Холодное дыхание Жизни

      Я жила в паре месяцев пути от Таур-Рагаха, в небольшой деревушке у окраины леса, а ещё в неделе неспешной дороги пешком было побережье моря, большого, расположенного в самом сердце Бэрталая. Южнее расселились в основном люди, кроме княжеств иви на юге, севернее моря же людские и ивийские поселения находились вперемешку. Я жила на краю деревушки иви, и часто бывала у обитавших по другую сторону леса людей. На наших лугах и в чаще росли целебные травы, ягоды и коренья, из которых я делала лекарства, составляла новые, и старалась помогать нашим смертным соседям с куда более частыми у них недугами.       И всё чаще в последнее время вспоминала, как, когда-то давно, впервые увидела этот мир — большую гору с зелёными склонами, на вершине которой стоял огромный светлый дворец с колоннами и золотистыми узорами крыши. Вокруг были такие же, как я, перворожденные иви, в светлых лёгких одеяниях, и группа показавшихся прекрасными и безупречными созданий в белоснежных. Они учили нас и людей жить в мире, строить первые дома, возделывать землю, даровали множество знаний.       И о целебных и ядовитых растениях и животных, которые давали молоко или яйца, рассказывал юноша с красивыми, цвета летней листвы, глазами, и светлой улыбкой. Лишь спустя многие годы, столкнувшись воочию с «зимним колдуном», что однажды возник, словно из ниоткуда, на горном хребте Таур-Рагах, я вспомнила его имя. Вернее было бы сказать, оно выплыло в голове позднее, когда он не стал убивать меня после отчаянной, и ушёл не один десяток лет, чтобы решиться на подобное, попытки поразить его мечом. Рана исцелилась за считанные минуты, я же смогла просто уйти. И тогда впервые задумалась о том, что, если бы целью этого странного отшельника-божества было уничтожать живое, зимы бы не завершались, не удлинялись довольно плавно… Ведь это могло бы случиться гораздо более резко или морозы ударить в самый разгар лета, не позволив сделать и самые скромные запасы…       К тому же что-то знакомое мелькало в лице, в лёгком движении губ, во взгляде. В памяти всплыл первый, ещё детский, ведь тогда я существовала лишь короткие дни и месяцы, образ. И короткое имя. Фиарэ.       Он отрицал это, и всё же я чувствовала, что за этим скрывалась долгая история и нечто большее, чем просто смена имени (и, что бы ни произошло у божеств, явно сил). И всё чаще и увереннее звучали у людей, и всё чаще начинали упоминаться у нашего народа истории об ответах кого-то загадочного, кого-то, кто выше людей и иви, на самые отчаянные, самые искренние молитвы. О рыбаках, вернувшихся на берег в такой шторм, что близкие уже оплакивали их, о женщине, которую застигла страшная лихорадка её маленького ребёнка, когда они были в пути. И малыш, по словам матери, сейчас уже совсем старушки, она была человеком, ушёл на её руках… И сделал новый вдох. А в свете костра она на мгновение увидела прозрачный силуэт, похожий на человеческий, склонившийся с тихим выдохом к ребёнку… И клятвенно уверяла, что в отблесках вечернего костра глаза его на мгновение блеснули зеленью. Кто-то видел очертания тени на мебели, неуловимые, мелькнувшие лишь на эфемерное мгновение. Те самые рыбаки, по рассказам, ощутили вдруг тепло, прилив сил, а бушующие волны стали тише…       И в этих рассказах звучало имя, полное благодарности и веры. Фиарэ. Я не знала, действительно ли они видели и чувствовали всё это, или старинные, сохранившиеся лишь у первых поколений иви, истории о первых годах и десятилетиях нашего мира, рисовали эти образы. Но почти не сомневалась, что тот, кто отвечал на эти мольбы, и мой знакомец с ледяными воинами с почти безлюдных гор — это один и тот же молодой бог. И сама не могла бы сказать причину такой уверенности.       Ещё сильнее она окрепла, как и мысль, что на самом деле угрозой был совсем не он, когда я рассказала о нахлынувших с юга чудовищах. Преодолев расстояние до гор вдвое быстрее обычного, по пути едва сбежав от огромной кровожадной помеси медведя и волка, разорвавшей на моих глазах вооружённого незнакомого иво, случайного попутчика. Люди и иви уходили всё севернее, в попытках спастись, или прятались совсем далеко на юг, в тамошние маленькие ивийские княжества, но чудовища следовали за ними по пятам. И, казалось, их становилось всё больше. Доходили даже слухи, что в стороне не остался сам властитель Царства Мёртвых. И даже иви из соседнего города уверяли, что видели Артасала с мечом в руках и Эртамона с секирой, боровшихся с целым полчищем чудовищных крыс сталью и магией…       Бахтум не требовал доказательств, не отказал в помощи и не отослал прочь. Он поверил мне, сбивчивому рассказу, попросил показать, где я их видела… И вступил в борьбу с кошмарными порождениями чьей-то жуткой мысли.       А потом, когда мы обнаружили и он выморозил целое логово ос с кладками яиц и личинками и ещё одну стаю крыс, в окрестностях хребта, привёл меня в таверну в ближайшем людском поселении. Не в свою пещеру, а в место, где горело тёплое доброе пламя, пахло свежим хлебом, элем, дымом и жизнью. Заказал горячий ужин и много крепкого горячего чая. И подробно расспросил о том, что давило на сердце сильнее, чем страх перед чудовищами. Что сталось с моими друзьями, близкими и самой деревушкой. И, узнав, что большинство соседей, к моему счастью, уцелели и укрылись в пока ещё безобидных краях, показалось на мгновение, испытал что-то вроде тени облегчения. Такой лёгкой, что, если бы я не смотрела на него близко и, возможно, слишком пристально, могла бы её не заметить.       А потом я, долго отгонявшая страшные мысли и осознание, всё же решилась рассказать о самом тяжёлом, о тех, кто не успел убежать. О гибели пары друзей, тех, с которыми когда-то приходила сражаться с ним же, когда ещё не знала, кто он на самом деле. Когда мы с ними поверили, что всё решает сила…       Слова давались с трудом, неохотно, застревали в горле. Каждое делало потерю болезненнее и реальнее. Я смотрела на дым над чашкой, на свои сцепленные пальцы, на трещину на столешнице. Куда угодно, но не на него. И вдруг мою руку осторожно, но крепко сжала ладонь в черной перчатке.       — Мне жаль, — тихо произнёс он. — Жаль этих ребят. Что вам пришлось с этим столкнуться… Что тебе пришлось увидеть это. Прости, что мир стал… таким.       Я подняла глаза, и увидела в его взгляде не прохладную отстраненность бога, и не ту же сталь и решимость, с какими он убил этих монстров. В них было искреннее сожаление. И сочувствие. И именно в это мгновение то, что я чувствовала давно, после той самой, давней уже, попытки убийства, после нашего первого мирного разговора, сложилось в простое, но важное понимание. Он не был нашим врагом, не был тем, кто хотел разрушить мир. Он был тем, кто пытался его уберечь от угрозы, которую мы не могли увидеть. От чего-то более страшного, хотя и менее заметного, чем удлинившиеся зимы и ледяные великаны, однажды атаковавшие Манирлак…       В ту минуту, когда наши глаза встретились, а мою ладонь осторожно сжимала рука в чёрной перчатке, мне показалось, что между нами протянулась странная, очень тонкая нить чего-то большего, чем простого сочувствия и осторожного, очень хрупкого понимания. Что я стала для него кем-то чуть более важным, чем упрямая ивэ, что пыталась уговорить вернуться вниз, к живым. Другом?.. Кем-то иным?.. Я не знала ответа, и не была уверена, что было так уж нужно его знать — куда важнее было неожиданно приятное и мягкое касание тонкой кожи, прохладной, и горячий чай. И кто-то, кто был рядом в самую горькую минуту — когда то, что жило внутри долгие страшные недели, с прозвучавшими вслух тихими словами, сухими, царапавшими горло и губы, стало Реальным. Не просто жуткими, чудовищными мыслями и ночными кошмарами. Оно стало тем, что действительно произошло…       — Спасибо, что выслушал, — прошептала я, и сил произнести хотя бы ещё звук вдруг не осталось. Остались только шум таверны, разговоры где-то далеко, и тишина рядом. Не давящая, не обвиняющая, не обещающая несбыточного. Тишина, в которой боль могла говорить о себе без слов. И её принимали…       Эта тишина и дым над чашкой, что постепенно становился всё прозрачнее, длились вечность и одно мгновение сразу. На щеках было что-то тёплое, что-то, скатывавшееся по коже от уголков глаз, вниз. Снова и снова. И вместе с каждой новой каплей отступало то тяжёлое и ледяное внутри, что жило всё последнее время, с первого мига, как появились эти чудовища. И душившие изнутри тиски слабели, позволяя вдохнуть немного глубже.       И он не смеялся, не говорил глупости вроде того, что я-то жива, не морщился и не улыбался снисходительно. Как, возможно, можно было бы ожидать от божества. Просто сидел рядом, держал за руку и… Молчал. Принимал то, для чего не было ни слов, ни названий, ни даже эмоций. То, что скатывалось солёными каплями по щекам и губам.       И когда не осталось и слёз, когда грудь поднялась в первом глубоком, новом вдохе, чуть склонил голову. И только тогда рука, державшая всё это время мою, исчезла.       — Тебе нужно отдохнуть, — тихо произнёс он. — Завтра будет новый день. И для него будут нужны новые силы…       Он снял мне комнату, с узкой простой кроватью и столом, на пару дней. И, прежде чем уйти в свои пещеры, осторожно вложил в ладонь маленький кулон, простой, в форме снежинки.       — Он станет холодным, если рядом окажется что-то… Неестественное. Как каны или осы, — просто сказал Бахтум. Чуть склонил голову, будто хотел что-то добавить, но просто исчез, оставив меня наедине с этой маленькой простой комнатой и тишиной. И тем, что впервые за последние месяцы я спала крепко и без снов…              

***

      А потом дни сливались в недели, недели в месяцы, а мир жил. Мы учились справляться с чудовищами, как раньше жить с удлинившейся зимой. И не сразу, но постепенно невозможно стало не замечать, что ос почти не осталось, что они совсем перестали откладывать яйца, что всё чаще натыкались охотники на чудовищ на мёртвых самок крыс, в окружении таких же мёртвых крысят. И при более тщательном изучении оказалось, что они часто уже рождались такими. А потом погибала и истощённая самка. Обнаруживались и умершие от холода чудовища, в том числе каны. Но вот они, к несчастью, оказались самыми живучими и плодовитыми. Впрочем, и в их случае постепенно наметилось кое-что, что сделало жизнь капельку легче — они стали жрать собственное потомство. Вернее, детенышей других канов.       И, кто бы ни приложил руку к появлению в мире этой гадости, едва ли он задумывал для них подобные черты и проблемы. И при мысли о том, кто мог слегка вмешаться в жизнь целых видов, внутри что-то теплело. Я странствовала от городка к городку, по деревушкам. Искала, где можно было остановиться на зиму или на весну, помогала, если просили и могла. Кулон холодел при появлении в округе монстров, и своевременным укрытием мне удавалось помочь множеству иви и людей. А чудовищ постепенно становилось меньше.       И однажды, спустя несколько лет, я вновь вышла к Таур-Рагаху. Не чувствуя угрозы уже не один день и не ощущая легкого жжения снежинки на коже последние несколько недель. В прошлый визит внизу, у того места, где начиналась тропа в его пещеру, была крошечная деревушка с простыми домиками, в которых жили от силы полсотни созданий, похожих на людей. Но они все были поразительно похожими друг на друга — голубые глаза, бледная кожа, тёмные волосы. Но в этот раз меня ждала уже иная картина — у подножия хребта раскинулась большая деревня, обитателей в которой было не менее пары сотен, а ещё я увидела парочку девушек с младенцами. Ровными рядами стояли каменные дома, между которыми были тропинки, аккуратно посаженные кусты ягод и деревья — яблони, вишня, совсем молоденькие ещё… А в центре этого поселения возвышался двухэтажный дом, явно не выстроенный айсеринами. Стены были гладкими, словно отполированными, окна — высокими и узкими, а крыша — ступенчатой, напоминавшей ледяной склон.       Около этого дома стояла большая каменная чаша, в которую постоянно стекала вода, и пара женщин наполняли ей деревянные ведра и глинянные кувшины. За деревней возделывали землю мужчины, из некоторых труб поднимался дымок, и слышался отдаленный стук, словно что-то выковывали молотом. Возможно, орудие, возможно, меч…       А кулон на груди вдруг стал теплее, пока я рассматривала со склона эту картину. Он не только менял природу монстров, сокращая их полчища еще до того, как те стали бы взрослыми чудовищами. Не только устраивал в свой час первый снегопад или последние весенние морозцы. Он продолжал создавать свой новый народ, защищал их, научил строить жилье и ухаживать за садами. И, судя по дому со светлыми стенами, услышал мои слова, сказанные когда-то в первый раз, когда я решилась подняться по ледяной узкой тропе. И спустился к своим творениям — пусть и не решил жить среди иви и людей. Но все же услышал…       — Нравится? — послышался за спиной приятный низкий голос, тот же, что я слышала несколько лет назад, в таверне, в последний раз. Снежинка на груди слегка засветилась, и губы почему-то сами собой дрогнули в легкой улыбке.       — Я слышала, они называются айсерины, — заметила я, наблюдая за деревней внизу, что жила в своем собственном, размеренном, движении и суете. А еще я рассмотрела ледяных великанов, ростом и шириной плеч заметно превосходивших самого высокого и крепкого мужчину. Они… Строили дорогу. Выравнивали землю, мостили камнем… Огромные плоские каменные блоки казались в их руках легкими, и, хотя было еще довольно тепло, только ранняя осень, они не таяли.       — Если ты про разумных, то да, — он сделал пару шагов и встал совсем рядом, так, что я могла бы коснуться щеки или плеча, если бы протянула руку. Голубые глаза скользнули на поселение, и в них отражались тепло, забота, гордость и нежность, с какой смотрят на своего малыша матери и отцы, когда он делает первый шаг или впервые написал без ошибок свое имя. — А големы — аи яанты. Ледяные великаны.       — Я думала, они у тебя воины, — вспомнилось, как Бахтум учил их маршировать, как они учились обращаться с оружием, когда я видела их в наши первые встречи. Кто-то грациознее, какие-то совсем грузно и неуклюже. А сейчас они строили дорогу и валили лес на склоне гор, вдали. Видимо, расчищая место для будущих домов или чего-то иного.       — С канами я их сражаться тоже приспосабливаю, — Бахтум кивнул, и в этом движении головы чувствовалось столько гордости за успешность его творений, что улыбка сама собой стала чуть шире. — Но я подумал, что они могли бы приносить пользу не только в борьбе с Манирлаком. В конце концов, не просто же так я их придумал… А город они назвали Таур-Рагах. И их почти полтысячи, уже. А еще они начали…       — Я видела парочку младенцев, — кивнула я. — У них стали появляться дети, как когда-то у нас. Хотя… У них это произошло как-то побыстрее…       — Они бессмертны, но, увы, я ограничен в своих силах, и они взрослеют быстрее иви. Некоторые уже начали влюбляться и изучать и эту часть жизни. Совсем скоро это будет целый народ… Они будут выращивать скот, шить одежду, писать книги и учить детей… И развиваться… И мир вместе с ними…       — Они выглядят очень милыми, — я не знала, как хвалить творение божества, и тем более, как оценивать это чудо, но молчать не хотелось. И чувствовалось, что нужно было что-то сказать.       — Спасибо, — отозвался Бахтум после недолгого молчания. Будто прислушавшись к чему-то за этими моими немного неуклюжими словами. И в этом слове прозвучало больше, чем простая благодарность за добрые слова.       — А еще твой кулон и правда очень нам помог, — добавила я, бережно коснувшись снежинки на груди. — Пару недель назад, например, я сопровождала несколько семей с детьми, они переходили жить в город побольше, и успели вовремя покинуть лес, прежде, чем там объявилась стая канов. А ос почти не осталось и охотники говорили, что они стали намного слабее… И… если бы не ты…       Бахтум чуть склонил голову, и в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на осторожную, тихую радость — что его маленький подарок и сила кому-то помогали, по-настоящему.       — Значит, он не зря появился, — тихо произнес он. — А я решил последовать твоему совету. Построил себе настоящий дом. И там даже есть мебель не изо льда, — тень улыбки в уголках губ и легкое озорство в голубых глазах так разительно отличались от его обычного, сдержанного, прохладного взгляда, и были такими живыми и настоящими, что смех разлился из груди как-то сам собой…

***

      С того дня я осталась жить в Таур-Рагахе. В комнате с окнами на запад, на втором этаже двухэтажного дома со ступенчатой крышей. Сперва мы говорили, что это временное решение, пока мы не возведем мне маленький домик. Но потом тихие вечера с горячим чаем и запах трав, что я собирала в долине и лесах неподалеку, вдруг стали привычными, правильными… И в достроенный уже домик въехала влюбленная пара айсеринов… А я осталась в маленькой уютной спальне в доме с крышей, похожей на ледяной склон.       Бахтум жил там же, в доме — когда был в деревне, не следя за зимой и не отыскивая опасные творения чужой злой воли, приглядывал за работой своих великанов, которым передавалась самая тяжелая. Выходил к айсеринам — чему-то учил, в чем-то помогал. А по вечерам. когда жители деревни, превращавшейся в маленький город, собирались за общими трапезами и беседами, садился вместе с ними у костра или очага и слушал, как они обсуждали свои дела, самые обычные новости или что-то, что открыли о мире или придумали, чтобы упростить жизнь или украсить домик… Внимательно, с искренним интересом слушая, словно впитывал голос жизни, которую он создал…       Иногда, когда Таур-Рагах засыпал, мы поднимались на горные склоны, собирали ночные травы, смотрели на облака, собиравшиеся над хребтом. Молчали, шутили о маленьких забавных происшествиях в деревне. Он рассказывал, как зарождается в горах зима, прежде, чем окутать мир снежным покрывалом, и дать ему сон и отдых. О том, как придумал големов и как его брат пришел посмотреть на первых айсеринов… А я рассказывала о своих снадобьях, о том, как училась творить чары, когда была совсем юной ивэ, о том, как старушка в людской деревушке в нескольких днях пути смогла снова ходить без посоха, потому что мой настой трав помог ее коленям… И он слушал. По-настоящему слушал.       Мы не говорили о чувствах. Не нужно было. Но я замечала, как он, проходя мимо, на мгновение задерживал взгляд на том, как я перевязываю свежую повязку на чьей-то руке, или как он сам приносил мне первые яблоки из садов айсеринов — будто хотел сказать: «Ты делаешь мир лучше. Я вижу».       Айсерины тем временем росли и учились жить. Их дети бегали по тропинкам, смеялись, пачкали руки в глине и тут же лепили из неё нелепые, но трогательные фигурки. Юноши и девушки начинали смотреть друг на друга чуть дольше, чем раньше, и иногда краснели, если кто-то замечал.       Они привыкли к Бахтуму не как к божеству — он был для них старшим другом, соседом. Дети бежали к нему, чтобы показать деревянную игрушку, вырезанную отцом, или похвалиться первым костром, который развели сами. Молодые мужчины спрашивали, как лучше укрепить крышу. Даже ледяные великаны не выглядели чуждыми — они таскали тяжести, помогали в полях, построили мост через реку за пределами долины, копали колодцы…       Казалось, мир дышал ровно, спокойно, и все находилось на своих местах. И даже зима и холода перестали пугать мир — они приходили и уходили в свой час, дома стояли во вьюжные месяцы незыблемо, запасы хранились до самого тепла… Так и текла наша жизнь. Спокойная, размеренная, с хлопотами и радостями…       А потом появились люди. Не враги, не разбойники — обычные путники, торговцы, странники, что шли с юга и несли с собой не только товары, но и слова. И они были острыми, как заточенный клинок.       Они рассказывали истории. Не только те, что я знала, не те, что видела своими глазами. Они говорили, что долгие зимы — это его воля, что каны и другие чудовища — его создания, его оружие, чтобы держать всех в страхе. Говорили, что он радуется каждому замёрзшему полю, каждому погибшему ребёнку.       Я, изредка, слышала эти разговоры и поначалу хотела смеяться — до того нелепыми они казались рядом с тем Бахтумом, которого я знала. С тем, кто выверял смену сезонов, чтобы зима не ударила внезапно. С тем, кто учил айсеринов строить дома, которые не рушатся под тяжестью снега. С тем, кто однажды просто положил мне в ладонь кулон-снежинку и сказал: «Он станет холодным, если рядом окажется что-то неестественное».       Сначала айсерины не верили. Они помнили, как ледяные великаны спасали их от стай крыс, как Бахтум выморозил целое логово ос, появившееся в горах. Но слова падали снова и снова, как капли воды на камень, и понемногу начинали разъедать доверие.       И чем чаще звучали эти рассказы, тем тяжелее становились взгляды. Они начинали смотреть на дом со ступенчатой крышей не с благодарностью, а с тревогой.       И однажды, когда я вернулась с дальнего луга, где собирала последнюю в этом году мяту и провела в пути несколько дней, деревня встретила меня тишиной.       Тишиной, в которой уже не было жизни.       Дома стояли, как прежде. Яблони шелестели листьями. Каменная чаша в центре всё так же тихо принимала воду, и та стекала по краю, будто ничего не случилось. Но не пахло свежим хлебом. Не слышался смех. Не кричали дети.       И тогда я увидела забытую вещь — маленькую деревянную лошадку у порога одного из домов. Кто-то её бросил. Не потерял. Именно бросил, потому что она лежала не там, где обычно играли дети, а чуть в стороне, будто её выронили на ходу, в спешке.       Бахтума в тот день в деревне не было. Он ушёл севернее, где начинались первые осторожные заморозки, а может, отвечал на молитвы или боролся с чудовищами Таниктэ — однажды он рассказал, в одну из прогулок, что всех этих ужасных чудовищ сотворил его дед, и я ни на мгновение не усомнилась в его словах. Он нередко уходил туда, где его сила была нужнее, и потому его отсутствие никого не тревожило. До этого дня.       Я нашла его у каменной чаши, когда он вернулся через пару дней. Он стоял неподвижно, будто сам стал частью этого места — как статуя, как камень, как-то, что было здесь всегда и останется, даже если всё остальное исчезнет. Его плечи были чуть опущены, а взгляд… Я никогда не видела такого взгляда. В нём не было гнева. Не было ярости. Только пустота, в которую проваливается всё: надежда, память, даже боль.       — Они ушли, — произнёс он тихо, будто пробуя эти слова на вкус и найдя их горькими. — Они поверили.       Мне хотелось подойти и положить руку ему на плечо. Хотелось сказать, что это не предательство, а страх. Что люди наговорили им всякого, что слухи растут, если их не трогать. Но я боялась, что любое прикосновение сейчас оказалось бы слишком резким, слишком громким для этой тишины.       В конце концов я все же коснулась его плеча. Легко, едва ощутимо.       — Люди наговорили им многое, — сказала я мягко. — Они испугались. Это не предательство. Это ошибка.       Он не посмотрел на меня.       — Страх можно победить словами, — прошептал он, всё так же глядя сквозь чашу, сквозь воду, сквозь саму землю. — Я мог бы объяснить. Я мог бы показать. Но они даже не дали мне шанса.       Тогда я прижала ладонь чуть крепче.       — Ты можешь пойти за ними. Ты можешь всё объяснить.       Он резко, почти грубо, стряхнул мою руку. Не со злостью — с болью, которая искала выход и не находила.       — Нет. Если им проще верить в чудовище, пусть верят. Я не стану умолять их увидеть во мне кого-то другого.       Я хотела сказать ещё что-то. Хотела найти слова, которые удержат его здесь, не дадут уйти в ту ледяную пустоту, в которую он уже начинал проваливаться. Но он отступил на шаг, потом ещё на один. Его фигура начала расплываться, таять в холодном воздухе, словно он сам становился туманом.       — Не исчезай, — прошептала я, чувствуя, как внутри всё сжимается от дурного предчувствия. — Пожалуйста.       — Мне нужно время, — ответил Бахтум, и голос его звучал издалека, будто он говорил из другой комнаты, за закрытой дверью. — Мне нужно… побыть одному.       И он исчез.       Следующие дни я искала его. Поднималась к пещере среди скал, бродила по тропам, звала по имени, прислушивалась к тишине. Шла в Долину, к дому, где в камине всегда тлел огонь, а на столе лежали карты и свитки. Но везде было пусто. Только иней на горных камнях, только тишина, которая становилась всё тяжелее.       Пять лет тишины. Ни следа, ни намёка. Только приходила в свой черед и уходила в нужный час зима. Лишь однажды, когда я стояла и смотрела на тропу к его пещере, кулон-снежинка вдруг стал ледяным — и тут же потеплел, будто холод пришёл и тут же ушёл, как дуновение ветра.       А потом пришла длинная зима.       Но не по всему миру. Не по лесам иви, не по людским городам, не по побережью, где ветер пах солью и водорослями. Зима ударила только туда, где теперь жили айсерины. Она накрыла их земли: дни сливались в сплошную белую мглу, солнце едва пробивалось сквозь низкие тучи, а земля не желала оттаивать даже на час. Они не могли покинуть эти края, сразу начинались ужасные снежные бури. Почти никому не удавалось попасть к тем, кто оказался в зимнем плену.       Я поняла сразу, что это было его рук дело. Бахтум. Или тот, кем он стал.       И я пошла на юг. Путь там, где воцарилась зима, был тяжёлым, но не из-за общего холода — просто сама эта земля теперь будто отталкивала жизнь. Деревья стояли голые и ломкие, как старые кости, воздух был сухим и словно высасывал тепло из каждого вдоха.       Когда я добралась до поселений айсеринов, они уже не выглядели тем гордым новым народом, что когда-то строил дома и сажал яблони. Теперь это были создания, загнанные в угол собственным страхом. Они сбивались в тесные группы у костров, которые едва грели, и смотрели на мир так, будто ждали, что он вот-вот обрушится.       — Он сделал это с нами, — шептала одна из них, дрожа, хотя на ней было два плаща. — Он хочет, чтобы мы страдали.       Я не стала спорить. Слова сейчас были бесполезны. Я знала, что искать его нужно было не среди них. И звала. Снова и снова.       И тогда я услышала голос.       Он не звучал из какого-то места — он был везде, как эхо в пустом зале.       — Уходи, Илайна. Сейчас не время.       — Не уйду, — ответила я, сжимая кулаки, чтобы пальцы не дрожали. — Ты не можешь просто исчезнуть, а потом заморозить их. Скажи мне, что происходит.       Тишина. Долгая, звенящая. А потом — шаги. Тяжёлые, медленные, будто каждый шаг давался с усилием.       Бахтум воплотился не сразу. Сначала появилась тень, потом очертания, и только потом — он сам. Но это был не тот Бахтум, которого я знала. Его глаза были чёрными, как ночь без звёзд. В них не было ни тепла, ни сожаления — только ледяная пустота.       — Зима продлится ещё три года, — произнёс он, и голос его звучал как треск льда на озере. — Пока моя ошибка не исчезнет.       Слова ударили, как пощёчина. Я хотела возразить, воззвать к тому, кого знала, но не успела. Рядом с ним, словно из ниоткуда, появились Эйларэль и Киара. Такие же, как на храмовых фресках. А за ними — несколько айсеринов. Все они слышали эти страшные слова, произнесенные кем-то чужим, кем-то совсем не тем, кого мы знали.       Эйларэль шагнула вперёд. И стоило ей сделать этот шаг, как воздух вокруг будто стал легче, а ветер, который только что выл, как раненый зверь, вдруг стих. Она была богиней Весны, и даже здесь, в этом ледяном месте, её присутствие заставляло мир вспоминать, что где-то есть тепло.       — Ты забываешься, сынок, — сказала она тихо, но так, что эти слова прозвучали громче любого крика. — Пока не поздно, остановись, Ф…       Слово «сынок» повисло в воздухе, тяжёлое и неизбежное. Бахтум дёрнулся, будто его ударили.       — Я велел меня так не называть, — прорычал он, и ветер вокруг нас снова взвыл, но теперь он уже не мог заглушить мягкий, спокойный голос Эйларэль. — У меня другое имя!       — Это имя, которое ты носишь, — спокойно ответила она. — Ты не можешь наказывать целый народ за обиду.       — Обиду?! — он рассмеялся, но в этом смехе не было веселья. — Они поверили в худшее. Они ушли, зная только кусочек правды.Я пытался их защищать!       — И теперь ты защищаешь их морозом? — спросила Киара, её голос был мягче, но горьким.       Бахтум не ответил. Он просто смотрел на них, и в его чёрных глазах бушевала буря.       — Довольно, — произнесла Эйларэль, и её слова прозвучали как приказ самому миру. Она протянула руку, и Бахтум… исчез. Не растаял, не растворился — его словно стёрли из этого мира одним движением.       Только на мгновение, в тот самый миг, когда его фигура начала гаснуть, я успела заметить, как его глаза из чёрных стали зелёными. Как летняя листва. Как у юноши, который когда-то рассказывал нам о целебных травах.       В этих зелёных глазах было слишком много всего. Боль, обида, шок, разочарование — и, неожиданно, благодарность. Тихая, но глубокая, за то, что кто-то остановил то, что он, мелькнула страшная, пугающая мысль, не мог остановить сам.       Я стояла, не в силах пошевелиться, и смотрела на то место, где он только что был. Снежинка на моей груди едва заметно потеплела. И внутри поднялось, прямым, простым и одновременно всеобъемлющим знанием то, что я подозревала, то, что всегда было внутри меня. С той самой встречи, когда я попыталась поразить мечом саму Жизнь.       Фиарэ. Это был он. Всё это время.