Жана вырывает грубый, но дружелюбный голос Райнера. Под ногами хлюпает измоченная росой трава, а где-то на горизонте уже занимается закат. В одном из немногих мест, куда не добрался Эрен, облака действительно были чудесны. Может, только потому, что они и правда просто были, как и деревья, кустарники, высокие растения и назойливо чирикающие птицы. Жан иногда даже думал, что на самом деле они все просто умерли и оказались в раю, в котором все равно надо искупать свои грехи. — Ну не на твою же рожу, — скрывая внезапную уязвимость под едкостью, Жан наклоняется и молча продолжает собирать хворост. Конни клялся, что кто-то из беженцев рассказал ему лучший в мире рецепт рагу, и Кирштейна прельщала перспектива раздобыть растопку для огня и плотно поужинать, даже если он знал, что выйдет, вероятно, тушеная подошва. Лучший рецепт рагу все равно был у Ханджи. — А что? — Райнер, кажется, в хорошем настроении. Его носилки уже наполнены хворостом, и он, сидя на корточках, рассматривает какой-то непонятный гриб, будто боится смотреть Жану в глаза. — Может, ты просто завидуешь, вот и пялишься, морда лошадиная. Шутка звучит неестественно. Брауну страшно шутить, но Кирштейн чувствует, что он правда хочет, и ему даже это необходимо, и смеется, пусть и слегка натянуто. — Прости, копытное, но меня весьма устраивает мое лицо. Его очень кстати дополняет моя грива, — Жан аккуратно и даже горделиво поправляет выпавшую прядь волос за ухо. Их разговор, как всегда, выходит слишком искусственным, но в этом уже есть какой-то уют. — Серьезно, Райнер? Ничего пооригинальнее за столько лет не придумал? — Черты-то у тебя не меняются, так что я просто использую до сих пор актуальное. Золотая классика, так сказать. — Ой, да ну тебя, — Жан поднимается и смотрит в небо. Темнеет быстрее, чем обычно; над ними созрела огромная черная туча. Последние золотые лучи рассвета исчезают, поглощаемые ей, и на поляне становится почти ничего не видно. Где-то гремит гром. Кирштейн невольно дергается. До сих пор помнит. — Не выйдет ничего, пожалуй, с хворостом. Ветки и так мокрые, а сейчас еще дождь пойдет. — Да ладно тебе, может, мимо пролетит, — в веселом голосе Райнера на самом деле почти нет позитива, но ему, кажется, больше ничего не остается. Может, считает, что его простят быстрее, если он будет хорошим; Жан даже не уверен, что тот и правда думает, что еще сможет стать тем же кадетом и другом, каким он был раньше. — А, нет, вот уже капает… Ливень начинается моментально, напрочь забывая о любых прелюдиях. Оба мужчины позорно ретируются под самое раскидистое дерево, но это не особо помогает — если на Райнере хотя бы есть пальто, то Жан, решивший пойти в одной рубашке, мгновенно промокает до нитки. Волосы липнут к лицу, и он со вздохом всматривается в облака. — Как думаешь, скоро пройдет? — Должен, — Райнер по привычке отвечает уверенно. Жан давно замечал, что он даже слишком заботлив. Само это слово по отношению к его врагу и просто убийце звучало странно, но это было так. После всего, через что они прошли, Кирштейну просто хотелось, чтобы о нем беспокоился и переживал хоть кто-нибудь. — Ты же только поправился после прошлой простуды. Зря плащ не взял. — Сам знаю, — ворчит Жан, искоса глядя на Брауна. Действительно, а какое ему дело именно до него? Ладно, допустим, Энни, Габи или Фалько, но он, всегда такой язвительный и бесчувственный… — Ветер дурацкий. — Так, держи, — Райнер почти без раздумий вдруг снимает с себя пальто и накидывает на острые плечи Кирштейна, игнорируя ошарашенные глаза. — Я крепкий, а тебе нужнее. Не хочу, чтобы ты мне ночью опять все уши прокашлял. Жан молчит, но плащ не возвращает, только плотнее в него кутаясь. Слабость это, наверное. Он почему-то хочет просто остаться здесь, слушая дождь рядом с этим монстром, излучающим совершенно необъяснимое тепло. Понять Жана в его грусти и одиночестве может только Райнер, и сам Кирштейн об этом прекрасно знает, но все равно приходит к нему плакаться. Правда, обычно только тогда, когда напивается и от всеобъемлющей тоски уже приучается игнорировать мысль о том, что тот и является причиной большей части его страданий; впрочем, с бутылкой все становится не таким уж и важным. А потом Жан вспоминает, что самым близким ему почему-то стал тот, кто и убил Марко. Но совсем без Райнера он задыхается и загибается, поэтому кажется, что выхода нет. Сейчас Кирштейн совершенно трезв, но это ощущение, уже въевшееся ему в кости, никуда не уходит. С монстром лучше, чем без него, но смириться с этим почти невозможно. — Откупиться пытаешься, да? — голос Жана дрожит. По лицу стекают слезы, прикрытые дождевыми каплями и оттого не такие заметные. — Нет. Знаю, что не выйдет. Райнер звучит потерянно. Перед Жаном сейчас будто бы все тот же кадет. Хороший лидер, веселый человек и хороший товарищ, и ему почти не страшно доверить ему свою спину, но он пока просто не может. Кирштейну кажется, что он предает сам себя. — Дурак… — Я знаю, Жан, — Райнер смотрит на небо и хмурится. — Прости. — Ты хоть знаешь, за что извиняешься? — А есть вещи, за которые я не должен просить прощения? — Браун криво, невесело усмехается и опускает глаза, а потом несмело переводит взгляд на Кирштейна. — Это все уже в прошлом, — Жан вдруг чувствует необходимость успокоить его. Он не знает, не врет ли он. — Я тоже делал много плохого. — Масштабы все равно несравнимые. — Ты хотя бы извиняешься, а я не могу. И не буду, как и говорил. — Тебе не нужно, — Кирштейну кажется, что Райнер говорит почти ласково. — Но мне ты почему-то дал второй шанс. — Не давал, — Жан впервые прямо смотрит ему в глаза. — Ты сам взял и даже доказал, что имеешь на него право. Спасибо. — За что?.. — Райнер смешно и глупо наклоняет голову в сторону. Кирштейн и сам, если честно, не знает. Вместо ответа он вдруг прижимается к Брауну, всем этим жестом беззвучно умоляя не задавать вопросов. Райнер даже не удивляется и обхватывает его руками, крепко, но приятно стискивая. Пока не закончится дождь, они просто будут здесь.