дороги и пути

♫ the witcher 3 — the fields of ard skellig

      Керис запрокидывает голову к небу. Свинцовое, кучерявое, оно похоже на море — та же сталь волн, только клубящихся, как дым, те же раскатистые, пышные облака, похожие на пену, облизывающую побережье. Она делает глубокий вдох — слизывает морскую соль с губ, — дышит размеренно, грузно. Воздух на Скеллиге влажный и ледяной, как родниковая вода. Его хочется пить большими глотками, после которых жжёт губы от холода и сводит пальцы. Ей почти хочется утереть себе рот, фантомное ощущение капель воды, бегущих по подбородку, щекочет кожу с каждым новым выдохом.       Для Керис этот воздух — медовый, крепкий, как эль.       Скеллиге магически красив в любое время года, но она больше всего любила раннюю весну. Когда воды ещё не до конца пробудились ото льда, а холод такой, что при подъёме в гору сводит дыхание. Когда мороз щиплет щеки, лижет своим шершавым языком её руки, но из-под талого снега уже показываются первые цветы. Белые, нежно-розовые, ярко-фиолетовые — крошечные, как россыпь драгоценных камушков, с полупрозрачными лепестками — они качаются на северном ветру и тихо поют девичьими голосами. Весна здесь сурова, она мало чем отличается от вечной зимней мерзлоты, но поленья как-то веселее трещат в очаге и хрупкие, но упорно вылезающие из-под продрогшей земли цветы радуют глаз.       Она — истинная дочь своего народа. Северянка до мозга костей.       Керис наклоняется вниз, к цветам, ласкает рукой белый лепесток, едва касаясь его кончиками пальцев. Кожа у неё грубая, мозолистая. Закалённая рукоятью тяжелого меча и ныряниями в горные озера. Пусть она дочь ярла и могла бы умываться молоком из кувшина, но то для изнеженных дворянок Нильфгаарда. Скеллигские женщины заваривают горькие травы, моются ледяной водой, плещутся в родниках, топчут белье в огромных тазах босыми ступнями, перекидывая гигантские полотна парусины сушиться на натянутые канаты. Они знают, как приготовить похлёбку из ничего, выловить свежайшую, молодую форель, и пустить нож промеж глаз. Меч для Керис — её правая рука, но помимо него у неё был острый, пытливый ум. И язык.       Белый цвет напоминает ей о её волосах, а полупрозрачный, почти шёлковый лепесток — кожу возлюбленной.       Ласточка обращалась с мечом чуть ли не лучше неё самой. Быстрая, как ветер, она кружилась вихрем — и её клинок рассекал плоть, как масло. Отточенные годами ведьмачьей школы пируэты были безукоризненны. Она тоже не купалась в молоке, но кожа её оставалась тонкой и нежной. Едва отливающей перламутром, почти светящейся в момент произнесённого заклинания — зелёная вспышка подсвечивала её худое лицо и в следующую секунду меч пронзал чужое сердце.       Может быть, это всё эльфская кровь?       Смертоносная, но лёгкая. Как будто танцующая, играющая со временем, она всегда была на шаг впереди, а её ноги были слишком лёгкими, из-за чего Геральт постоянно ворчал. “Не успеешь увернуться — и окажешься под чужим сапогом”, — повторял он. И, ох, он был прав.       Керис убедилась собственноручно.       Сбивая её с ног играючи и укладывая в душисто пахнущую горную землю. Они часами лежали так, на расстеленном плаще, и Керис сбрасывала с себя фамильный тартан, чтобы укрыть их обеих.       Она брала весом и тяжелой рукой. Перепелятница. Керис прижимала к земле сапогом, обездвиживая, как хищная птичка, впивающаяся когтями в горло мыши. Ей недоставало изящества, когда она утирала чужую кровь с щеки, но что уж тут. Нильфгаардцы быстро прозвали её Королевой Варваров и, как-никак, требовалось соответствовать. Её отца звали Морским Вепрем, едва не самим Дьяволом — Керис находила это прозвище более эффектным и менее банальным, но приходилось довольствоваться тем, что есть.       Голос Керис — звучный, громкий, как рокот среди гор. Она смеялась, и смех её гулял по коридорам Каэр Трольде, отскакивая от стен и потолка. Звонкий, он разливался во все стороны, как пенная брага, в то время как Цирилла дарила ей глухие, мелодичные смешки. Она внезапно появлялась и так же внезапно исчезала. Никогда не прощалась.       Но, возвращаясь, мурчала ей на ухо истории, пережитые в пути.       Керис любила лежать вот так, в сумраке покоев, когда Цири клала ей свою голову на грудь и говорила. Говорила долго, вдумчиво, гулко. Рассказывала о судьбах людей, повстречавшихся на пути, о том, что разломов всё больше, как и чудищ, неизвестных человеческому роду, о троллях, выселивших шахтёров из жилы, и о том, как в концы обнаглели ковирские торговцы. Цири подражала голосу тролля, у которого она пыталась выменять двимерит на камень, и получалось у неё это особенно забавно. Параллельно она пыталась уговорить беднягу не есть несчастного новиградца, повозка которого и была разграблена падкими на руду существами. Она смеялась, и смех этот перезвоном колокольчиков отзывался у Керис в груди, и в порыве нежности она сжимала Цири в объятиях до визга, целуя белую голову.       Она осыпала лицо Цириллы поцелуями — горячими, сладкими, — и та отмахивалась от рыжих, почти красных в свете свеч волос. Нежно бормотала, ладонью обхватывая щёку, украшенную шрамом.       — Ты — мёд.       — Я — хмель, — Керис прижималась лбом к её лбу. — Ты — мой мёд полевых цветов, что раскрываются перед рассветом.       Она сорвала пару белых цветков, заткнув их за пояс. Поглядела вдаль, в бесконечное сизое небо, простирающееся над морем и сливающееся с ним на горизонте. Два океана, входящие друг в друга на тонкой береговой линии, разделённые бесконечным расстоянием, невидимым глазу. Почти как они — неразделимые ни временем, ни пространством, но всё-таки слишком отдельные, чтобы быть вместе.       Керис вздохнула — как-то тяжело, — и выудила из поясной сумки флягу. Глотнула эля, крепленого, едкого. Не поморщилась. Пора возвращаться.       Быть может, Королеве не надобно чужого разрешения, чтобы находиться там, где ей хочется, но у неё были обязанности, требующие того, чтобы к ним вернулись. Цирилла могла проводить в пути недели, месяцы. Такова судьба ведьмачки — ты странствуешь, не вправе остановиться, и дорога зазывает тебя всё дальше и дальше. Краткими лунами ты обретаешь покой, зализываешь раны, совсем ненадолго — ты останавливаешься. Но лишь для того, чтобы снова двинуться в путь.       Чтобы вернуться, Цирилла должна была покидать её снова и снова.       Бремя Керис требовало от неё оставаться на месте для того, чтобы двигаться. Для того, чтобы менялась судьба её народа, для того, чтобы время не обратило её стараний вспять, она шла к этой цели слишком долго и слишком сильно любила свои земли, чтобы их покинуть. Она оставалась, чтобы Ласточка могла вернуться к ней.       Иногда бывало тяжко. Они ругались — страшно, в пух и прах, — Цирилла хлопала дверью, исчезая в предрассветном тумане, а Керис шла в лес и метала ножи в испещрённую ранами кору. Они могли не разговаривать неделю-другую после. Она не знала иных способов, как вытравить из себя печаль, кроме как напиться и уйти в самую глубокую чащу, слушать завывания дикого ветра, песни скал, похороненные в гротах, и часами глазеть на море.       Не то чтобы это помогало. Мнимое облегчение наступало, а затем рассеивалось, стоило завидеть венчики белых цветов или зелёный минерал рассыпавшегося камня. Боль опутывала её колючей сетью, окутывала саваном, острой проволокой пережимая грудь посередине. Керис на лицо была сурова, но под тяжестью шкур и доблестью лат горело пылкое, чуткое сердце. Ранимое. Маленькое, как пичуга, и яростно гонящее кровь туда-сюда.       В минуты разлуки она Цириллу почти ненавидела, как и в те секунды, когда та виновато смотрела ей в глаза перед тем, как уйти.       — Ты меня не жалеешь, — говорила она глухо, голос посипывал с ночной прогулки, где она наглоталась морозного воздуха. — У вас, ведьмаков, и правда нет сердца. Цири качала головой. Голова Керис лежала на её коленях.       — Ты знаешь, что я должна.       — Кому ты должна больше, чем своей королеве? — тщетная попытка отшутиться, да только интонация выдала её с потрохами. Голос Керис всегда звучал слегка иронично, с ноткой поддразнивания, но сейчас в нём не было ни смешинки.       Цири не ответила. Керис отвернулась. Однажды этому придётся закончиться, и чем дальше, тем больше она в этом убеждалась. Ждать у моря погоды было невыносимо, так же, как и проживать жизнь от встречи до встречи, страшась и испытывая отвращение к мигу, когда ведьмачка в очередной раз смурно и виновато заглянет ей в глаза, коснётся рукой плеча и уйдёт.       Дерево издаёт жалобный стон, а затем глухой хруст, когда она прокручивает нож за рукоять. Предрассветный час; дребезжащий, розовый свет показывается из-за верхушек столетних крон, выглядывает из-за её медвежьего ворота. Туман, похожий на молоко, стелется у ног. Она провела здесь последние три часа, бесцельно вымещая злость на куске трухлявого пня. От Керис исходил жар — облачка пара вырывались из её ноздрей, дыхание было шумным и горячим. Злость щекотала её лёгкие, дёргала за руки, провоцируя на нервозные движения, потирание кистей и пальцев. Керис засунула кинжал за пояс, оправила шерстяной воротник, поплотнее укутываясь.       На рассвете адски холодно. Стылое дыхание гор оседает на плаще отдельными снежинками, где-то рядом сошла лавина. Тихо. Едва различим только треск дерева на морозе да песня ветра.       — Замёрзла?       Она не поворачивает головы — и так знает, что она там увидит. Пронзительную зелень и сталь.       Керис не издаёт ни звука, только хмурится. Скоро у неё во лбу будет рытвина.       Голос Цириллы — певучий, насыщенный, как родник, как воздух после дождя, который хочется пить.       Она сначала ощущает приятную тяжесть на своём плече — прикосновение ладони, — а затем чувствует, как Цири обходит её, как руки по-хозяйски находят место на груди. Она поправляет ворот, стряхивая с него едва мерцающий снег, повторяет те же действия, которые Керис совершала минутой ранее, но как-то по-другому; нежнее. Цири носит кожаные перчатки по локоть, но Керис сквозь них чувствует эту затравленную нежность, ласковость. Ласточка над ней воркует, кутает её бережно в собственный плащ.       Керис бы отдала ей целый мир.       Да только зачем он той, что господствует над мирами?       Она смотрит на неё — пронзительно, остро, не мигая. Лицо северянки не смягчилось, не выдало её замешательства. Злость всё ещё булькает где-то под кожей, как котёл с ведьминским варевом, она только было остыла, и вот снова. Снова Цирилла — кошка, которая сама по себе, — играет на её нервах, дёргает за воротник, а на деле — за нити, в опасной близости находящиеся от сердца.       Цирилла улыбается — слегка виновато, — тупит взгляд, как девчонка.       — Поговори со мной.       — Я думала, ты всё сказала.       Голос её не дрогнул. Он холоднее снега поутру и непреклоннее, чем высота гор.       Цири нахмурилась. Простыми обхаживаниями тут явно ничего не исправить.       Керис сбросила с себя её руки. В груди жгло. Резко повернулась, тяжёлые фалды плаща колыхнулись вслед за ней, поднимая в воздух серебристую пыль.       — Я возвращаюсь, — кинула она через плечо, не смотря в зелёные глаза — виноватые.       — Керис–       Ну уж нет.       — Долг зовёт, — прервала она, угол губ скривился в насмешливой улыбке. Фраза, которая принадлежала самой Ласточке.       Она возвращает ей ту же монету, которой Цирилла с ней вечно расплачивалась.       У всех нас есть долги, правда?       Все мы за что-то расплачиваемся. Не бывает свободы без цены. Не бывает титула без жертвы.       Кто бы что ни говорил, но платить приходится за всё — и за право быть собой, и за право быть в пути, и за любовь, и за родственную связь, близость, за товарищество. Кто-то платит счастьем. Кто-то — своей жизнью. Не зря все ведьмы да алхимики только и талдычат, что про равноценный обмен, про долг, про то, что нет магии без крови — и нет магии, за которую ты не расплачиваешься.       Иногда одно заклятие стоит целого выжженного леса.       Иногда одно маленькое слово становится проклятием.       Керис хорошо знала, что долг этот невосполним; ей никогда не отдать его, до самого смертного одра. Она, как и её отец, который был королём их клана и погиб королём — истинный ярл, отдавший свою жизнь за победу. За одну конкретную.       Чтобы хотя бы приблизиться к его величию, ей придётся отплатить всем и даже чуточку больше.       Она уходит — и снег жалобно хрустит под тяжёлыми шагами, её сердце похоже на камень, стянутый верёвкой прямо на шее. Глаза печёт. Впереди долгий день, наполненный делами на благо её народа, но отчего-то в ней это рождает лишь бесконечное уныние. И усталость.       Керис не оглядывается — потому что знает, что если оглянётся — уже не сможет вернуться.

***

      Тихий свет, исходящий от свеч, легонько дрожит, откидывая причудливые тени на стены. Полог королевской кровати резной, витиевато испещрённый народными узорами — сказания о древних путешествиях, завоеваниях, диких лесах, где олени скачут по изумрудному полотну.       Керис падает в кровать с глухим стуком, как поваленное дерево, и утыкается носом в подушку. Она даже не разделась — не было сил, — голова ныла от царского обруча. Драгоценный металл сжимал лоб, оставляя после себя едва покалывающую красную полосу. Цири обычно нежно разглаживала её пальцами.       Невесёлый смешок вырвался из её горла вслед собственной мысли — она всё ещё злилась, но уже не так, как на рассвете. День выпил из неё силы, вытянул все соки, оставив лишь призрак злобы, которая больше походила на раздражение.       Она злилась на себя за то, что ничего не могла с этим поделать. Королева островов, своенравная и бесстрашная, и всё же подчинённая неисповедимому юмору судьбы. Ровно, как и все остальные. Заносчивость, впрочем, была ей чужда; несмотря на то, что большую часть жизни Керис стремилась доказать, что она ничем не уступает своему брату, её вела не гордыня.       Керис ан Крайт не считала себя лучше других. Скорее, наоборот.       С братом ли по крови, с женщиной ли, по которой тосковало её сердце, — она была обречена доказывать, что достойна.       Керис перевернулась на спину, раскинув руки в стороны. Надо было встать, раздеться, попросить служанку набрать горячей воды. Смыть с себя горечь и разочарование. Попытаться уснуть, в конце концов. Или попросить чего-нибудь тёплого — согретого сидра или травяного отвара.       Дверь тихонько скрипнула, отворяясь.       Каким-то образом она всегда чувствовала, когда нужно появиться.       Цири не вошла, нет, она вынырнула из появившейся щели, как из тёмной воды. Почти неслышно, закрывая за собой створку.       Керис бросила на неё взгляд — мельком, — и снова вернулась к созерцанию сводчатого потолка.       Послышалось фырканье. Затем матрас едва прогнулся под чужим весом — Цирилла присела рядом с ней, её ладонь — на этот раз без перчатки, — вспорхнула вверх. Пальцы нашли своё место на лбу. Прохладные, как вода, которую зачерпываешь по утру, чтобы умыться; она провела ими вдоль отметины от короны, сгоняя красноту и отёк. Она не была магом, она была воином, но почему-то Керис тут же стало легче. Может быть, так у всех эльфов — они колдуют, сами того не зная.       Магия говорит через них.       Она не противилась. Прикрыла глаза, позволяя себя касаться. Всё её тело гудело от напряжения, ныло до самых костей, но эти робкие, дразняще-нежные касания приносили с собой облегчение.       — Где ты была? — Керис нарушила молчание первой. Она не открыла глаз, но прислушалась. Цири, судя по всему, усмехнулась. Самым краешком губ.       — Бродила. — Коротко, как всегда. — Любовалась видами гор, изучала дальний берег… Зашла в таверну, чтобы выпить доброго мёду, а потом дорога завела меня в пещеры. Наткнулась на троллей — они были не агрессивны, так что не стала их трогать.       И ни слова о ней. Ни намёка на “я скучала”, проглядывающие сквозь рассказ.       Керис снова почувствовала, как негодование поднимается в ней, на этот раз близкое к горю. Она отодвинула от себя мягкую ладонь, села на кровати, сдирая с себя тартан. Стало трудно дышать. Душно.       Цири всегда это делала — притворялась, что ничего не было. Продолжала их диалог с того места, на котором они закончили. Как будто никакой ссоры не было — она игнорировала происходившее накануне, возвращаясь в привычную колею из прикосновений, ласки и разговоров о чём угодно, только не о них. Пыталась её задобрить, разнежить, ластиться, чтобы Керис забыла, почему она злилась. Но Керис помнила.       Она никогда не забывала.       Что долг должен быть выплачен.       — Вижу, ты отлично провела время, — она наконец освободилась от тартана, отбрасывая его на кресло вместе с фамильной брошью.       Вышло грубее, чем она планировала, но сказанного назад не воротишь.       Цири поднялась на ноги, как будто пытаясь за ней угнаться.       — Керис, — ладонь сжала её предплечье, поворачивая на себя, притягивая в объятия. Они почти столкнулись, соприкасаясь грудью. — Нет дня, в котором я бы не тосковала по тебе. Особенно, — рука Цири скользнула выше, от предплечья к щеке, накрывая её и поглаживая скулу большим пальцем. — Когда я рядом, но расстояние между нами кажется куда большим, чем когда я чёрт знает где.       Ну конечно, — подумала Керис, — потому что когда ты чёрт знает где — есть надежда на будущую встречу. Легко любить издалека. Легко мерить дни надеждой на будущее. Легко, когда есть сладкое ожидание, когда есть знание, что встреча неизбежна, когда ты вроде как есть, но тебя как бы нет. Быть рядом сложнее.       Быть рядом, зная, что однажды всё закончится — совсем непросто.       Уж ей ли не знать.       Ей хочется оттолкнуть. Хочется выкрикнуть. Хочется язвить — так, как она умеет, с ядом, капающим с клыков, — ей хочется сказать, что Цири о себе шибко высокого мнения. Ей кажется, что Перепëлочка прождëт её всю жизнь, от заката до заката, будет стоять недвижимой фигурой у горизонта, спрашивать у кораблей. Что она будет шататься по придорожным кабакам, убивать чудовищ, шнырять по разным мирам и возвращаться в тёплую постель, не задерживаясь рядом и не вникая. Пичкать её байками про Предназначение, про пророчество, про то, что так должно быть — Керис хочется глухо хохотать, когда она об этом думает.       Цири всё гладит её по щеке, касается шершавых краёв шрама. Керис пытается собрать всё своё самоуважение, всё своё мужество, но проигрывает в момент, когда их губы соприкасаются.       Непонятно, кто кого целует. Кажется, это начала Цирилла; она прижимается к ней, цепляется за сукно платья. Отчаянно. Горько.       Её ладонь удерживает лицо Керис, не давая ей сбежать. Керис кусает её — больно, — и ведьмачка шипит, но не отстраняется. Целует ещё и ещё, и ещё раз, до тех пор, пока сопротивление не стихнет, а Керис не обмякнет в её руках. Словно её тело сделано из мягчайшей глины — лепи, что хочешь, — и жар вдруг становится невыносимым, он скручивается узлом в животе, пронизывая до самых кончиков пальцев.       Спутанный ком тел — они как-то оказываются на кровати, руки снуют вверх и вниз, стягивая одежду. Керис почти сдирает льняную сорочку. Кожа Цириллы переливается в оранжевом свете пламени. Такая белая, что отражает любой цвет — сейчас тёплый-оранжевый, — и Керис подаётся вперёд, чтобы прижаться ртом к изгибу шеи.       Боль иногда находит причудливые формы выражения.       Они превращают её в любовь, обращают её в воспевание друг друга.       Никто не знает тело женщины лучше, чем другая женщина.       Керис знает язык тела Цири в совершенстве.       Она целует её шею — слушает надрывные вдохи, — спускается ниже, оставляя россыпь багровых пятен на ключицах. Она кусает её, пожирает её, клеймит её, как свою. Как будто в отместку, в протест словам о долге, возвращении, уходе. Она злее пса из преисподней — и ласковее, чем пламя в камине. Она обожает. Она ненавидит.       Цири рассыпается звонким серебром в её руках, жалобно стонет. Её поцелуями не напиться. Цепляется, пальцы тянут Керис за волосы, спутывая их. Красное золото. Керис позволяет себе ещё одну улыбку, прежде чем её толкнут вниз и подомнут под себя.       Вес ведьмачки так правильно ощущается против её собственного; она подыгрывает, сдаётся ей, позволяя сжимать запястья и удерживать на месте. Она позволяет ей слишком много; больше, чем хотела бы, больше, чем стоило бы, но ничего не может с этим сделать. Керис старалась противиться, но отрицать в себе благоговение было так же глупо, как пытаться объединить все кланы островов между собой. Бессмысленно. В конечном итоге, она ей отдавалась.       Отдавалась всем, что в ней есть.       И Цири брала.

***

      Белая голова лежит на её груди — Цири оставляет ленивые поцелуи рядом с ключицей, близ изгиба плеча. Её дыхание тяжёлое, немного грузное, сердце всё никак не найдёт привычный ритм после случившегося.       Керис гладит её волосы. Перебирает их кончиками пальцев, распутывает, ведя вниз. Почëсывает у самых корней. Думает о белых цветах, которые сорвала вчера. О том, какие они хрупкие.       Всё произошло снова; вернулось на круг, с которого она пыталась сойти.       Цири ворочается у неё на груди, приподнимаясь и, улыбнувшись, жмётся губами к челюсти Керис. Это даже не поцелуй; смазанное прикосновение, полное нежности и восторга. Она привстаёт; Керис с интересом наблюдает за тем, как ведьмачка склоняется куда-то вниз, словно ищет что-то у бортика кровати.       — Если ты ищешь сорочку, то я не помню, куда её кинула, — подразнила Перепëлка.       — Не её, — откликается девушка, наконец вернувшись к ней и сжимая что-то в ладони. Керис приподнимает бровь. Взгляд её скептичный и самую малость насмешливый.       — А что же? — спрашивает она. Цири разжимает кулак, демонстрируя ей содержимое.       На раскрытой ладони лежит кольцо — ободок цвета голубого серебра. Ни камней, ни витиеватых росписей, только голубоватый блеск с жёлтыми искрами, играющими по краю. Будто отлитое из Луны со звёздами, оно мерцает чем-то магическим, неосязаемым. Керис касается его кончиками пальцев. Поднимает глаза на Цириллу.       Ей кажется, будто комната сжимается до размеров спичечного коробка.       — Красивое.       Что ещё скажешь?       Металл обжёг её, захотелось отдëрнуть руку.       Слишком красивое. Слишком хорошо сделанное.       Слишком для неё.       — Тебе нравится? — голос Цири мягкий и робкий; она снова прямо на её глазах превращается в девчонку, почти стесняется.       Керис не знает, что ответить. Она не видела кольца красивее — никто ей подобного не вручал, — и не желала видеть до конца своих дней. Не от неё. Не от той, кто вечно уходит. Не от той, чьи слова растворятся в тишине комнаты, как только догорит свеча.       Или ещё скорее.       Она ёжится, словно откуда-то потянуло сквозняком, чувствует потребность в том, чтобы встать. Словно в подтверждение её мыслям, последнее пламя в камине гаснет, оставляя после себя лишь сизый мрак.       Керис стягивает с кресла ночной халат, кутается в него, отворачиваясь.       За всё приходится платить, да?       Вот она, расплата. Если было хорошо, значит, будет и плохо. Неминуемо.       — Керис? — зовёт Цири. Голос как натянутая струна — ещё не расстроенная, но вот-вот готовая издать фальшивое звучание. Или лопнуть.       — Нет.       — Нет? Не нравится? Если так, то–       — Нет! — она резко поворачивается на ведьмачку, сжимает кулаки. Внезапно Керис одолевает страшное бессилие, упадническое до ломоты во всём теле, но она сжимает кулаки ещё крепче — до белых костяшек. — Ты не можешь просто приходить и уходить, когда тебе вздумается, не можешь делать это, — последнее слово она почти выплюнула, кивая в сторону кольца, — и ждать, что я приму жест твоей доброй воли. За всякое добро надо расплачиваться, а за твоё и твою нежность я плачу дважды. Плачу, зная, что ты не готова платить взамен.       Как раскат грома перед оглушительным ливнем. Слова повисают в воздухе, застревают в нём. Чернильными пятнами скатываются вниз, текут по полу.       Кольцо по-прежнему лежит на раскрытой ладони.       Как артефакт, принадлежащий другой вселенной. В воцарившимся полумраке оно почти светится.       — Я устала, Цири, — её обычно громкий, звучный голос стихает, почти шипит, как пена от волн, разбивающихся о берег, — я так устала.       Минуты тянутся как самая изощрённая пытка. Горло пережимает, каждый новый вдох даётся сложнее, чем предыдущий. Пальцы впиваются в плечи до боли, до синяков, которые обязательно останутся. Она снова злится — на себя, на неизбежность происходящего, на неё, на это дурацкое кольцо в родной ладони. На знание, что ничего не бывает просто так — что нет счастья без крови, нет свободы жертвы, — что любовь настолько же упоительна, насколько болезненна.       За неё мы платим больше всего.       Потому что не умеем отличать от пустого.       Керис закрывает глаза. Ворох цветных картинок оживает в темноте её сознания.       Цири вплетает цветы в её волосы. Напевает какую-то мелодию с Большой земли, мычит себе под нос. Песня печальная и нежная.       Они сидят за праздничным столом в Каэр Трольде, чтобы улизнуть в разгар вечера и долго целоваться за бархатной шторой в коридоре.       Цири сбивает арбалетной стрелой яблоко — они на ярмарке, — ей в награду дарят алую ленту, и Керис перевязывает их запястья, как велит древний обычай.       Они прячутся у подножия седых скал, запрокидывают головы вверх, выкрикивая ругательства на нильфгаардском — тестируют акустику, — пытаясь произнести хотя бы одно слово правильно. Язык южан заковыристый и смешной до того, что Керис не может успокоиться и хватается за ноющий от смеха живот.       Керис просыпается на рассвете и наблюдает, как щека Цири зарывается в её подушку, как ведьмачка хмурится во сне. Но тут же перестаёт, когда Керис сгребает её в охапку, обнимая.       Как осколок стекла — недостаточно острый для того, чтобы убить, но глубоко застрявший у неё между рёбер.       Прикосновение заставляет встрепенуться, резко распахивая глаза. Снова зелёный — глубокий и тёмный, зловеще мерцающий. Цвет мха в подгорье, цвет горького зелья, цвет королевского бархата. Цвет еловых лап, которыми выкладывают путь для умерших. Цвет её погибели, цвет её любви — жизни и смерти, — лицо Цириллы оказывается очень близко. Керис охает, отшатываясь назад, но девичья рука уверенно преграждает ей путь. Они почти соприкасаются лбами.       Цири делает вдох.       — Ты знаешь, — говорит она глухо. — Я всё думала о том, что ничего не могу предложить той, у кого целая крепость за плечами.       Керис хочется смеяться. Крепость? Это ей говорит девчонка, которая может скакать по мирам?       — Ведьмачье ремесло — дело одинокое. Оно всегда было моим выбором. Только моим, не навязанным моей кровью.       Ну конечно. Что же ещё — ведьмачье ремесло.       Отговорка. Последний аргумент, которым Цири из раза в раз пользовалась. Это означало, что ей больше нечего сказать.       Дело одинокое, повторяла она, путь одиночки. Говорила и упорно тянулась к совершенно противоположному. Считай, что врала, не обладая при том смелостью достаточной, чтобы себе в этом признаться. Цири любила поговорить про одиночество, про отрешённость, целостность этого мира, про свой в нём путь — едва ли не паломнический, — про то, что никто никому. А затем Керис находила её в своих объятиях. И целовала она — нежно, собственнически, жарко. И почти умоляюще шептала “скажи, что ты моя”. Скажи, скажи, скажи. И Керис говорила.       А потом снова слушала про одиночество, про круг, про цикл.       И смеялась.       Слёзы обожгли кожу. Как кислота, разъедающая столешницу. Она попыталась смахнуть их ребром ладони, растирая соль по лицу.       Керис отвернула лицо от неё. Унижение она переносила хуже всего. А это было унизительно — после всего сделанного, сказанного, обещанного — слушать про одиночество, про чужую обречённость на путь, что был самостоятельно выбран, про то, что тоска по ней не сравнится со стремлением уйти. Слушать и лить слёзы. Слушать, ненавидеть, презирать даже, и всё равно чувствовать, как ноет сердце. Как оно рвётся.       Оно-то знает ответы на свои вопросы.       Оно всё знает.       И о мнимой свободе Цириллы, ничем не отличающейся от импровизированных кандалов, о её приверженности призрачному долгу, лишь бы избежать боли. Об отчаянии Керис, о преданности её измученного сердца, что нуждается быть услышанным и понятым. О том, насколько они похожи, хоть схожесть эта вывернута абсолютно разными углами. О том, что свобода — везде, куда ты ни шагни, но люди, ох, люди.       Какая ирония — мы куëм свои тюрьмы сами.       Керис поднимает глаза.       Упоительный зелёный. Нет цвета, который бы она любила больше.       — Ничего мне от тебя не нужно, ведьмачка. Только ты сама.