Проект «S.T.A.L.K.E.R.»: Тебя

      Всё начиналось как дружеская шутка. Поиграть в «Правду или действие», сидя в полумраке бункера, пока тянется выброс, — кто будет против, да? Вот и мы с Химиком не были против, когда начинали, — хихикая, как дураки, и подначивая друг друга на глупости… — Встань на руки и расскажи анекдот. — Анекврот! — передразнил Химик, но послушно выложил всё имевшееся у него оружие, чтобы уменьшить вес амуниции и выполнить моё действие. — Только учти, Никитка, — предупредил он, прежде чем встать на ладони, — чем сложнее ты придумываешь для меня, тем жестче буду придумывать я.       Я театрально зажал руками уши, не отрывая взгляда от Андрея. Умная голова была его слабым местом. Андрею поплохело, едва он встал на руки и задрал кверху ноги, но он успел рассказать мне: — Плесень размножается спорами. Не спорьте с плесенью!       Он плюхнулся на живот и застонал, а я начал ржать, как конь, — у меня специфический юмор, — и пополз проверить, в порядке ли Химик.       Химик был в порядке, просто слегка контужен. Он хихикал в пыльный пол, пока не начал кашлять, и его пришлось спасать. Нырнув пальцами под его грудь, я приподнял напарника и оттащил от стенки обратно к нашим спальникам. Хлебнув воды, Андрей нацелил на меня палец и сказал: — Правда или действие? — сложив руки на груди, раскрасневшийся после приступа смеха, он ждал.       Я был не из пугливых. — Действие, Андрю-ю-юша. — сказал я, протянув его имя противным мультяшным голоском. Химик поморщился, но от смеха. — Косарь готов поставить, что ты не сможешь передёрнуть, не снимая амуниции!       Мне стало смешно. — А я вот готов поставить два на то, что ты не сможешь передёрнуть мне, не снимая моей амуниции!       Повисла пауза, потом воздух взорвался от нашего смеха — трезвого и пьяного одномоментно. Ни один из нас не стал бы дрочить другому, даже шутки ради, потому что мы с Андреем напарники, и эти гейские штучки между нами никогда не встанут… — Ладно, я пошутил. — выдавил из себя Химик, отсмеявшись. — Выбери ещё раз.       И ни один из нас не заметил, как безобидная на вид «Правда или действие» превратилась в игру на чувствах.       Я чувствовал себя немного виноватым за то, что напарник наглотался пыли, поэтому смиренно сказал: — Правда. — Расскажи о своём первом сексуальном опыте. — и Химик уставился на меня таким внимательным взглядом, будто ему было по-настоящему интересно. Глазищи так и блестели в свете наших ручных электрических фонарей.       Я почувствовал, как к щекам прилила кровь. — Ты имеешь в виду… — Для кого цвела твоя роза? — спросил Андрей, игриво дёрнув бровями, и мне едва хватило ума, чтобы не ответить: «Я хотел, чтоб для тебя.» Ещё слишком рано. До конца выброса несколько часов — несколько часов в замкнутом пространстве с Андреем.       Сглотнув, я отхлёбываю водки из помятой фляги и шепчу: — Мне было девять.       Андрей мигом меняется в лице, становясь напряженным и ждущим. — Что? — Девять. — повторяю громче. — Мне тогда девять было.       Он оказывается рядом. Сперва — на коленях, перед носками моих армейских ботинок с кевларовыми вставками, — в защитном жесте я притянул колени к груди, затем — осторожно усаживается рядом, хочет тронуть за плечо, но в последнюю секунду пугается, и просто сидит молча — выражает поддержку. А я не знаю, хочет ли он слушать дальше, — не сказал же «Никит, продолжай», но и «Хватит, забыли» тоже не прозвучало.       Я набираю воздуха в грудь и говорю: — Мы тогда с матерью и отцом в Вознесенске жили. В пятиэтажке. Она единственная такая высокая была на две улицы, представляешь? Мы жили на пятом. Я любил смотреть в окна. Знаешь, как здорово — ты мелкий, стоишь на советской табуретке, смотришь большими глазёнками в балконное окно, а внизу, пусть и не так далеко, как кажется, люди ходят — маленькие, как жучки! И машины ездят! Ну точно игрушечные! Представляешь, Андрюш!..       Он смотрит на меня с грустной улыбкой, робко кивает, мол, продолжай, Никит, я слушаю.       И я говорю: — Однажды к нам в дверь постучали. Мама пошла открывать. На пороге стоял мужик лет сорока, с сединой, пивным животом. От него разило потом, кислой капустой и сигаретным дымом. Это был наш сосед. Оказывается, он жил через стенку от моей спальни. Я даже слышал по ночам его храп… И вот он пришёл ругаться — мол, я своим футболом мешаю ему «культурно отдыхать». Мама извинилась. Я тоже — на автомате. Я тогда был смирный, всё время от меня «простите-спасибо-пожалуйста» слышали. И как-то зимой я возвращался домой из школы. Это было днём, родители работали, а я забыл ключи. Тогда и появился он — наш сосед. Он шёл и курил, а я мёрз под дверью домофона. Он впустил меня и предложил дождаться родителей в его квартире, обещал налить горячего чаю и накормить, и… — И ты поверил. — догадался Андрей. Его голос почему-то был глухим и очень тихим. Я взглянул на него и не узнал — на глазах у меня была пелена из слёз. Химик протянул руку и стёр их подушечками пальцев. У Химика на глазах была такая же пелена. — Мне было девять. — ответил я. — Я замёрз и хотел есть. Конечно, я ему поверил. — я сглотнул. Замолчал, собираясь с силами. — Он сказал мне раздеться. Я остался в школьной форме. А потом он велел снять её и лечь на его кровать — она стояла у стены, которая была общая с нашей квартирой. С моей спальней… Я сказал, что не стану. Тогда он начал угрожать, что сообщит в милицию, что я вор и бандит, и родители мои говорят гадости про представителей власти. Мне девять, но я знаю, чем это чревато.       Я снова замолкаю. Голос предательски дрожит. Скорее бы кончился проклятый выброс!.. — И я разделся. Лёг. Кровать прогнулась под его весом, когда он лёг на меня и вдавил в матрас. Я слышал, как он сплюнул. Его зловонное дыхание звучало где-то над моей головой и забивалось в ноздри. Он коснулся мокрыми пальцами моего входа и проник внутрь одним. Наверно, он пил водку, потому что от его слюны меня обожгло, как огнём. Он покрутил палец, вытащил, и я позволил себе понадеяться, что на этом всё закончится… Но он вставил свой член. И у меня разорвались стенки.       Андрей прижимает кулак к губам и пытается заглушить звук, но всё равно всхлипывает. — Дальше. — говорит сипло, оглядывается на меня. — Никит, дальше. — Что дальше — ты уже сам понимаешь. — отвечаю я. — Не знаю, сколько я там был. Мне казалось, что меня выпотрошили. По ногам бежали тонкие дорожки крови. Тело ныло. А в носу застрял его запах… Я даже сейчас, семнадцать лет спустя, иногда чувствую его… Когда я вернулся домой, мама готовила ужин, а папа одним глазом читал газету, а другим смотрел, как бы не порезаться — он чистил морковь для супа. И я сразу пошёл в ванную. Даже зимнюю куртку не снял и шапку. Просто закрылся там, разделся и стал тереть кожу мочалкой. Я хотел содрать её, потому что больше она меня не вмещала. Мне нужна была новая кожа. Конечно, содрать ее не получилось, а лишь стереть верхний слой на плечах, предплечьях, ягодицах и бёдрах. И оттого было ещё больнее — одежда соприкасалась с каждым из этих мест. Потом я пошёл в свою спальню и отодвинул кровать к противоположной стене — я хотел быть как можно дальше. Я лёг и притворился спящим. Мама зашла, чтобы позвать меня ужинать, но не стала будить, даже услышав, как у меня в животе заурчало. Я так и остался лежать в тёмной комнате — голодный и осквернённый. Но я не мог уснуть — от голода и чувства, что за мной следят. Я слышал его дыхание так чётко, будто снова оказался с ним в одной комнате. И был запах. Мне казалось, что я пропитался им, и мама обязательно почувствует его… Но она не почувствовала.       Мой голос оборвался от сухости в горле. Хлебнув воды, я помолчал, давая связкам отдых. — На следующий день я сказал, что заболел. Оставаться дома было невыносимой пыткой, но идти в школу, перебираясь через сугробы… Нет, я не мог этого вынести. Я лежал в постели, прижавшись спиной к стене, и смотрел на комнату — должен был видеть, что я здесь один. Но в таком случае я слышал шорохи, шаги и дыхание уже из-за другой стены. Кажется, тогда я начал сходить с ума. Папа продолжал ходить на работу, мама тоже. Присматривать за мной приехала бабушка. Я её никогда не видел. Она заботилась обо мне, кормила, проверяла самочувствие… И в один из таких дней я вышел в пижаме на балкон. Я так устал от квартиры, что надеялся отвлечься разглядыванием людей-жуков и игрушечных автомобилей. Выглянул в окно. Сначала всё было хорошо, а потом я посмотрел влево, и увидел его курящим на балконе. Он наблюдал за мной. Его взгляд остановился на моей незащищённой шее. Я попятился назад и захлопнул дверь, будто он мог проникнуть к нам через стёкла. Я думал, что это защитит меня, но ошибся. Он снова был на шаг впереди. Он позвонил в дверной звонок, и бабушка пустила его в квартиру. Я слышал его голос. Чувствовал запах. Унижение. Тепло его оплывшего тела. Но когда я услышал приближающиеся шаги, то закричал. Я кричал, пока бросался к двери, чтобы запереть шпингалет, кричал, пока двигал кровать, тумбочку и комод с одеждой, кричал, пока залезал в шкаф и зарывался в тёплые вещи, пахнущие шерстью и нитками. И замолчал я лишь тогда, когда сорвал голосовые связки.       Андрей уставился в пространство перед собой, стиснув челюсти, и вцепился в моё запястье мёртвой хваткой. В уголках его глаз обозначились морщинки, и Химик заплакал. То есть, по-настоящему, как плачут люди. И это показалось мне страшнее всего, что могло произойти с нами — в жизни и в Зоне. И я просто… наверно, просто испугался за него, ведь Химик попусту не плачет. И я его обнял. Не так, как друганы должны обнимать, а так — с чувством, задержав руки на его спине, без дружеских хлопков, с нежным давлением и поглаживанием… которых он, должно быть, и не ощутил из-за защитного панциря. И сказал: — Андрюш, я уже давно не вспоминаю, честно.       Он всхлипнул. — Я заставил тебя вспомнить. — Это просто игра. Ты не знал. — пытаюсь звучать легко, почти шутливо, но ощущение влаги на шее заставляет голос дрогнуть. Химик прячется носом под моим ухом и сбивчиво извиняется. За всё подряд извиняется — за то, что не знал, что попросил продолжить, что не заметил раньше… И, наверно, тогда я чувствую себя готовым и решаюсь, наконец, сказать ему: — Я люблю тебя, Андрюша, и никогда не буду злиться или обижаться. Клянусь. — И я тебя, Никит. — хрипит, вжимается пылающим лбом мне в горло и переплетает наши пальцы в надежный замок. — И я тебя — тоже.       Он укладывает голову мне на плечо. Защита мешает устроиться удобно, и я обещаю себе, что обниму его, когда мы вернёмся домой и снимем с себя тяжёлую защиту. Его отросшие каштановые кудри щекочут мне подбородок и я наклоняю голову, чтобы оставить на умной макушке робкий поцелуй. Андрей на секунду отпускает мою руку, чтобы поудобнее перехватить, подносит к своему лицу и целует сбитую костяшку. А потом выпрямляется и с тоской смотрит на мои губы. — Я хотел, чтоб для тебя. — говорю. Химик с трудом поднимает взгляд в моим глазам. — Моя роза. Я хотел, чтоб она цвела для тебя. И, Химик, если мне скажут выбирать между тобой и супом, я выберу первое… В смысле, тебя. Я тебя выберу.       Я чувствую робкий дрожащий выдох у себя в горле, но это выдыхал не я. Сухие тёплые губы прижались к моим, делясь воздухом, и я разомкнул свои в ответ, боясь потерять это ощущение — ощущении химии между мной и Химиком. Он целовался мягко, робко, неглубоко. И я ловил каждое касание. Запоминал его вкус — водка, галеты и шпроты. Вдыхал запах его волос и кожи — крапива и соль.       Химик отстранился, восстанавливая дыхание, и шепнул: — Моя роза цветёт. Для тебя.