Не отпускай

      Вспышка.       Не думать. Не думать. Не думать о его пальцах…       Склизкие вонючие внутренности флоббер-червей…       Что же он творит, я же кончу сейчас!       — Открой глаза, Северус.       Северус распахивает глаза и забывает, как дышать; даже сердце, отчаянно молотящее в грудной клетке, на секунду сбивается с ритма. Настоящее чудо, которое подвластно только Гарри, его рукам, его губам, его запаху, теплу его тела. Тот знает это и умело этим пользуется.       Чуткие пальцы осторожно раскрывают его, проникают внутрь, и Северус не может сдержать благодарного стона. Только в этих руках он может позволить себе расслабиться, сбросить маску скользкого, желчного, жестокого мерзавца. Только Гарри удалось разглядеть под этой личиной что-то такое, чего Северус и сам в себе не осознавал, полюбить это, оберегать и лелеять, как хрустальную вазу. А еще ревновать так отчаянно, что временами откровенно смешно. Ну что там ревновать-то? Это ему впору опасаться, что Гарри, молодой, красивый, горячий и богатый, страстный любовник, найдет себе кого-то соответствующего. Но Северус не станет сомневаться, потому что каждый раз видит на его лице жажду, обращенную на него одного. Голод, который не утолить никаким, даже самым разнузданным сексом. Нежность, в которой можно утонуть.       Не сдержавшись, продолжая поглаживать его изнутри уже двумя пальцами, Гарри с еле слышным рычанием прижимается лицом к его животу, трется пахом о простыни, снимая часть напряжения. Давит на бедра, побуждая развести их в стороны еще шире, до предела, вызывающе напоказ. Северус мог бы даже смутиться, если бы к этому моменту способен был думать. Ловкий язык влажно и жарко скользит по мошонке, вычерчивая круги и спирали, а потом Гарри отклоняет член от живота и неторопливо смыкает губы на головке его члена. Сперва неглубоко. Чуть отстраняется за глотком воздуха, гладит поджавшиеся яички и вбирает снова, уже до конца.       Северус, шалея, вцепляется ему в плечи — наверное больно, до синяков, но им обоим плевать. Из горла рвутся даже не стоны, а что-то глубинное, жаждущее, идущее из самого нутра.       Это нестерпимо хорошо, но так мало!       Смотреть невозможно на этот бесстыжий рот с красными, растянутыми вокруг него губами.       Глаза закрываются сами собой.       — Смотри на меня, — негромко напоминает Гарри.       Это его своеобразная потребность — видеть глаза Северуса, чтобы понимать, все ли он делает правильно, чтобы не доставить и тени дискомфорта. А еще одному ему ведомым способом вычисляя ту грань, после которой терпеть не останется никаких сил.       Безумный.       Прекрасный.       Мой мальчик…       Доводить Северуса в постели до исступления — главный фетиш Поттера.       — О… да-а-а… там… — Он облизывает губы и подаётся навстречу уже трем пальцам. Гарри послушно обводит головку, гладит языком чувствительную уздечку, вытягивая еще один приглушенный звук, и продолжает ласкать, пока не начинают каменеть вздрагивающие бедра, пока дыхание не делается прерывистым. Еще чуть-чуть, и Северус не выдержит.       Флоббер-черви… Чертовски… много… червей…       О Мерлин, дай мне сил!       В раскрытый, припухший анус ныряет четвертый палец.       — Можно, — рычит Северус, глядя в потемневшие от едва сдерживаемого желания глаза. — Пожалуйста… Ну давай же, Мерлин!       — Пока нет, но я работаю над этим, — усмехается поганец, трахая Северуса пальцами размеренно, чётко попадая по простате на каждом втором толчке. Он не спешит выполнять просьбу; он знает, что Северус такой — открытый, жаждущий, покорный — только с ним одним. Он наслаждается этим.       — Какой же ты нетерпеливый, — шепчет, прикусывая ушную раковину. — Видел бы ты себя сейчас, на тебя встанет у любого, даже законченного импотента. Но ты — только мой. Я буду единственным, кто будет прикасаться к тебе, целовать тебя, иметь тебя. Единственным, кто видит тебя таким.       Он вынимает пальцы, рывком переворачивает Северуса, ставя в устойчивую коленно-локтевую, проводит обеими ладонями вдоль позвоночника вверх, а затем по бокам — вниз, расслабляя, заставляя прогнуться, подставиться. А после резко прижимается к беззащитно раскрытым ягодицам, жадно двигая бедрами, и Северус под ним дергается, закусывая губу.       — Знал бы ты, как я на самом деле тебя хочу, прямо сейчас, вот такого… Горячего, дрожащего. И это обязательно будет, но еще немного погодя.       В следующий раз я свяжу тебя, мальчишка, и буду ласкать часы напролет.       Если выживу.       Влажные от пота волосы прилипают к щекам, лезут в глаза и рот, но это сущие пустяки по сравнению с отчаянными усилиями не сорваться. Требуя большего, Северус откидывает их нетерпеливым движением, а после толкается ягодицами своему сладкому мучителю в пах, вызывая яростное шипение. Стальная хватка мгновенно фиксирует бедра, не позволяя двигаться.       — Люблю, когда ты командуешь, — сообщает Гарри его коже между лопаток. Трогает языком, трется щекой. — Все-таки придется тебе еще потерпеть. Но знаешь что? — Он ненадолго замолкает, поглаживая крепкий зад, прежде чем не больно, но неожиданно звонко шлепнуть по правой ягодице. — Это ожидание тебе очень, очень понравится. Ты и сам знаешь.       О да…       Ему это известно, как никому другому.       А после снова неспешно массирует спину, повторяя путь губами. У крестца задерживается, щекочет языком ямочки на пояснице, прихватывает зубами ягодицы и спускается еще ниже. Если и существует на свете какая-то ласка, способная довести Северуса до почти невменяемого состояния, то вот эта. В голове гулко бухает кровь, отдаваясь пульсом во всем теле, с каждым ударом разгоняя наслаждение, поднимая его на запредельные вершины.       Гарри прав — после падать с такой высоты будет совершенно головокружительно.       Северус податливо раскрывается навстречу и комкает простыню. Тихо постанывает, прогибается, стремясь продлить каждое прикосновение, и дышит все тяжелее, а когда к языку снова добавляются покрытые смазкой пальцы, глухо вскрикивает, напрягшись всем телом; тут же замолкает — и снова стонет в голос. Его колотит, терпеть дальше просто не-воз-мож-но.       Почувствовав его состояние, Гарри снова переворачивает его, совершенно расслабленного, невменяемого от переживаемого опыта. Разводит колени, вклиниваясь между, ловя его взгляд своими почерневшими от желания, бешеными глазами.       Словно душу вынули.       Прикоснись, молю, нет сил без тебя даже дышать…       Пустота внутри Северуса без его пальцев мучительна, практически невыносима, и он прижимает колени к груди, стараясь раскрыться ещё шире.       Гарри нравится видеть, насколько он желанен.       — Ты уникальное существо, Северус, — негромко говорит Гарри, пристраиваясь, поглаживая чувствительный, раздразненный вход головкой члена. — Я даже не мог представить, глядя на тебя со стороны, насколько ты горячий, страстный, красивый, открытый… И это — только мое. Только для меня. Конечно, у тебя раньше был кто-то, но когда я делаю вот так… — Он, наконец, входит, плавно, но сильно, одним толчком заполняя до отказа, и Северус, не выдерживая физической и зрительной стимуляции, всё-таки запрокидывает голову и закрывает глаза. — И когда я делаю так… — Гарри начинает двигаться мощно, резко, сильно, именно так, как нужно. — Тогда в твоей голове должен быть только я один.       Если бы можно было любить тебя еще сильнее…       Тело Северуса горит и плавится, он окружён Поттером, захвачен, порабощен. Он ни капли не контролирует ситуацию. Вот то, что ему сейчас нужно. Гарри всегда дает ему то, что нужно.       — Смотри на меня, Северус. — Гарри ускоряется, вырывая из горла беспомощные стоны, подступающий оргазм выкручивает тело, поднимая еще выше, на невероятную вершину для того, чтобы швырнуть в закладывающий уши полет, а после оставить в блаженной тишине.       И Северус открывает глаза. Их ладони встречаются, пальцы — переплетаются. На запястьях звенят парные брачные браслеты с кулонами. У Северуса это полумесяц, а у Гарри… У Гарри — солнце. Гарри — это и есть солнце, его личное светило, без которого нет жизни. Гарри вглядывается ему прямо в душу, а после касается браслета невесомым поцелуем.       И это, безусловно, стоит всего.       Даже жизни.