Наследие

      — Вот и всё! — Иё радостно хлопнула в ладоши, поправляя на плечах сына слегка выцветший алый плащ с капюшоном.— Я уверенна, бабушка будет в восторге, когда увидит тебя в этом, — сказала женщина с тёплой, немного грустной улыбкой, оглядывая сына с головы до ног.       Исаги Йоичи — сын замечательных родителей-пекарей, которые совсем недавно переехали в столицу, чтобы развивать свой скромный бизнес. Они пока не могли похвастаться богатством или оглушительным успехом, но верили, что это только начало их долгого пути. Прямо сейчас Исаги Иё и Иссэй Исаги готовили своего уже взрослого сына к долгому и опасному путешествию — в гости к его бабушке.       Исаги стоял посреди комнаты и чувствовал себя нелепо, словно его нарядили придворным шутом. Ярко-алый плащ, который раньше был ему впору, теперь стал мал; короткие рукава заканчивались намного выше запястий, обнажая руки.       — Мам, какой в этом смысл? Оно уже давно мне мало, — он слегка вздохнул, сжимая ткань и пытаясь её растянуть. В его голосе не было раздражения — только тихое, привычное недоумение по поводу решений родителей, которые казались ему странными.       — Ну, бабушка будет рада, если ты придёшь в этом. Или ты забыл, как она сама его для тебя шила? — вмешался Иссей, обнимая жену за плечи. Он усмехнулась, прикрыв ладонью лёгкую смущённую улыбку, словно вспоминая тот самый день, когда старушка подарила внуку этот подарок.       — Я знаю, знаю, но мне не обязательно носить его прямо сейчас, — сказал Исаги, снова нахмурившись. Он снял плащ и аккуратно повязал его вокруг талии, где алое пятно на ткани уже не выглядело таким вызывающим.       — Неужели Ё-тян стыдно выходить в таком виде? — настаивала его мать, с лукавым смешком поправляя ему воротник рубашки.       Исаги лишь фыркнул в ответ.       — Не смейся надо мной, мам. Я не отказываюсь взять его с собой, — он снова поправил воротник, на этот раз самостоятельно, стараясь сохранять серьёзное выражение лица. Мать тихо хихикнула и ещё раз окинула сына любящим, слегка влажным взглядом.       — Время летит так быстро... Кажется, совсем недавно ты спрашивал, где этот плащ, — в её глазах отразилось море тёплых, переполняющих душу воспоминаний.       «Может быть, шестнадцать лет назад», — мысленно пробормотал Исаги, чувствуя, как по щекам разливается лёгкий румянец. Воспоминания о родителях почему-то всегда были чем-то постыдным.       — А теперь посмотри, каким высоким ты стал! — с гордостью в голосе воскликнул Иссей, в то время как его мать всё ещё была в прошлом. — Скоро нам придётся передать ему пекарню, иначе такие старики, как мы, будут только таскать муку и к вечеру уставать!       — Папа! — Исаги закрыл лицо ладонью, пытаясь скрыть охвативший его стыд. — Хватит, ты ещё не так стар! — он поспешно схватил приготовленную сумку и перекинул её через плечо. Лучше уйти сейчас, иначе этот ритуал прощания может затянуться на несколько часов.       — Время пролетит незаметно, а там посмотрим, — отец похлопал сына по плечу. В его словах звучала искренняя гордость. В них не было ничего негативного, это не было жалобой. Он как будто говорил, что, когда они с женой состарятся, они смогут спокойно передать всё, что у них есть, сыну, будучи уверенными в нём.       — Ну что, ты взял всё, что тебе нужно? — спросила Иё с лёгким беспокойством в голосе, увидев, что сын берёт ещё одну кожаную сумку поменьше. Исаги лишь терпеливо вздохнул.       — Да, мам. Провизия... — он слегка приоткрыл сумку, показывая аккуратно уложенный хлеб, полоски вяленого мяса, мешочек с сухофруктами и глиняную флягу с водой.       — Кухонные принадлежности, всё необходимое для ночёвки, растопка, запасная одежда и целебные травы на всякий случай, — перечислял он монотонно, почти нараспев. Они готовились к этой поездке заранее и так часто обсуждали её, что Исаги выучил список наизусть. Но он не раздражался и не винил родителей.  Исаги впервые ехал к бабушке с тех пор, как семья переехала в столицу. Раньше Иссей ходил к ней, но бабушка каждый раз настаивала, чтобы внук навестил её. А чтобы в пекарне оставались рабочие руки, было решено отправить Исаги одного.       До переезда они жили не так далеко — полдня неспешной ходьбы. Юный Исаги мог сбегать туда в гости один. Но теперь времена изменились. Чтобы добраться до семейного дома, нужно было ехать целую неделю в одну сторону.       — А как же любимые бабушкины пироги? — спросила Иё с притворной строгостью, подмигнув мужу. Исаги вздрогнул и смущённо почесал затылок. Он действительно забыл самое главное.       — Самое важное и единственная причина, по которой она вообще нас зовёт, — усмехнулся Иссей, ловко заворачивая румяный пирог в чистую ткань и протягивая его сыну.       — Ну вот, ты опять за своё... — сказала Иё, нарочно надув щёки и легонько шлёпнув мужа по плечу, на что он с комичной драматичностью притворился, что ему невыносимо больно.       Исаги лишь покачал головой и с улыбкой принял драгоценный груз. Хотя он и не понимал, зачем ему носить с собой скоропортящиеся продукты, он не стал спорить.— Итак, у меня всё готово, — заявил он, уже стоя на пороге и заканчивая последние приготовления.       Исаги наклонился, чтобы надеть ботинки, а его родители замерли рядом, излучая то самое родительское беспокойство, которое не зависит от возраста ребёнка.       — О, точно! — внезапно воскликнул Иссей, отпуская плечо жены. Оба — Иё и Йоичи — удивлённо посмотрели на него. Исаги выпрямился во весь рост, когда отец протянул ему поношенную кожаную кобуру с массивным старомодным пистолетом. Исаги удивлённо посмотрел на отца, широко раскрыв глаза.       — Ты знаешь, что в тех местах, где живёт бабушка, много хищников? Особенно волков. Это тебе на случай, если придётся постоять за себя, — серьёзно сказал Иссей, придвигая оружие ближе.       Исаги знал о волках не понслышке. Однажды он уже столкнулся с одним из них.

***

      Тогда ему было всего восемь. Он сидел на крыльце бабушкиного дома, сжимая в руках корзинку со свежесобранными лесными ягодами. Как настоящий ребёнок, он стащил корзинку с кухни, пока бабушка дремала, наивно полагая, что еда на свежем воздухе спасёт его от неизбежного возмездия и наказания. Как будто, если он поест на улице, его проделку не заметят. Он осторожно доставал по одной ягоде, внимательно рассматривал их на свету, выбирая самые спелые и сочные. Воздух вокруг был наполнен жизнью: где-то высоко в кронх деревьев перекликались птицы, их звонкие трели сливались с тихим шелестом листвы, словно сама природа напевала колыбельную. Воздух был густым и сладким от запаха сосновой хвои, прогретой солнцем земли и дикого мёда. Лучи света, пробиваясь сквозь кружевную крону деревьев, падали золотыми пятнами на его лицо и руки. Исаги прищурился и натянул на голову капюшон своего ярко-красного плаща, пытаясь спрятаться от назойливо-ласкового солнца и его игривых лучей. Он съел примерно треть ягод из корзины, чтобы его точно не заподозрили в воровстве, поставил корзину рядом с собой на ступеньку и, запрокинув голову, устремил взгляд вверх, туда, где в небо устремлялись могучие стволы сосен и елей.       Он невольно прислушался к этому успокаивающему спокойствию, к звучной, живой тишине леса. Это была не мёртвая тишина, а богатая, многоголосная симфония. Где-то очень высоко, почти под самым небом, раздавалось тихое воркование диких птиц. Ближе, в гуще крон, деловито и неторопливо стучали два дятла — их сухой, отрывистый стук эхом отдавался в стволах, словно лесные стражи проверяли время. Маленькая птичка с лёгким шорохом перепорхнула с ветки на ветку, и прямо над ухом Исаги прозвучала её короткая любопытная трель. Сам воздух, пропитанный запахом хвои и нагретой солнцем смолы, казалось, гудел — низким, едва уловимым гулом мириад насекомых, пчёл, шмелей, мошек, которые танцевали в столбах золотистого света, пробивавшихся сквозь зелёный полог. Лёгкий, почти невесомый ветерок колыхал верхушки сосен, и они отвечали ему протяжным, задумчивым шелестом, похожим на отдалённый шёпот великанов. И под этот шёпот прямо у его ног, в густой траве, беспрестанно стрекотали кузнечики, напевая свою бесконечную летнюю песню.Этот умиротворяющий звук был почти осязаемым; он окутал мальчика, словно тёплое одеяло, и его веки сами собой начали тяжелеть.       И вдруг раздался громкий треск — где-то совсем рядом сломалась ветка. Исаги лениво открыл глаза и оглядел опушку леса. В этом звуке не было ничего необычного — ветка могла сломаться сама по себе. Но этот треск был слишком громким, слишком... Нарочитым. В голове мелькнула мысль:       «Может, это мои родители?». Но вокруг царила всё та же тишина, нарушаемая лишь пением кукушки и шелестом листвы. Он не стал кричать, чтобы проверить, — вдруг бабушка проснётся. Мальчик забрался на крыльцо, встал на цыпочки, пытаясь заглянуть подальше в зелёную чащу. Он медленно повернулся, как моряк, вглядывающийся в горизонт, пытаясь разглядеть что-то знакомое в переплетении стволов и теней: знакомую кривую берёзу, куст орешника, покрытый мхом валун... Но он не заметил ничего подозрительного. Пожав плечами, он спрыгнул вниз, встряхнул свой алый плащ и сладко потянулся. Он решил, что ему, как и бабушке, стоит немного вздремнуть после еды. Он повернулся, чтобы взять корзинку и отнести её обратно на кухню, как будто ничего не произошло.       И в этот самый момент Исаги почувствовал чьё-то присутствие у себя за спиной. А потом он увидел тень. Его собственная тень на земле внезапно стала огромной, накрыла его, и внутри неё зашевелилось что-то чуждое. Медленно, с замирающим сердцем, он обернулся, всё ещё сжимая в руке корзинку. Прямо за ним, в двух шагах, стоял волк. Он был не таким уж большим, размером с крупную собаку, но ребёнку он показался гигантом. От удивления и страха у Исаги перехватило дыхание, пальцы разжались, и корзинка с грохотом упала на ступеньки, рассыпав по земле алые ягоды. Он застыл, не в силах пошевелиться или издать хоть звук. Его сердце бешено колотилось где-то в горле, отчаянно и громко, заглушая все остальные звуки. Он увидел, как зверь оскалил клыки, издавая низкое гортанное рычание, и изо рта у него потекла слюна. Волк не стал нападать сразу — он медленно, угрожающе подбирался всё ближе, пристально глядя на добычу жёлтыми глазами, напрягая каждую мышцу и готовясь к прыжку. Исаги почувствовал, как ледяной страх пронзает его до костей. Ноги у него подкосились, но инстинкт заставил его сделать крошечный, едва заметный шаг назад. Его пятка коснулась нижней ступеньки. Ещё один шаг. Теперь он стоял на первой ступеньке, слегка приподнявшись над землёй. Волк, почувствовав движение, отреагировал. Он не просто приблизился — он сделал это одним плавным скользящим шагом, сократив расстояние вдвое. Его рычание стало громче, теперь в нём слышалось нетерпение. Губы зверя дёрнулись, обнажив розовые дёсны и белоснежные смертоносные клыки. Исаги, задыхаясь от ужаса, отступил ещё на шаг. Теперь его спина почти касалась твёрдой деревянной двери. Отступать было некуда.       Этот шаг назад стал последней каплей. Терпение зверя лопнуло. Мышцы волка напряглись, как тугая пружина. Больше не было предупреждающего рычания, только короткий хриплый выдох — и зверь бросился вперёд.       Это был не просто прыжок. Серое тело оторвалось от земли, мощные лапы вытянулись вперёд, готовые вонзить когти в плоть. Жёлтые глаза сузились до двух точек. Вся ярость дикого леса, весь его голод и холодная жестокость обрушились на Исаги, заслонив солнце и небо. И вдруг раздался оглушительный рёв. Звук был таким резким и страшным, что Исаги взвизгнул, инстинктивно зажмурился и закрыл уши ладонями. Он не понимал, что происходит; его детское воображение рисовало ужасные картины — что на него напал волк, что это конец.Затем он услышал скулёж и громкий хриплый голос:       — Ах ты проклятый пёс, молоко ещё не высохло на твоих губах, а ты уже охотишься?! — Это была бабушка.  Исаги открыл глаза и увидел её: растрёпанные волосы, гримаса ярости на лице, а в руках он сжимала старый пистолет, из дула которого поднималась струйка дыма. Вот что это был за звук. Пока бабушка продолжала ругать зверя, Исаги смотрел на волка. Бабушка ударила его в бок, и по его тёмной шерсти потекла алая кровь. Раненое животное скулило и рычало одновременно, не зная, отступить ему или напасть.       — А ну убирайся с моей территории, быстро! — крикнула бабушка, махнув свободной рукой, словно отгоняя назойливую собаку. Волк постоял ещё секунду, обнажив окровавленные клыки, но затем, поджав хвост, неохотно убежал, пошатываясь и хромая.Как только волк скрылся из виду, бабушка тут же упала на колени и дрожащими руками крепко обняла внука.       — Боже мой, Йоичи! Я же говорила тебе — никогда не выходи из дома, пока я сплю! Никогда! — её голос звучал строго и сердито, но в нём слышался такой сильный страх, что её руки и всё тело задрожали, и Исаги сам расплакался, вцепившись в грубую ткань её платья.       Они немного посидели на ступеньках, а потом бабушка, конечно же, отругала его, как только узнала причину его выходки.

***

      И теперь, глядя на протянутую отцом кобуру,       Исаги узнал этот пистолет. Тот самый, из которого тогда стреляла бабушка. Неужели отец дарит ему его именно из-за того случая? Это оружие передавалось в их семье от отца к сыну.  Исаги не мог поверить, что теперь оно переходит к нему. Что этот момент настал.       — Моя мать, твоя бабушка, очень не хотела отдавать его мне, когда я решил стать пекарем. Но он по праву принадлежит нашей семье. И я считаю, что теперь ты достоин его получить, — продолжил Иссей, всё ещё держа кобуру в руках.       В глазах Исаги вспыхнули искры. Он выпрямился и почти по-рыцарски поклонился.       — Я буду защищать его, а он будет защищать меня, — торжественно пообещал он, уважительно принимая тяжёлый пистолет и внимательно рассматривая полированную рукоятку и холодный металл ствола.       Исаги не боялся волков. Тот случай, может, и был страшным, но он не был трусом. А позже он узнал, что тогда ему очень повезло — это был молодой, неопытный зверь, почти щенок. Взрослый волк не стал бы рычать и медленно, почти неуверенно подкрадываться к своей добыче. Особенно когда он уже загнана в угол.       — Спасибо, папа, — сказал Исаги, снова взглянув на родителей, и прикрепил кобуру к поясу. Родители смотрели на него с гордостью и лёгкой грустью. Они попрощались, и наконец Исаги вышел за дверь. Его ждало долгое путешествие.                                ***       Летняя погода благоприятствовала ему. Солнце пригревало, но не обжигало, а лёгкий ветерок приносил желанную прохладу. Единственное, что заставляло его регулярно останавливаться, — это купание в первом же чистом лесном озере или ручье, который он находил, чтобы смыть дорожную пыль и дневную жару. Ночи были такими прохладными и свежими, что пару раз он даже не стал разбивать лагерь, предпочитая идти дальше под покровом звёзд и светлячков. Продовольствия у него было даже больше, чем нужно. Иё переживала, что её сын будет голодать, и в конце концов ему пришлось оставить часть припасов, чтобы облегчить ношу. За это он мысленно просил у матери прощения, надеясь, что это облегчит его вину.       Благодаря такой активности Исаги добрался до границ знакомого леса всего за четыре дня вместо предполагаемых семи. Он усмехнулся про себя: похоже, недельный переход был как раз в духе его отца, который любил подолгу останавливаться и неспешно двигаться дальше. Вытерев пот со лба тыльной стороной ладони, Исаги поправил лямку рюкзака и с радостной улыбкой шагнул под тень знакомых деревьев. Совсем скоро он увидит свою бабушку после долгой разлуки.       Он сразу же вспомнил, как тайком убегал в чащу от родителей. Перед ним лежали те же, слегка заросшие, но всё ещё узнаваемые тропинки, до боли знакомые изгибы могучих корней, развилки, отмеченные осыпающимися каменными пирамидами. Всё это вызывало волну тёплых ностальгических воспоминаний. Исаги шёл, глубоко дыша и прислушиваясь к многоголосному хору леса. Воздух здесь был другим — густым, пропитанным ароматами хвои, влажного мха, грибов и гниющих листьев. Свет пробивался сквозь высокий зелёный полог листвы, в котором танцевали мириады пылинок. Где-то вдалеке стучал дятел, перекликались дрозды, а под ногами тихо шелестели прошлогодние сосновые иголки. Он скучал по этому. Столица с её шумными улицами, запахом выпечки и тысячами людей, конечно, стала ему домом, но здесь, в этой тихой, величественной глуши, билось его детское сердце.       Его размышления прервал внезапный громкий шорох в кустах справа. Исаги мгновенно замер и инстинктивно потянулся к пистолету, висевшему на поясе.       Он резко повернулся на звук, и тут лес решил его удивить: из зарослей папоротника вышел не зверь, а человек. Незнакомец стряхивал с одежды ветки и листья, как будто только что упал с высоты или продирался сквозь самый густой подлесок. Сначала он даже не заметил Исаги. Но потом он поднял взгляд, и их глаза встретились. На лице незнакомца отразилось удивление, и Исаги, вероятно, испытывал те же чувства.       — Неожиданно, — первым нарушил молчание незнакомец. Его голос звучал тихо. Его взгляд — быстрый, оценивающий, холодный — скользнул по Исаги с головы до ног, и на мгновение в его глазах что-то вспыхнуло, но тут же исчезло, словно скрытое за маской безразличия.       «Кто бы говорил», — мысленно возразил Исаги с лёгким раздражением и растущим беспокойством. Наконец он выпрямился и убрал руку с кобуры.       — Путешествуете? Вы не похожи на местного, — сказал незнакомец с небрежной, слегка насмешливой улыбкой.              В ответ Исаги решил присмотреться к человеку, с которым он познакомился, и почувствовал, как по спине пробежал холодок. За все годы, что он здесь жил, он ни разу не встречал этого человека. Это был молодой человек, примерно его возраста, но выше и заметно шире в плечах. У него было спортивное телосложение. Его внешность выдавала в нём если не иностранца, то, по крайней мере, человека из дальних краёв: очень светлые, почти льняные волосы были собраны в небольшой короткий хвост на затылке, открывая острые черты лица, словно высеченные скульптором. Но особенно Исаги поразили его глаза — ледяные, пронзительно-голубые, проницательные, с хищным, слегка раскосым разрезом, как у лисы. И когда этот незнакомец улыбался, как он делал сейчас, в его взгляде появлялось что-то острое и насмешливое, какой-то странный, личный интерес, от которого Исаги становилось не по себе.       Исаги всё чаще ловил себя на мысли, что это он должен был задать этот вопрос. Эта игра в дружелюбие казалась фальшивой.       — А вы... живёте неподалёку? — наконец прервав затянувшуюся паузу, спросил Исаги. Он не до конца доверял этому странному человеку, поэтому на всякий случай решил проверить, не лжёт ли он.       Прозрачно-голубые глаза незнакомца прищурились, словно от внезапного приступа внутреннего смеха.       — О нет, вовсе нет! — ответил он с преувеличенной лёгкостью. — Я просто охотник. Из соседней деревни. — Он слегка откинулся назад и указал за спину, где на его плече действительно висело крепкое охотничье ружьё.       Исаги даже удивился, что не заметил этого сразу. Он кивнул, делая вид, что согласен с этим объяснением. Решив, что было бы глупо раскрывать незнакомцу все свои карты, Исаги сказал полуправду.       — Да, можно сказать, что я странствую, — он слегка улыбнулся и поправил ремень сумки на плече.       Незнакомец снова окинул его быстрым анализирующим взглядом, словно пытаясь перепроверить то, что сказал ему Исаги. У него возникло ощущение, что его читают, как книгу. Изучают.       — Похоже, ты не так давно в пути. Провизии немного, — заключил он, словно подводя итог. Он улыбался, как будто что-то понял, нашёл ключ к разгадке. — Если хочешь пополнить запасы, то отсюда до деревни на севере полдня пути, — ленивым, почти театральным жестом он указал пальцем в нужном направлении. Исаги насторожился. Именно там он раньше жил.       — Ты оттуда? — резко переспросил он, вглядываясь в лицо незнакомца.Тот рассмеялся — коротко, высокомерно, и в его смехе прозвучала та самая насмешка, которая действовала Исаги на нервы.       — О нет, моя деревня в другой стороне, чуть дальше. — Он небрежно упёр руки в бока. — Я был в той деревне пару раз, не больше.       «Звучит правдоподобно», — мысленно успокоил себя Исаги.       — Спасибо за совет, я буду иметь это в виду, — вежливо поклонился он. Незнакомец в ответ лишь ухмыльнулся ещё шире. — О, и ещё кое-что... — Исаги снова насторожился, встретившись с ним взглядом.— Будь осторожен в этом лесу. В последнее время волков развелось как сумасшедших, — он произнёс эти слова со странной, холодной улыбкой, которая больше походила на насмешку, чем на искреннее предупреждение.       — Ах... — по спине Исаги пробежал неприятный холодок.       — Спасибо за предупреждение, — натянуто улыбнулся он в ответ и, не дожидаясь продолжения, пошёл дальше по тропинке.       — Удачи! — почти крикнул ему вслед незнакомец и исчез в зелени.«Странно», — подумал Исаги, углубляясь в лес.       Пройдя ещё час, Исаги наконец увидел сквозь деревья знакомый деревянный дом с резными ставнями. Его сердце забилось быстрее, и он ускорил шаг. Подойдя к крыльцу, он начал звать бабушку, не желая пугать ее внезапным появлением: —Бабушка! Это я, Исаги! Ты дома? — Но в ответ его встретила лишь гнетущая тишина. Птицы возле дома не пели. Затем его взгляд упал на входную дверь, и кровь застыла у него в жилах. Дверь была слегка приоткрыта. Но хуже всего было то, что массивная деревянная ручка была вырвана с корнем, а на её месте зияли свежие трещины и сколы.Сердце       Исаги забилось быстрее. Он медленно снял рюкзак с плеч, поставил его на крыльцо и лёгким толчком распахнул дверь. Он открылась с жалобным скрипом, и в тёмный коридор проник луч света. Внутри было тихо. Слишком тихо.       — Бабушка? Это я, Исаги. Ты здесь? — его голос звучал громко и неестественно в этой мёртвой тишине. Даже если кто-то и ждал его здесь, больше не было смысла скрывать своё присутствие. Не убирая руку с рукояти пистолета, он медленно, шаг за шагом, начал осматривать первый этаж. Он заглянул на кухню — там было чисто, даже слишком чисто. Проверил гостиную — там ничего не трогали. А потом его взгляд упал на лестницу, ведущую на второй этаж. Кровь шумно зашумела в его висках. Несколько ступенек были сломаны, а на стене рядом с перилами виднелись глубокие свежие царапины. Следы от когтей.       Его разум отказывался что-либо понимать. Недолго думая, он взбежал по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и ворвался в спальню. То, что предстало его взору, было хуже любого кошмара. Комната была разгромлена. Стул опрокинут, содержимое комода разбросано по полу, из разорванной подушки и одеяла торчат перья, медленно кружащиеся в луче света из окна. И повсюду, на стенах, на полу — те самые ужасные следы от когтей. Исаги почувствовал, как у него подкашиваются ноги, и чуть не упал на пол. Всё указывало на одно — здесь был зверь. И, судя по следам, волк. Но как? Как волк мог выломать такую дверь? Бабушка всегда была помешана на безопасности и запирала все замки!       Вскочив, всё ещё не оправившись от шока, Исаги начал лихорадочно осматривать комнату, отчаянно надеясь, что худшее ещё впереди. Переворачивая обломки мебели, он наткнулся на несколько тёмных жёстких волосков, застрявших в щепках разбитого прикроватного столика. Волчий мех. Все сомнения развеялись — это был не медведь и не грабитель с собакой. Это определённо был волк.И пока он, превращая и без того беспорядочный бардак в полный хаос, рылся в вещах, его дыхание наконец выровнялось. Он не нашёл главного — крови. Ни на полу, ни на стенах. Но он нашёл кое-что другое — в стене зияло несколько аккуратных круглых отверстий.        Он стреляла из пистолета. Защищалась.       «Но, где он сейчас?» — пронеслось у него в голове. Единственная логичная версия — ей удалось сбежать, возможно, он отправилась в соседнюю деревню. Но как давно это было? К сожалению, Исаги не был следопытом, чтобы определить точное время по следам. Но он мог попытаться восстановить последовательность событий.       Он заставил себя дышать глубже, отбросил панику и включил логику. Он медленно обошёл комнату, восстанавливая в голове картину произошедшего: здесь, у кровати, началась борьба — лампа была опрокинута, простыни в клочьях. Затем он отступила к стене — вот царапины, идущие наискосок. Она выстрелила — вот первые пулевые отверстия, высоко, вероятно, мимо. Волк бросился к комоду — тот был разбит вдребезги. Ещё один выстрел — вот вторая дыра, ниже. Возможно, попала? Вот клочки шерсти. Затем... Возможно, он отступил к лестнице. Сломанные ступени. Здесь была драка? Может, ступени сломались под весом их обоих? Ни крови... ничего. Как будто они исчезли.       Подняв с земли клочок колючей волчьей шерсти, Исаги задумчиво покрутил его в пальцах, размышляя о дальнейших действиях. Не было никаких гарантий, что он жива. Лишь слабая, но упорная надежда, подкрепляемая отсутствием главного доказательства. Он не должен поддаваться эмоциям. Даже если на его бабушку действительно напал волк, что ему делать? Бегать по лесу как сумасшедший в поисках конкретного зверя? Сначала ему нужно убедиться, что он в безопасности. Найти её. И только потом всё остальное.       Приняв решение, он быстро собрал самое необходимое: пистолет, воду, немного еды, аптечку. Остальное он оставил в доме. Ему нужно было добраться до соседней деревни. Ему нужно было найти там свою бабушку. Ему нужно было найти её.

***

      К сожалению, он не мог закрыть дверь — ручка была вырвана с корнем. Исаги ничего не оставалось, кроме как попытаться прикрыть её куском дерева, чтобы хотя бы символически отделить внутренний мир бабушкиного дома от внешней угрозы и на случай, если кто-то захочет забрать его припасы.       Его мысли по-прежнему скакали с одной на другую, хотя внешне он старался сохранять самообладание. Однако внутри всё кипело и бурлило. Он несколько дней шёл к своей ближайшей родственнице, предвкушая тёплую встречу, но вместо этого обнаружил лишь следы хаоса и насилия. Теперь, ему предстояло искать её в полном одиночестве, даже не зная, жива ли она.       Исаги не был избалованным мальчиком и привык полагаться только на себя. Его мучила не беспомощность, а горькое разочарование от того, что ему приходится переживать все эти тяжёлые эмоции — страх, ярость, отчаяние — в одиночку. Он даже представить себе не мог, как потом расскажет обо всём этом родителям.       Причина, по которой его бабушка наотрез отказалась покидать этот дом, была глубже, чем просто упрямство. Это место было не просто бревенчатым домом — это был завет, последний вздох её великой любви.       Исаги никогда не видел своего дедушку — тот умер ещё до его рождения. В семье о нём говорили с благоговением и особой, почти благоговейной грустью, но всегда общими фразами, словно боясь спугнуть тень его памяти. Однако в редкие моменты близости бабушка рассказывала внуку другие истории.       Она родилась не здесь. Она была дочерью городского чиновника, носила фамилию, которая сама по себе говорила о статусе и происхождении, а её мир был вымощен булыжником, ограничен стенами особняков и полон социальных условностей. Он презирала природу — грязную, непредсказуемую и пугающую. Всё изменилось из-за одного несчастного случая — её карета сломалась на просёлочной дороге на самом краю бескрайнего тёмного леса. Пока кучер возился с колесом, она, чтобы не задохнуться от духоты, вышла прогуляться и… Заблудилась. Сгущались сумерки, и панический страх, который она всегда испытывала перед дикой природой, сковал её по рукам и ногам. И тогда он появился — словно вышел из самой тени древних деревьев. Незнакомец с тихим голосом и спокойными, понимающими глазами, который без единого слова сумел успокоить её и вывести обратно на дорогу. Он не был похож на грубых деревенских охотников или крестьян — в его молчаливой силе было какое-то первобытное, дикое изящество. Так началась их история. Он открыл для неё мир, которого она боялась, — мир шёпота листьев, языка зверей и бездонной, успокаивающей тишины. Он научил её не бояться темноты, потому что в ней таилась другая, не городская жизнь. Он построил для неё этот дом своими руками, вложив частичку своей души в каждое бревно. Здесь, в этой глуши, он обрела истинную свободу и любовь, по сравнению с которыми её прежняя жизнь казалась тесной и безжизненной клеткой. Возвращение в город, в мир каменных стен и условностей, было для неё равносильно духовной смерти. Этот деревянный дом, пропитанный запахом сосновой хвои и воспоминаниями, был её убежищем, её ковчегом. Здесь каждый скрип половицы напоминал ей о его шагах, а из окна была видна та самая поляна, где он однажды показал ей первый весенний подснежник. Умереть здесь, в окружении этих стен, хранящих отголоски его смеха и тепло его прикосновений, было её последней и самой сокровенной волей. Это было место, где он продолжала чувствовать его присутствие, и никакая сила в мире не могла заставить её покинуть его.       Пока Исаги шёл по лесу, в его голове проносились разные диалоги, в которых он пытался убедить бабушку покинуть это место. Хотя бы ради безопасности. Хотя бы ради них, её семьи. А что, если на этот раз ей просто повезло? И кто сообщит им о смерти родственника? Кто-то из соседней деревни отправит письмо? На доставку которого может уйти сколько угодно времени? Нет, Исаги не хотел, чтобы его родственница погибла от лап зверя, хотя он и понимал отношение бабушки к этому дому и даже в какой-то степени разделял её взгляды на лес. Но он был готов утащить её отсюда, если пондобится, лишь бы он ушла из этого мира естественной смертью. И тут краем глаза Исаги заметил резкое, отрывистое движение в густой стене папоротников справа от него. Что-то большое и тёмное мелькнуло между ветвями и скрылось, сломав одну из них. Его сердце замерло, сжавшись в ледяной комок.       «Волк?» — молнией пронеслась в его голове обжигающая мысль. Тот самый? Образ разгромленной комнаты, клочья шерсти на полу — все это обрушилось на него с такой силой, что разум отключился, уступив место слепому животному инстинкту.       Он не думал. Его тело отреагировало само: он резко развернулся на каблуках, судорожно сжимая пистолетную рукоятку, и холодный металл впился в его ладонь. Мир сузился до прицела и той точки в кустах, где всё ещё покачивались ветки. В его голове звенело молчание, какое бывает перед бурей.       И эта тишина была разорвана двумя оглушительными, почти слившимися в один, рёвами. Они прокатились по лесу двойным эхом, грубым и неожиданным, как раскат грома в ясном небе. Стая встревоженных птиц с криком взмыла с ближайших елей, поднявшись в небо чёрным вихрем.       Исаги застыл, парализованный этим внезапным действием, словно не веря, что сделал это. Горький пороховой дым щекотал ему ноздри.       Перед ним, в паре метров, словно материализовавшись из ниоткуда, стоял тот самый светловолосый незнакомец. На его лице застыло абсолютное, почти неестественное самообладание, лишь в уголках глаз читалось лёгкое притворное удивление. С его головы, сбитая метким выстрелом, слетела простая меховая шапка и мягко шлёпнулась на ковёр из сосновых иголок.       Почти в ту же секунду Исаги заметил движение у своих ног. На земле, в траве, беспомощно дергалось маленькое тельце. Это был кролик. На его белом боку алела аккуратная дымящаяся рана — меткий выстрел.       Осознание пришло не сразу. Сначала — адреналин, бешено стучащий в висках. Затем — леденящее душу предположение. Он выстрелил. И кто-то выстрелил одновременно с ним. В ту же долю секунды.       Его взгляд медленно, с нарастающим ужасом, переместился с тушки кролика на лицо незнакомца. Тот уже смотрел на него, и в его светлых холодных глазах Исаги уловил что-то неуловимое — не удивление жертвы, а скорее… Оценку.       Охотник с небрежной грацией поднял с земли свою простреленную шляпу, стряхнул прилипшие иголки и надел её обратно, как будто это была корона, а не изуродованный головной убор.       — Неплохой выстрел, — ухмыльнулся он, подходя к Исаги и опускаясь на колени, чтобы поднять тушку кролика. Исаги был в лёгком шоке. Из-за собственных мыслей и напряжения он чуть не застрелил человека. Он слишком погрузился в себя, и его нервы были на пределе.       — Прости, я не хотел... — Виновато начал он, убирая пистолет в кобуру. Его лицо побледнело, и он сильно потер глаза ладонью, словно пытаясь избавиться от наваждения. Мысли давили на его виски, как стальной обруч.       Мужчина резко встал, и Исаги невольно вздрогнул от неожиданности.       — Значит, ты всё-таки решил сходить в деревню за провизией? — светловолосый мужчина кивнул в сторону, откуда пришёл Исаги. Его взгляд был колючим и насмешливым. Он намеренно проигнорировал извинения, давая понять, что не считает произошедшее важным. Исаги лишь фыркнул. В голове у него гудело. Этот выстрел был выплеском всего накопившегося страха и гнева.       — Нет, я... — Он убрал руку от лица, борясь с нарастающей апатией. Его взгляд упал на охотника.       — Ты сказал, что в лесу сейчас много волков. Откуда ты знаешь? — спросил он, стараясь говорить нейтрально. Может быть, по деревням уже поползли слухи? И источником этих слухов была его бабушка, которая добралась до деревни? Незнакомец медленно, с нарочитой театральностью, наклонил голову. Его взгляд, острый и проницательный, скользнул по лицу Исаги, по его пальцам, всё ещё сжимавшим рукоятку пистолета, по его напряжённой позе. Казалось, он не просто смотрел, а сканировал, впитывал каждую деталь его испуга, его замешательства, читал его мысли, как открытую книгу, и это чувство было ужасно неприятным.       — Только не говори мне, — наконец произнёс он, и его голос, низкий и насмешливый, зазвенел, как стекло,— что ты увидел волка и в панике бросил все свои вещи, включая, как я полагаю, и свой разум? — Он ухмыльнулся, обнажив зубы. В его голосе прозвучала откровенно едкая, ядовитая нота, пронзившая Исаги острее любой иглы.       Этот тон, эта бесстыдная снисходительность, как будто он был непослушным щенком, резко вывели Исаги из оцепенения. Стыд, вызванный паникой, мгновенно сменился жгучим, знакомым раздражением.       — Послушай, — его собственный голос звучал напряжённо и резко, — я не собираюсь препираться с тобой и играть в твои глупые игры. Просто ответь на вопрос нормально, если ты в состоянии. В ответ незнакомец лишь фыркнул, и его плечи слегка задрожали от беззвучного смеха.       — Так-то лучше, — протянул он, и его тон внезапно смягчился, став почти одобрительным, что было в тысячу раз страннее и подозрительнее любой насмешки.       Исаги замер, совершенно сбитый с толку. Его гнев столкнулся с этой неожиданной реакцией и повисел в воздухе, не найдя выхода. Он молчал, пытаясь понять, в чём подвох, и, вероятно, его замешательство было написано у него на лице.       Заметив это, Охотник смягчил выражение лица. Его улыбка стала менее колючей, более... Располагающей, что ли. И от этого становилось ещё тревожнее.       — Ты наконец-то очнулся от своих мрачных мыслей, — сказал он, и в его голосе прозвучала почти заботливая нотка, такая же фальшивая, как и всё остальное. — Ты стоял там, как вкопанный, словно увидел привидение. Расслабься. И, кстати, меня зовут Кайзер. — Он сделал шаг вперёд и протянул правую руку для рукопожатия — свободную, в перчатке. Движение было плавным, не угрожающим.       Но парадокс заключался в том, что в левой руке он по-прежнему держал тёплую безжизненную тушку кролика. Из аккуратной раны тонкой струйкой сочилась алая кровь и медленно капала на мох, а его пальцы в грубой кожаной перчатке были испачканы тёмной, почти чёрной кровью. Зрелище было сюрреалистичным и отталкивающим: жест вежливости и дружелюбия со стороны человека, сжимающего в руке только что убитое им существо. От этого контраста Исаги внутренне содрогнулся и невольно уставился на бледную сильную руку, протянутую ему в знак приветствия.       — Исаги… Исаги Йоичи, — наконец ответил он после короткой, почти незаметной паузы, машинально протягивая руку. Его разум всё ещё пытался осмыслить странность ситуации, и этот жест был чистой воды проявлением вежливости, которой его научили родители. Но Кайзер, словно предвидя это движение, резко отдёрнул руку с ловкостью фокусника. На его лице играла едкая, торжествующая ухмылка.       — Сомневаюсь, что ты хочешь испачкать свои нежные ручки кроличьей кровью и кишками, Йоичи, — сказал он с приторной усмешкой, нарочито медленно сжимая и разжимая пальцы правой руки в грубой кожаной перчатке. Там, где кожа была тоньше, на костяшках, виднелись свежие липкие пятна крови, которые уже начали темнеть на воздухе.       Исаги действительно сначала этого не заметил — его взгляд был прикован к лицу незнакомца, а не к его рукам. Теперь, увидев эти тёмные пятна, он почувствовал лёгкую тошноту и инстинктивно отдёрнул ладонь, ощутив, как по коже побежали мурашки. Грязь и мука на его собственных руках вдруг показались ему незначительными и чистыми по сравнению с этим.       «Почему он обращается ко мне по имени, как будто мы старые знакомые?» — пронеслось в голове у Исаги, и на мгновение его охватил озноб, гораздо более сильный, чем от вида крови.       — Значит, ты всё-таки не путешественница, а, Красная Шапочка? — Кайзер наклонился чуть ближе, сокращая расстояние между ними. Его голос понизился до тихого, доверительного шёпота, который, казалось, вибрировал в самом воздухе между ними, создавая иллюзию близости там, где была лишь настороженность.       Исаги невольно вздрогнул. Детское, почти забытое прозвище ударило его, как обухом по голове.       Значит, он знал. Во время их первой встречи он уже всё понял и просто водил его за нос, наслаждаясь представлением? Ложь о том, что этот человек бывал в той деревне всего несколько раз, внезапно обрела чёткие, ядовитые очертания.       — А ты, кажется, был в этой деревне всего пару раз? — выпалил он, и в его голосе прозвучало не только раздражение, но и горечь от осознания собственной наивности. Кайзер лишь фыркнул, и его плечи слегка задрожали от беззвучного внутреннего смеха.       — Ну, в отличие от такого маленького лжеца, как ты, я действительно был там всего пару раз. Но твоя семья там — это как местные герои из старых баллад. Неудивительно, что все бабушки вокруг сплетничают о тебе, пересказывая сказки. И... — его холодный и оценивающий взгляд скользнул по алому плащу, повязанному вокруг талии Исаги, и задержался на нём,— я не думаю, что взрослый серьёзный мужчина стал бы носить с собой что-то подобное без причины. — Он резко ткнул пальцем в ткань, и его ухмылка из насмешливой превратилась в откровенно ядовитую и пренебрежительную.       Все мимолетные мысли о возможной помощи от этого человека испарились без следа, оставив после себя лишь горький осадок и растущее раздражение. Сейчас, на фоне всех событий и беспокойства за родственника, все его колкости и насмешки воспринимались в три раза острее. А пренебрежительное «что-то в этом роде», брошенное в адрес плаща, который с такой любовью сшила для него бабушка, отозвалось в душе Исаги жгучей, почти детской обидой. Это было хуже, чем насмешка над ним самим.       — Ты можешь наконец просто ответить на мой вопрос? — выдавил он, тяжело опустив руки на пояс. Его голос звучал устало и в то же время напряжённо. Он изо всех сил старался не выходить из себя, хотя в глубине души пороховой ожог от пистолета всё ещё жёг его, и ему отчаянно хотелось стереть эту самодовольную ухмылку с этого наглого лица ещё одним, на этот раз предупредительным, выстрелом.       — Хм, тогда насчёт волков, — Кайзер сделал театральную паузу, медленно, с преувеличенной задумчивостью поднял голову и уставился в кроны деревьев, словно ища ответ в плывущих облаках. Тишина затягивалась, становясь невыносимой. Исаги стоял, надувшись, чувствуя себя полным идиотом, которого водят за нос.       — Это всего лишь моё охотничье наблюдение, — наконец равнодушно, почти скучающим тоном заключил он, опустив взгляд на Исаги, и в его глазах мелькнула искра удовольствия от этой задержки. Поначалу Исаги был просто ошеломлён такой дерзостью. Он стоял и ждал, а в ответ услышал бессмысленную, общую фразу. Но потом, прежде чем он успел придумать, что сказать дальше, с его губ сам собой сорвался вопрос:       — Ты хочешь сказать, что тоже охотишься на волков? — в его голосе прозвучало неподдельное удивление. Охота на птиц или кроликов ради пропитания была понятна. Но волки? Это было опасное, изнурительное занятие, не сулившее большой прибыли. Шкуры? Но, глядя на поношенное, простое снаряжение Кайзера, нельзя было сказать, что он богат.       — Мне нужно с ними поквитаться. Так что — да, — ответил Кайзер, и его голос внезапно стал ровным, безжизненным, как будто он отключил все эмоции. Наконец он положил тушку кролика в холщовую сумку, висевшую у него на поясе, и его движения стали резкими и точными.       Итак, версия о том, что новость о волках пришла именно от его бабушки, была окончательно опровергнута. Исаги нахмурился, чувствуя, как последняя нить логичного объяснения ускользает из его рук.       — Если ты здесь не встречал волков, то почему спрашиваешь о них? — туго затягивая горловину мешка, невинно поинтересовался Кайзер. В его голосе снова прозвучал едва уловимый, но настойчивый интерес, словно крючок. Исаги фыркнул. Его чаша терпения была переполнена. Гнев и раздражение, вызванные этим человеком, ситуацией и собственной беспомощностью, комом подступили к горлу.       — Без причины. Спасибо, что сообщил мне, — процедил он сквозь зубы, демонстративно поворачиваясь к тропинке. Он решительно шагнул вперёд, намеренно и сильно толкнув Кайзера в плечо, пытаясь сбить с него эту самоуверенную маску.       — Эй, полегче, Красная Шапочка! — тут же раздался резкий, как жало, голос.       — Ты уже забыл, что я тебе говорил? — Он легко догнал Исаги, сделав всего пару шагов.       — Если тебе нужна твоя деревня, то он там. — Он снова указал в противоположную сторону, и его лисья ухмылка стала ещё шире, превратившись почти в карикатуру. Исаги замер и медленно, с тяжестью на сердце, повернулся к нему.       — С чего ты взял, что я вообще туда поеду? — его голос звучал тихо и подозрительно. Он пытался понять мотив, тайную игру Кайзера.       — Ты как открытая книга, — парировал он с презрительной снисходительностью. — Куда ещё ты пойдёшь, если у тебя нет ни сумки, ни рюкзака за спиной? Одна декоративная тряпка. Не волнуйся, мне туда тоже нужно. — Последнюю фразу он произнёс почти серьёзно, с неожиданной прямотой, словно понимая, что ещё один укол — и чаша терпения Исаги переполнится.       — Ты сказал, что живёшь в другой деревне. Зачем тебе ехать в эту? — настаивал Исаги, пристально глядя на него и пытаясь разглядеть что-то за его маской.       — Неужели наша Красная Шапочка так сильно мной интересуется? — Кайзер снова сделал то, что умел делать лучше всего, — наклонился, сократив расстояние до неприлично близкого. Его дыхание почти коснулось уха Исаги. Исаги замер — не из-за внезапной близости, а из-за того, что от Кайзера отчётливо исходил странный, тревожный запах. Не просто пот или дорожная грязь, а что-то дикое и густое — тёплый, животный запах собачьей шерсти, гниющих листьев, тёмной земли и чего-то ещё неуловимого, что Исаги не мог определить. Он вздрогнул, списав это на усталость и накопившийся стресс.       — Нет, — тяжело выдохнул он, и весь его боевой дух внезапно улетучился, сменившись сильной усталостью. Ему не следовало поддаваться на провокации Кайзера.       Но Кайзер, словно почувствовав его замешательство и упадок сил, не стал использовать своё преимущество. Он просто молча, с наигранной невинностью, сделал шаг в сторону тропинки и пошёл рядом. Через несколько минут они уже шли вместе, если это можно было так назвать. Исаги впереди, Кайзер чуть позади, словно неотступная тень. Лес вокруг них жил своей размеренной жизнью: где-то высоко в корнях перекликались дрозды, монотонно куковала кукушка, а под ногами тихо шелестели опавшие листья и сосновые иголки. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь зелёный полог, ложились на землю золотыми пятнами. Но Исаги не замечал этой красоты. Обоняние, обострившееся от тревоги, уловило тот самый настойчивый запах, исходивший от его спутника, — запах, подозрительно напоминавший тот, что витал в разгромленной спальне его бабушки. Его разум пытался найти логическое объяснение: конечно, охотник, который охотится на волков, может пахнуть как зверь. Но в глубине души шевелилось смутное, неприятное сомнение, какая-то глубинная тревога, что это совпадение было слишком точным.       — Когда ты в последний раз охотился на волка? — вырвалось у него прежде, чем он успел обдумать вопрос. Он больше не мог выносить эту неопределённость.       — Я вижу, эта тема тебя по-настоящему задевает, — ухмыльнулся Кайзер, и в его голосе снова зазвучали знакомые насмешливые нотки. — Есть какая-то веская причина?       Исаги замедлил шаг. Он не хотел доверять этому человеку, но у него не было выбора: сейчас Исаги было жизненно необходимо получить хоть крупицу информации.       — Ты же знаешь, что я местный, — после короткой паузы начал он, стараясь говорить ровным и спокойным голосом.       — Моя бабушка живёт в этом лесу. И он пропала. — Он резко остановился и повернулся к Кайзеру, глядя на него взглядом, в котором теперь читалась не просьба, а требование.       — И я почти уверен, что это дело лап хищника. Волка. Поэтому я хочу, чтобы ты мне помог. Хотя бы просто честно отвечая на вопросы. — Его взгляд был твёрд как сталь, а вся его поза выражала непоколебимую решимость. Он больше не был растерянным юношей — он был скалой, готовой сокрушить любое препятствие на своём пути.       Кайзер слегка отпрянул, явно удивлённый такой резкой и мощной трансформацией. Он посмотрел на Исаги с новым, более пристальным и серьёзным интересом, как будто перед ним стоял совершенно другой, незнакомый человек.       — Что ж, такая откровенность неожиданна, — сказал он, и насмешка в его голосе наконец исчезла.— Но не жди от меня многого. Я всего лишь охотник. — Он театрально развёл руками, изображая полную беззащитность и ничтожность.       Но на этот раз его уловка не сработала. Исаги и бровью не повёл. Он просто стоял и ждал, и его молчание было красноречивее любых слов. Его упрямство витало в воздухе почти осязаемой аурой. Кайзер вздохнул, и на его шутовскую маску на мгновение легла тень усталости или, возможно, уважения.       — Пять дней назад, — неожиданно серьёзно ответил он, глядя куда-то поверх головы Исаги, вглубь леса. — Я видел большого одинокого волка. Здесь, в этой глуши. — Казалось, он смирился с тем, что его обычные игры сейчас не сработают.       «Пять дней?» — пронеслось в голове Исаги. Вполне возможно, что это тот же самый зверь.       — Но ты же знаешь, твоя бабушка — известная личность, её часто навещают жители деревни. Если бы он действительно пропала, поднялся бы шум, организовали бы поиски. Так что я не думаю, что ты ищешь именно этого волка. — В словах Кайзера была жестокая, неоспоримая логика. Исаги опустил голову, и тень легла на его лицо.       Да, в деревне любили его бабушку. Но он всегда чувствовал, что эта любовь была немного эгоистичной, основанной на её помощи и статусе семьи, а не на искренней, глубокой привязанности. Он никогда полностью не доверял этим людям, и теперь эта старая уверенность пошатнулась, заставив его усомниться.       — Думаю, ты прав, — глухо и с трудом выдавил он, и его взгляд затуманился, погрузившись в тяжёлые раздумья. Кайзер внимательно посмотрел на него, изучая каждую черту его лица.       — Я вчера был в той деревне, — добавил он, словно подтверждая свои слова.       — Всё было абсолютно спокойно. Никакой суеты.       Вчера. Значит, нападение произошло сегодня или прошлой ночью. Это странно… Слишком странно. Мысли снова закружились в безумном вихре, сталкиваясь друг с другом и не находя выхода. Ему отчаянно не хватало информации; картина отказывалась складываться. Если это произошло совсем недавно, то его бабушка не могла уйти далеко. Так где же он?       — Почему ты решил довериться мне и обратился именно ко мне? — внезапно, словно удар в бок, вопрос Кайзера прервал ход его мыслей.       — Ну, я полагаю, ты знаешь о моей семье, обо мне, — Исаги пожал плечами, стараясь говорить как можно нейтральнее. — В данной ситуации скрывать что-то кажется бессмысленным. — Он сделал паузу, и следующая фраза вырвалась сама собой, из глубины его сознания:       — И от тебя очень сильно пахло волком. Поэтому я подумал, что, может быть, ты недавно встретил одного из них и мог бы мне что-нибудь рассказать. — Он сказал это машинально, не задумываясь, повинуясь внутреннему порыву и своим мыслям.       — Чем от меня пахнет? — Кайзер указал на себя пальцем, и впервые на его лице появилось искреннее, неподдельное, почти детское удивление. На мгновение его обычная маска сползла, обнажив чистое изумление.       Только тогда Исаги понял, что он сказал. Воспитанная в нём с детства вежливость заставила его поспешно извиниться.       — Нет, я не имею в виду, что от тебя воняет или что-то в этом роде... — начал он бормотать, чувствуя, как краснеет его лицо. Для него подобные замечания о запахе других людей были верхом неприличия.       Но Кайзер не дал ему договорить. Он внезапно сделал быстрый шаг вперёд, приблизился к Исаги и резко, почти агрессивно наклонился к его шее. Исаги застыл, парализованный неожиданностью и грубым вторжением в его личное пространство.Кайзер громко, почти по-звериному, втянул воздух, раздув ноздри. Это был не просто вздох — он обнюхивал его.       — Не скажу, что от тебя пахнет лучше, — заявил он со своим обычным ледяным спокойствием, отстраняясь. — От тебя пахнет… Псиной, которая только что валялась в пыли.       — Дворняга?! — Исаги был возмущён, но его протест застрял у него в горле. Внезапно его осенило.Он был в той комнате. Он ползал по полу, перебирал вещи, рылся в постельном белье, пропитанном тем самым звериным запахом! Его одежда, его волосы — всё, должно быть, пропиталось этим запахом. Это было логичное, простое объяснение.       И тут Исаги осенило. Странная, почти безумная идея ослепила его, как вспышка молнии. Он ухватился за неё, как утопающий за спасательный круг. Как он мог не подумать об этом раньше?       — Ты... Ты правда можешь определять такие вещи по запаху? — его голос дрожал от внезапного лихорадочного возбуждения. — Различать волков? — он посмотрел на Кайзера с новым, жадным интересом.       Кайзер посмотрел на него с безмолвным, абсолютным изумлением. Его лицо было непроницаемым. Казалось, Исаги только что сказал что-то на неизвестном языке. Охваченный волнением и растущей надеждой, Исаги резко, почти импульсивно схватил Кайзера за руку выше перчатки. Кожа под его пальцами была на удивление горячей.       — Мне нужно, чтобы ты осмотрел ту комнату! — потребовал он, и в его глазах горела такая неукротимая решимость, что казалось, будто они способны прожечь сталь.       Кайзер замер, и его обычная насмешливая маска на мгновение сползла, обнажив искреннее удивление. Он посмотрел на руку Исаги, затем на его лицо, и в его ледяных глазах мелькнула непонятная искра.

***

      И вот они стояли на пороге той самой спальни. Кайзер не спешил входить; его проницательный взгляд скользил по следам разрушений, словно считывал невидимую информацию.       — Ну, полагаю, даже ребёнок мог бы сказать, что здесь был волк, — произнёс он, всё ещё не переступая порог. Его голос был ровным, лишённым эмоций, как у хирурга, констатирующего очевидный факт.       — Я хочу, чтобы ты рассказал мне как можно больше. Если нужно, я готов заплатить, — заявил Исаги с абсолютной серьёзностью, прижав руку к груди почти в клятвенном жесте. Кайзер лишь раздражённо взглянул на него, словно тот отвлёк его от важной работы.       — Просто позволь мне переночевать здесь и приготовить этого чёртова кролика. Я всё равно вряд ли успею вернуться домой до темноты, — вздохнул он, снимая с плеча винтовку и прислоняя её к дверному косяку, чтобы было удобнее двигаться.       Исаги лишь кивнул. Одна ночь казалась ему незначительной платой. Он был готов отдать всё за крупицу правды.       Кайзер наконец вошёл в комнату, двигаясь осторожно и чётко. Он ничего не трогал, а просто внимательно изучал следы от когтей на стенах, деревянные щепки, траектории пулевых отверстий. Он перемещался по хаосу, словно по минному полю.       Исаги застыл в дверях, боясь, что его присутствие нарушит ход мыслей этого странного «эксперта».       — Что ты сам заметил? — неожиданно спросил Кайзер, переступая через обломки разбитой тумбочки.       — А? Ну... — Исаги был удивлён. Он не ожидал, что его выводы кого-то заинтересуют. — Судя по всему, она защищалась. Было несколько выстрелов. Крови нет, значит, никто серьёзно не пострадал. Я предположил, что бабушка выжила и ей удалось сбежать, — он чётко излагал всё по пунктам, как в отчёте.       — Значит, отчасти в этом беспорядке виноват ты, — заметил Кайзер, указывая на опрокинутый стул и разбросанные вещи.       — Да, я... Я пытался найти какие-нибудь улики, капли крови, что-то ещё... — Исаги почувствовал лёгкую неловкость. Он не подумал о том, чтобы сохранить место преступления в первозданном виде. Кайзер лишь хмыкнул и уставился на кровать, которая была сломана пополам, как будто по ней ударил гигантский молот.       — Больше похоже на то, что твоя бабушка сражалась с медведем, — сказал он, рассматривая сломанные деревянные балки под каркасом кровати.       — И я бы не радовался тому, что крови нет, — продолжил он тем же ровным, безразличным тоном, который резал слух своей бесстрастностью. — Может, зверь переломал ей кости, она потеряла сознание от болевого шока, и он просто утащил её. Волки часто тащат свою добычу в логово, чтобы потом съесть её всей стаей. — Он говорил эти ужасные вещи с холодной точностью, не задумываясь об их последствиях. Он был спокоен и расслаблен, его движения были размеренными и плавными, как будто он видел такое сотни раз.       — Похоже, он лежала на кровати, а пистолет был здесь, на тумбочке, — Кайзер указал пальцем, мысленно восстанавливая хронологию событий. — Большинство выстрелов было произведено отсюда, с кровати. — Он провёл рукой по воображаемой траектории.       — Волк был самцом. Крупным. Очень. Если бы он встал на четвереньки, то был бы тебе по грудь, если не выше. — От этих слов у Исаги в горле образовался ледяной ком. Бывают ли волки такими большими? И если это правда... как хрупкая старуха могла справиться с ним? Смогла ли он выжить?       — Полагаю, он тащил её, и на лестнице снова произошла потасовка. Это объясняет, почему ступени сломаны. Ты их осмотрел? — уточнил Кайзер, подходя к выходу из комнаты, где стоял Исаги, склонив голову.       Они вернулись на лестничную площадку. Исаги остался наверху, а Кайзер присел на корточки, внимательно изучая повреждённые ступени. А потом он сделал нечто неожиданное: опустил руку в щель между сломанными досками и погрузил её почти по локоть. Он замер на несколько секунд, и его лицо стало непроницаемым. Затем он медленно поднял взгляд на Исаги, словно проверяя его реакцию, оценивая его готовность. Исаги замер, его сердце бешено колотилось. Неужели он что-то нашёл? В его взгляде, устремлённом на Кайзера, всё ещё теплилась последняя отчаянная надежда, но её уже вытесняла нарастающая тошнота. Его пальцы сжались добела. Он нервничал, как пациент, ожидающий смертельного диагноза.       Кайзер медленно вытащил руку из щели и поднёс её к лицу, принюхиваясь. Повисла тишина. Глубокая, гнетущая, звенящая.        Исаги мог бы поклясться, что слышит, как бьётся его собственное сердце — громко, как барабан, готовое выпрыгнуть из груди. Его бабушка... Его якорь...       — Здесь человеческая кровь, — спустя целую вечность произнёс Кайзер холодным, отстранённым голосом. Это был удар. Не просто удар, а настоящий удар. Исаги физически почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он стоял как вкопанный, не в силах пошевелиться, не веря своим ушам. Все его надежды рухнули в одно мгновение.       Кайзер встал, отряхнул колени и устремил пронзительный взгляд на Исаги. Он стоял как статуя, отражая весь спектр негативных эмоций — немой ужас, переходящий в гнев, а затем в пустое, всепоглощающее отчаяние.Повисла тишина. Гнетущая и окончательная. Значит, худшая версия оказалась правдой. И последнее, что увидела его бабушка, — эта проклятая лестница.       Кайзер не двигался. В его молчаливой неподвижности чувствовалась странная деликатность — он давал Исаги время, пространство, чтобы тот мог принять невыносимую реальность. Его родственник был мёртв. И он ничего не мог с этим поделать.Через несколько минут, стоя на лестничной площадке,       Исаги тяжело выдохнул, захрипел и, словно наконец ощутив невыносимый груз утраты, опустился на корточки. Он уткнулся лицом в колени, одной рукой обхватив голову, словно пытаясь удержать её от раскалывания, а другая беспомощно болталась между ног.       Кайзер посмотрел на него сверху вниз. Его тень упала на сгорбленную фигуру.       — Приношу свои соболезнования, — сказал он. В его голосе не было ни капли тепла, грусти или сожаления. Просто констатация факта. Но, по крайней мере, на этот раз он не издевался.       Исаги не мог винить его за это. Для Кайзера он был просто странным парнем, с которым случилось несчастье. Он сделал то, о чём его просили, ни больше ни меньше. После этого Кайзер молча развернулся и спустился вниз, оставив Исаги наедине с его горем. После такого удара было решено отложить активные поиски до утра. Уже темнело, а состояние Исаги не позволяло предпринимать какие-либо действия. Он был подавлен. Как и было условлено, Кайзер остался на ночь, пообещав уйти на рассвете. Исаги сидел в гостиной, уставившись в одну точку на потолке, и думал, что делать дальше. Очевидно, что завтра ему придётся пойти в деревню, попытаться собрать людей, организовать поиски... чтобы найти тело. Больше всего он боялся того, как он расскажет об этом родителям? Как подобрать слова? Потирая переносицу, Исаги тяжело вздохнул. Он должен был сделать хотя бы это — похоронить её достойно. Чтобы его родителям было куда прийти.Его терзали навязчивые мысли: «А что, если бы я приехал на день раньше?» Но это были всего лишь мучительные «а что, если», порождённые отчаянием. Он и так приехал на несколько дней раньше запланированного, почти без отдыха. Казалось, судьба намеренно насмехалась над ним, устроив всё так, чтобы он опоздал всего на несколько часов, и шептала ему на ухо:       «Ещё немного — и у тебя бы получилось».       В нос ему ударил аппетитный запах жареного мяса — Кайзер заканчивал готовить. Они договорились, что он разделает и приготовит кролика на улице, у костра, чтобы не осквернять кухню, где ещё хранились следы присутствия его бабушки. Для Исаги это было важно сентиментально.       Повернув голову к окну, за которым виднелся отблеск огня, Исаги понял, что не ел весь день. Стресс и адреналин полностью подавили его чувство голода. «Нужно поесть», — механически подумал он и, встав со стула, направился к своим сумкам.       Кайзер сидел у костра на пне, принесённом из-за дома, и медленно поворачивал тушку кролика на импровизированном вертеле. Лес погружался в сумерки, окрашенные в багрово-оранжевые тон заката. Воздух наполнился вечерней прохладой и стрекотом сверчков, а треск поленьев в костре казался на удивление громким в наступившей тишине.       Исаги взял свою деревянную миску с провизией и молча сел на землю неподалёку от Кайзера.       Тишину между ними нарушало лишь потрескивание поленьев и шипение жира, стекавшего с жарящейся туши в огонь.       — Что, даже поесть там нельзя? — голос Кайзера звучал тихо, без обычной колкой насмешки, скорее как констатация факта. Он не отрывал взгляда от огня; его профиль в свете костра казался высеченным из камня — таким острым он был.       Исаги молча смотрел на танцующие языки пламени. Они гипнотизировали, очаровывали, обещали забвение. У него в горле встал ком, а деревянная миска с едой в руках показалась невыносимо тяжёлой. Мысль о том, чтобы переступить этот порог, сесть за тот самый стол, за которым они с бабушкой ели вместе, где он с тёплой, доброй улыбкой подавала ему добавки... Это было выше его сил. Воздух внутри теперь казался священным и застывшим, пропитанным последним вздохом её жизни, и нарушение этой тишины казалось осквернением.              — Можно и так сказать, — наконец выдохнул он, и его голос прозвучал хрипло и устало.Кайзер не ответил. Он просто молча, с почти ритуальной точностью перевернул ветку с мясом, и жир снова зашипел. Его молчание было красноречивее любых слов — в нём не было ни осуждения, ни понимания, только принятие этого странного ритуала скорби.       Исаги почувствовал, как тяжёлые, мрачные мысли начинают подкрадываться к краю его сознания, готовые поглотить его. Ему нужно было отвлечься, зацепиться за что-нибудь, лишь бы не оставаться наедине с собой.       — Как давно ты охотишься на волков? — вопрос сорвался с его губ, резко нарушив гипнотический ритм потрескивающего огня.       Кайзер на мгновение замер, его пальцы перестали теребить ветку. Казалось, он взвешивал варианты ответа, решая, нанести ли ещё один удар или, может быть, проявить видимость искренности. Его взгляд скользнул по Исаги, по его измождённому лицу, по пальцам, бесцельно теребящим край миски, в которой еда осталась нетронутой.       — Если ты поделишься со мной едой, я подумаю об этом, — в конце концов он надел свою привычную маску, и в уголках его губ появилась лёгкая ухмылка, но в глазах уже не было прежнего злорадного блеска.       Исаги раздражённо, почти машинально толкнул его локтем в бедро. Это был почти братский, усталый жест. Кайзер флегматично прищёлкнул языком, изображая боль, но его действия были вялыми, без огонька.       — Бери всё, тебе даже отвечать не нужно, — проворчал Исаги, отводя взгляд. Еда его не интересовала. Ему нужен был звук чужого голоса, что угодно, лишь бы заглушить завывание ветра и тиканье часов в его голове, отсчитывающих время с момента её смерти.       — Лучше не бросаться такими словами, — так же спокойно заметил Кайзер, переворачивая мясо. В его тоне прозвучала знакомая, характерная ухмылка. И снова повисла тишина. Но на этот раз он была другой — не неловкой, а тяжёлой, пропитанной невысказанными словами. Он была наполнена симфонией угасающего дня: глубоким, басовитым потрескиванием смолистых поленьев, непрекращающимся стрекотанием цикад, похожих на пронзительных ночных стражей, далёким печальным уханьем совы и убаюкивающим шелестом листьев, которые ласкал поднимающийся вечерний бриз. Огонь отбрасывал на их лица длинные танцующие тени, иногда заостряя черты и делая их похожими на маски из какого-то древнего ритуала.       — Я с детства учился охотиться, — неожиданно начал Кайзер, нарушая тишину. Его голос звучал приглушённо, как будто он говорил сам с собой. Возможно, им двигал странный порыв — испытывал ли он что-то похожее на жалость?       Он пнул уголёк, и в темнеющее небо взметнулся сноп алых искр, словно фейерверк, но через мгновение погас. Исаги медленно перевёл взгляд на него и стал слушать.       — Это была моя инициатива. Чтобы я мог защитить себя. Чтобы я мог выжить, — он сделал небольшую паузу, устремив взгляд куда-то вглубь пламени, в прошлое.       — А с волками у меня... Особые отношения. Я им не нравлюсь. И я им не нравлюсь, — сказал он, и его тон стал отстранённым, усталым. Его ярко-голубые глаза, в которых отражалось пламя, горели каким-то таинственным, почти потусторонним светом, как будто в них жила частичка той дикой, неукротимой стихии, на которую он охотился.       — Это единственная причина? — почувствовав, что за этими словами что-то скрывается, спросил Исаги. Для простого охотника, даже самого заядлого, такой мотивации было бы достаточно. Но по какой-то причине Исаги чувствовал, что этот человек не стал бы так далеко заходить из-за чего-то столь незначительного, как будто за этим стояло что-то гораздо большее.       Кайзер медленно перевёл на него взгляд. И на его губах снова заиграла та опасная, хищная ухмылка, которая так бесила Исаги. Но на этот раз в ней было не только насмешливое выражение.       — А что, если я скажу тебе, что моих родителей, как и твою бабушку, загрызли волки? — сказал он тихо, почти шёпотом, но каждое слово прозвучало с оглушительной ясностью, пронзая его сознание.       Исаги замер. Что-то болезненно сжалось и похолодело у него в груди, когда их взгляды снова встретились. По какой-то необъяснимой причине он не мог отвести взгляд. В этих ледяных, горящих огнём глазах, в этой ухмылке, обнажающей идеальные зубы, было что-то... До боли знакомое и пугающее. Что-то, что пробудило в нём глубоко запрятанный страх, заставив его снова почувствовать себя восьмилетним мальчиком на крыльце, застывшим перед жёлтым, бездонным взглядом волка. Тот же леденящий холод пробежал по его спине, то же чувство абсолютной беспомощности перед лицом чистой, безжалостной жестокости.       — Если это шутка, то очень неудачная, — наконец выдавил он, и его голос подвёл его, задрожав и сорвавшись на хриплый шёпот.       Было невозможно понять, говорит ли Кайзер правду или цинично насмехается над его свежей раной. Этот человек стал для него непостижимой загадкой, живой головоломкой, состоящей из множества масок, и у Исаги не было ни сил, ни желания разбираться в этом. Но он должен был признать: хотя этот светловолосый охотник и бесил его своей наглостью, и раздражал, он с пугающей лёгкостью переключил его внимание, отвлекая от всепоглощающей боли. И теперь Исаги молча позволил этому случиться, цепляясь за эту возможность, за звук чужого голоса, как утопающий. Лишь бы не остаться одному в гнетущей тишине пустого дома, наедине с призраками воспоминаний и ужасными, неизбежными мыслями. В каком-то смысле он был даже благодарен Кайзеру за то, что тот остался. Его присутствие, каким бы неприятным оно ни было, стало якорем, не дающим ему утонуть в отчаянии. Кайзер лишь коротко и глухо хмыкнул в ответ, и странное, вязкое напряжение, возникшее между ними после его жуткого признания, наконец рассеялось, уступив место привычной тишине. Он потянулся за жареным мясом, нанизанным на заострённую ветку, и его движения были на удивление плавными и уверенными, как будто он делал это тысячи раз. Но затем взгляд Исаги, проследивший за этим движением, остановился на самом мясе. От увиденного его глаза расширились от удивления. Это было не просто пережаренное мясо — оно почернело от копоти, превратилось в обугленный кусок, с которого при малейшем движении осыпались мелкие хлопья сажи. От него исходил резкий, горький запах гари, резко контрастирующий со сладковатым ароматом дыма и свежестью леса. Исаги чуть не задохнулся от увиденного. Это выглядело как полное осквернение самой идеи еды, труда охотника.       — Что это, чёрт возьми, такое? — в изумлении он озвучил свои мысли вслух, не в силах скрыть растерянность и лёгкое отвращение.       Кайзер удивлённо приподнял бровь, и на его лице мелькнула тень искренней, почти обиженной неловкости, как будто Исаги посягнул на что-то священное.       — Это мясо, если ты не знал, — раздражённо проворчал он, сдул с куска целое облако чёрной пыли и с видом знатока откусил большой кусок. Раздался сухой, неприятный хруст обугленных волокон. Кайзер начал жевать эту чёрную массу с таким видом, словно это был самый обычный шашлык.       Исаги наблюдал за этим «представлением» с откровенным недоверием и растущим ужасом, смешанным с отвращением. Он был охотником и даже не мог как следует приготовить свою добычу? Это противоречило всякой логике и представлениям о выживании в лесу.       — Эй, ты... Ты с кем-то живёшь или что? — пытаясь найти логическое объяснение этому «кулинарному таланту», спросил Исаги. Единственной разумной версией было то, что Кайзер только добывал еду, а готовил кто-то другой. Только это могло объяснить такие навыки.       — Интересуешься моей личной жизнью, Красная Шапочка? — Лицо Кайзера мгновенно озарилось его фирменной насмешливой улыбкой, и он игриво, провокационно приподнял бровь. Он намеренно слегка наклонился к Исаги, сократив и без того небольшое расстояние между ними у костра.       — Неужели я так сильно привлёк твоё внимание? — Исаги невольно отпрянул и поморщился, как будто съел лимон. На его лице читались отвращение и раздражение. «Нет, ни один здравомыслящий человек не стал бы жить с этим придурком», — пронеслось у него в голове. С решительным видом он потянулся за своей тарелкой с обычной едой — словно пытаясь создать физический барьер и не обращать внимания на эту очевидную, раздражающую шутку.Хотя, если абстрагироваться от его отвратительного характера... Внешность Кайзера была действительно необычной и, при ближайшем рассмотрении, даже привлекательной. Его волосы цвета спелой пшеницы, собранные в низкий маленький хвост, подчёркивали его не по-деревенски резкие, утончённые черты лица — прямой нос, скулы, чётко очерченный подбородок. А эти глаза... Яркие, пронзительно-голубые, как два осколка зимнего неба, они смотрели холодно, почти хищно. У него были широкие плечи, а его движения, несмотря на кажущуюся небрежность, выдавали силу и ловкость опытного охотника. Он излучал не просто дикость, а какую-то первобытную, аристократическую мощь. Он вполне мог сойти за отпрыска знатного рода, который забрел в лес в поисках острых ощущений. Обычно такой внешности и ауры было достаточно, чтобы привлечь внимание и заинтриговать. А его профессия добавляла шарма его образу — он был не просто красив, он был силён, уверен в себе, что на подсознательном уровне могло казаться привлекательным — он выглядел как человек, который может постоять за себя и защитить других.       — Что, тебе правда интересно? — Кайзер, заметив пристальный, анализирующий взгляд Исаги, притворился испуганным и прикрыл грудь руками, как будто его собирались раздеть прямо здесь, у костра. Его губы растянулись в насмешливой гримасе.       Исаги приподнял бровь в ответ на эту глупую, инфантильную выходку и бросил на охотника осуждающий взгляд, полный немого вопроса и раздражения.       — Ладно, ладно, не сердись, — сказал Кайзер с притворным смирением, убирая руки. — Я живу один, — наконец ответил он, хотя Исаги уже был готов сменить тему и откусил ещё кусочек своего «угля».       Но этот простой ответ вызвал в голове Исаги новую волну ещё более абсурдных вопросов. Если он живёт один и не умеет готовить — что было очевидно, — как он вообще выживает? Он что, ест только... это? Это звучало как полная бессмыслица, противоречащая элементарной логике выживания. Возможно, Исаги так резко реагировал, потому что для него, выросшего в семье пекаря, тема кулинарии никогда не казалась сложной или необязательной. Это был базовый, фундаментальный навык, такой же естественный, как дыхание. В деревне, где он вырос, не уметь готовить было всё равно что не уметь ходить: без этого навыка, хотя бы на минимальном уровне, было бы просто не выжить.       Прежде чем он успел сформулировать хотя бы один из своих вопросов, Кайзер резко парировал, ловко меняя тему:       — А ты? — Исаги удивлённо посмотрел на него и на мгновение растерялся.       — Ты живёшь один? — уточнил Кайзер. Возможно, из-за того, что ситуация стала зеркальной, или из-за того, что вопрос исходил именно от него, для Исаги он прозвучал по-другому, приобретя новый, неожиданный оттенок. Теперь он понял, почему Кайзер отпустил ту саркастическую шутку о «проявлении интереса» с его стороны. В этом простом вопросе теперь слышалось не просто праздное любопытство, а нечто более личное, настойчивое, почти как прямой вопрос: «Ты свободен?» От этих слов Исаги пробрал озноб, и он почувствовал острое инстинктивное отвращение.       — Ты и так знаешь, — угрюмо проворчал он, резко отвернувшись к огню, словно ища защиты в пламени от этого наглого вторжения в его личное пространство. — Ты сам говорил, что деревенские старушки прожужжали тебе все уши рассказами о моей семье. Но Кайзер не отводил от него пристального изучающего взгляда, словно всё ещё ждал и проверял, насколько крепки его границы.       — Ну, знаешь, это их слова. Они могут думать и воспринимать вещи по-своему, — проворчал он. Его взгляд был холодным и оценивающим, как у антиквара, определяющего подлинность и ценность редкого предмета. Эти вопросы всё больше напоминали своеобразную проверку. Раздражённый Исаги снова повернулся к нему. Он всё ещё сидел с этой мерзкой самодовольной ухмылкой, которая, казалось, навсегда застыла на его лице.«Ладно, раз я задаю вопросы, логично, что он отвечает мне тем же», — смирился про себя       Исаги, крепко сжимая деревянную миску и переводя взгляд на еду, которая теперь казалась ему безвкусной.       — Просто сын пекаря, — начал он, напряжённо выдохнув и подчиняясь негласным правилам этой странной игры. — Год назад переехал в столицу, чтобы развивать бизнес. Кайзер, не переставая жевать свой «уголёк», облокотился на колено, слегка ссутулившись, и посмотрел на Исаги неожиданно серьёзным, внимательным взглядом, лишённым привычной насмешки. Этот внезапный неподдельный интерес со стороны обычно язвительного ублюдка на секунду заставил Исаги замереть от удивления. Он не ожидал, что этот клоун, этот шут окажется способен на такую сосредоточенность и, казалось бы, искреннюю вовлечённость.       — Мы начали совсем недавно, но дела идут хорошо. Есть прогресс, — продолжил он под этим необычным, горящим взглядом, снова уставившись в огонь, словно рассказывая свои истории ему, а не человеку, сидящему напротив.       — И почему ушёл только ты? Почему они остались здесь? — Кайзер тщательно подбирал нейтральное местоимение, явно стараясь не задеть свежую кровоточащую рану и не зная, как именно обратиться к умершей. Но в его тоне не было ни насмешки, ни снисходительности праздного слушателя — в нём сквозило что-то более глубокое, более личное, более заинтересованное.       Исаги слегка замялся, внутренне съёжившись. Вопрос был ожидаемым, но был ли он готов раскрыть такие сокровенные, болезненные подробности едва знакомому, пусть и временному, союзнику?       — Этот дом... Его построил её возлюбленный. Мой дедушка. Так что... — он замолчал, не желая углубляться в поэтичную историю городской девушки, которая нашла свою судьбу в глухом лесу. Он чувствовал, что Кайзеру не нужны такие сентиментальные подробности, и ему действительно не хотелось предаваться ностальгии, ворошить старые воспоминания прямо сейчас. Это было слишком больно.       — И где же этот её возлюбленный? — неожиданно, почти резко перебил его Кайзер. Вопрос прозвучал так, словно он ждал его и ухватился за предложенную нить с жадностью голодного зверя. В его интонции не было насмешки, только плохо скрываемое, острое, почти навязчивое любопытство.       Исаги уставился на него, удивлённый, почти ошеломлённый, пытаясь понять этот внезапный, странный интерес к его корням.       — Он умер. Ещё до моего рождения, — коротко и сухо ответил он, чувствуя, как в груди снова сжимается холодный комок. Кайзер просто одарил его долгим, проницательным, почти рентгеновским взглядом, словно пытаясь прочесть между строк, увидеть, что скрывается за словами. Но он ничего не сказал, просто молча принял информацию к сведению и отложил её где-то глубоко внутри. Эта реакция — молчаливая, аналитическая, лишённая каких-либо эмоций — снова выбила Исаги из колеи, вызвав смутное беспокойство. Ему показалось, что он только что прошёл какой-то неизвестный тест, но не знает, справился он или с треском провалился. В глубине души у него возникло странное, мучительное чувство вины, как будто он грубо отмахнулся от чего-то действительно важного для его странного собеседника.       Исаги нервно, напряжённо кашлянул, пытаясь избавиться от внезапно вставшего в горле кома. Может быть, Кайзер не шутил насчёт волков и его родителей? И, расспрашивая об Исаги, он с болезненным, жадным любопытством пытался понять, каково это — иметь то, чего он сам был лишён навсегда?       — Моя бабушка... на самом деле он не отсюда, — напряжённо начал он, почти против своей воли, делая одолжение не Кайзеру, а скорее самому себе, пытаясь унять внезапно возникшее чувство мнимой вины и отвести этот пронзительный взгляд. — Он из города. Поэтому у нашей семьи есть фамилия. А дедушка... Он был из этих мест.       — Звучит как типичный роман: благородная горожанка и простой деревенский парень, — Кайзер слегка ухмыльнулся, но на этот раз в его ухмылке не было ни злобы, ни сарказма, только отстранённое, почти меланхоличное наблюдение.       Исаги бросил на него осуждающий и совершенно недоумённый взгляд, но промолчал. Кайзер лишь хмыкнул в ответ. — Что ж, это многое объясняет, — наконец сказал Кайзер, снова повернувшись к догорающему огню. В его голосе прозвучало странное, глубокое удовлетворение, как будто он нашёл давно потерянный фрагмент сложной головоломки.       Исаги лишь фыркнул в ответ и с облегчением отвернулся.       Тем временем лес полностью погрузился в ночь. Густая, бархатистая тьма окутала всё вокруг, и только их костёр был островком света и тепла в бесконечном море теней. Воздух заметно похолодел, а сырость принесла с собой запах влажной земли, гниющих листьев и ночных цветов. На чёрном бархате неба одна за другой загорались звёзды, такие яркие и близкие здесь, вдали от деревенских огней. Сверчки и цикады вели свой неутомимый диалог, а где-то вдалеке, в глубине зарослей, кричала ночная птица — одинокий, печальный звук, усиливающий ощущение оторванности от мира. Оранжевые отблески пламени плясали на стволах ближайших деревьев, делая их похожими на древних стражей, наблюдающих за происходящим. Они ещё немного посидели, разговаривая о разном — о столице, об охоте, ни о чём конкретном, — пока огонь не начал угасать, превращаясь в груду тлеющих углей, которые время от времени вспыхивали алым, освещая их усталые лица.       А потом возник практический вопрос: где спать? Второй этаж был в руинах, поэтому выбор пал на зал на первом этаже.       — Я принесу одеяло. Ты можешь поспать в кресле, — сказал Исаги, переодеваясь из верхней одежды, пропахшей дымом и потом, в мягкую свободную домашнюю рубашку и брюки.В доме был чердак — таинственное место, которое в воображении       Исаги из детства казалось бездонным хранилищем всех сокровищ мира, затерянным миром, полным забытых реликвий. Как только он потянул за шнур, его захлестнули воспоминания, и люк со знакомым скрипом опустился, открывая путь в прошлое.       Вырвавшийся наружу воздух был густым, тёплым и неподвижным, как будто время внутри застыло. Он был пропитан сложным, сладковато-горьким ароматом, который Исаги помнил с детства: пыль, в которой в луче его свечи танцевали миллионы золотых частиц; сухие, хрустящие стебли мяты и лаванды, которые его бабушка пучками развешивала на балке; слабый, благородный запах старой пожелтевшей бумаги от стопок прочитанных и забытых книг; и едва уловимая нота древесной смолы, исходившая от самих балок.       Поэтому найти дополнительные подушки и одеяла не составило труда. Они лежали там же, где и много лет назад, — аккуратно сложенные и убранные в большой сундук с коваными углами, который в детстве он любил представлять в виде штурвала своего корабля. Рядом, прислонившись к стене, по-прежнему стояла его первая, неуклюже сделанная из ветки удочка, а с центральной балки свисала старая, покрытая птичьим помётом колыбель, в которой, согласно семейной легенде, когда-то качался его отец.       Каждый предмет, каждая пылинка здесь были пропитаны историей, его личной историей. На мгновение боль утраты отступила, уступив место тёплой, горькой ностальгии. Здесь, в этом застывшем времени, под низкой крышей, пахнущей старым деревом, он снова почувствовал себя тем мальчиком, который прятался от летней жары, рассматривал картинки в потрёпанных книгах и верил, что этот дом, этот чердак вечны.       Когда Исаги спустился вниз с двумя объёмными одеялами и двумя подушками, эта гора текстиля полностью закрывала ему обзор. Ему пришлось спускаться по скрипучей лестнице почти на ощупь, ориентируясь по памяти и опираясь плечом о дверной косяк, чтобы не споткнуться. В прихожей он с облегчением опустил весь груз на пол, прямо на изношенный, но мягкий ковёр. Исаги провёл рукой по лицу, приглаживая растрёпанные волосы, а затем повернулся в ту сторону, где стоял Кайзер.       — Я сейчас принесу тебе сменную одежду, так что... — Начал он, уже поворачиваясь, чтобы выйти из комнаты, но его голос резко оборвался, застряв в горле, когда он поднял взгляд от стопки постельного белья.       Прямо перед ним, в нескольких шагах, застыв в неловкой позе, стоял Кайзер. Он был обнажён по пояс, и его пальцы застыли на пряжке ремня, словно он был застигнут в самый интимный момент. Его кожа в свете свечей отливала золотом, подчёркивая рельеф мышц, привыкших к труду и движениям. Услышав, что Исаги внезапно замолчал, он медленно поднял голову, и их взгляды встретились. На лице Исаги, освещённом мерцающим пламенем, застыли немота, неподдельный шок и полное, абсолютное недоумение. Кайзер проследил за его стеклянным взглядом, скользнувшим по его обнажённому торсу, посмотрел на себя и только тогда, словно осознав что-то, понял причину этой молчаливой реакции.       — Ах, не беспокойтесь, — он небрежно махнул рукой, и на его губах расцвела та же беззаботная, почти вызывающая улыбка, как будто демонстрация полуобнажённого тела в чужой гостиной была самым обычным делом на свете.       — Я привык спать только в нижнем белье. Так удобнее, — заявил он, и в его голосе звучала непоколебимая уверенность в собственной правоте. Глаза Исаги, и без того широко раскрытые, расширились ещё больше, казалось, вот-вот выскочат из орбит. Он буквально физически не мог поверить, что человек с таким уровнем наглости и полным отсутствием каких-либо границ вообще может существовать в природе. Эта животная, первобытная непринуждённость, это полное отсутствие смущения сводили его с ума, вызывая раздражение, смешанное с неловкостью.       — Просто невероятно, — разочарованно, почти с тоской выдохнул он, обращаясь скорее к самому себе, тихо, словно констатируя полный абсурд происходящего.       — Знаешь, в этом нет ничего плохого, — в голосе Кайзера снова зазвучали знакомые едкие нотки. Он прекрасно понимал всю абсурдность ситуации и, казалось, получал от этого садистское удовольствие, наслаждаясь смущением Исаги.       — Кожа дышит. — Он театрально развёл руками, демонстративно выставляя себя напоказ, всем своим видом, каждой клеточкой своего тела показывая, что здесь совершенно нечему удивляться или стыдиться.             Исаги что-то яростно и неразборчиво пробормотал себе под нос, невольно сжав пальцы в кулаки до побеления костяшек. Не в силах сдержать внезапный слепой гнев и протест против этой наглости, он резко наклонился, схватил первую попавшуюся подушку и с силой швырнул её прямо в самодовольное ухмыляющееся лицо Кайзера. Он даже не вздрогнул, не сделал ни малейшей попытки увернуться или защититься. Подушка мягко, почти нежно ударила его по лицу и бесшумно упала к его босым ногам, а он всё так же стоял в вызывающей, нарочитой позе, словно статуя, олицетворяющая безразличие. От этого спокойствия, от этой железной выдержки у Исаги запульсировала голова.       — Я тебя не спрашивал, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, из последних сил стараясь сохранить хоть каплю спокойствия и достоинства в голосе.       — Хотя бы из приличия... не снимай штаны. — Он был поражён, просто взбешён этой невероятной наглостью — вести себя так свободно, так беспечно в чужом доме, особенно после всего, что они сегодня пережили. Он мог бы хотя бы предупредить его о таких... Привычках! Мог бы хотя бы избежать таких внезапных «сюрпризов». Кайзер наконец соизволил плавно наклониться — движение было грациозным, как у крупного хищника, — и поднять подушку, которая секунду назад украшала его лицо. Увидев на раскрасневшемся лице Исаги всю бурю эмоций — от чистой ярости до полного детского недоумения, — Кайзер не смог сдержаться и тихо, приглушённо рассмеялся. Этот глубокий, раскатистый смех, казалось, сотрясал сам воздух, и при его звуке глаза Исаги снова округлились от возмущения и бессилия.       «Он смеет смеяться? Невероятно, просто невероятно наглый парень», — пронеслось у него в голове, и он почувствовал, как по спине пробежала горячая волна ярости.       Но затем Кайзер сделал неожиданный шаг вперёд, уверенно сокращая и без того небольшое расстояние между ними. Он мягко, почти осторожно прижал ту самую подушку к груди Исаги, словно возвращая её.       — Расслабься, что это вообще за реакция такая? — На его лице по-прежнему играла улыбка, но теперь в ней было что-то... Новое, неожиданное.       Исаги был вынужден слегка запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом — разница в росте внезапно стала ощутимой и давила физически. Он собрался с духом, готовый снова выплеснуть всю свою неприязнь, все своё раздражение по отношению к этому человеку. Но когда их взгляды наконец встретились, он с удивлением увидел, что улыбка Кайзера стала другой — в ней не было привычной резкости, яда или насмешки. Он была... Другой. Более мягкой, приглушенной, может быть, даже на мгновение — искренней и почти нежной. Раздражение на лице Исаги начало таять, как снег под неожиданным солнечным лучом, сменившись растерянностью и глубоким недоверием. Он застыл, не в силах пошевелиться. Они простояли так несколько секунд, которые показались вечностью.        Исаги видел, как в бездонной синеве глаз Кайзера пляшут отблески пламени свечи, делая их живыми и бесконечно глубокими. Он чувствовал, как от Кайзера волнами исходит тепло и этот странный, сложный запах — дикая смесь соснового аромата и дыма с чем-то неуловимо металлическим. В этой внезапной, парализующей близости не было и следа обычной агрессии или насмешки Кайзера — только тихое, внимательное, изучающее любопытство. К своему удивлению, Исаги не отстранился.       — И я думаю, что это всё-таки твоя подушка, — внезапно нарушил молчание Кайзер, и в его голосе снова зазвучали лёгкие игривые нотки, но уже без прежней язвительной резкости.       Исаги вздрогнул, словно очнувшись от транса, и посмотрел на подушку, которую Кайзер всё ещё прижимал ладонью к его груди.       — О чём он вообще говорит? — Исаги сначала не понял, его мозг, затуманенный смесью гнева, смущения и странного любопытства, отказывался работать. Но потом его взгляд упал на ткань. Наволочка была алой, как тот самый плащ из его детства, и на ней были старательно и с любовью вышиты белыми нитками две заглавные буквы: «I» и «Y».       Исаги Йоичи.       Он не обратил на это внимания и просто схватил первое, что попалось под руку .Его бабушка давно отметила эту подушку, потому что Исаги был невероятно чувствительным ребёнком. Любой дискомфорт — грубая ткань, колючее одеяло, слишком жёсткая подушка — выводил его из равновесия и лишал сна. Эта подушка была его спасением, гарантией покоя. Хотя с возрастом он перестал быть ему впору, каждый раз, приезжая в гости, он находил его на своей кровати — молчаливый знак заботы и любви бабушки.       Исаги медленно, почти неохотно протянул руку. Его пальцы задрожали, коснувшись ткани подушки, которую всё ещё держал Кайзер. Он взял подушку с такой осторожностью, словно это была хрустальная ваза, а не обычный предмет домашнего обихода, и молча кивнул, не в силах выдавить ни звука. В горле снова возник знакомый тугой комок, горячий и безжалостный, сдавливающий дыхание и заставляющий сердце биться чаще.       Когда Кайзер развернулся и прошёл мимо него, чтобы наконец взять вторую подушку, блуждающий, рассеянный взгляд Исаги случайно скользнул по его спине — и вдруг остановился на тёмной продолговатой полосе на коже чуть ниже лопатки, идущей наискосок к талии.       Это был шрам.       Исаги застыл на месте, прикованный к одной-единственной детали. Он никогда в жизни не видел ничего подобного — только небольшие царапины от кухонного ножа, синяки от неуклюжих детских падений, обычные следы повседневной жизни. Но это... Это было что-то другое, чуждое и пугающее. Шрам был узким и длинным, как бледная застывшая молния. Его края были неровными, слегка вдавленными, как будто плоть когда-то была разорвана с невероятной, дикой силой, а затем грубо сшита и зажила, оставив после себя выпуклый, мертвенно-бледный рубец. Он выглядел старым, но от этого казался ещё более зловещим — безмолвным свидетельством каких-то давних, ужасных событий.       Кайзер, чувствуя на себе пристальный, обжигающий взгляд, начал медленно поворачиваться, но, заметив, куда именно смотрит Исаги, застыл на месте. В воздухе повисла напряжённая, звенящая тишина.       — Некоторые охоты проходят... Неудачно, — наконец нарушил он молчание, и в его голосе, который пытался сохранить привычную ухмылку, прозвучала странная, неуверенная нотка — как будто ему было лестно такое пристальное внимание.       — Оно того стоило? — спросил Исаги, всё ещё не в силах оторвать взгляд от шрама. Его собственный голос звучал отстранённо, холодно и глухо, словно доносился из-под толщи воды, из самых глубин его тяжёлых, мрачных мыслей.       Кайзер ответил не сразу. Он посмотрел на Исаги, на его профиль, резко очерченный в мерцающем свете единственной свечи. Вся насмешливость, все маски наконец исчезли с его лица, уступив место редкой, почти неестественной для него спокойной серьёзности. Он вдруг показался мне обнажённым — не физически, а эмоционально.       — На самом деле... Я не знаю, — наконец так же тихо, почти задумчиво ответил он, не сводя пристального взгляда с Исаги, словно заворожённый и ожидающий его следующего шага. А потом — то ли потому, что он был совершенно сбит с толку воспоминаниями, пробуждёнными этой проклятой подушкой, то ли потому, что боль от сегодняшней потери сделала его уязвимым, ослабила его защиту и заставила быть безрассудно откровенным, — Исаги перестал думать. Его рука, словно живя собственной жизнью, потянулась вперёд, и кончики пальцев коснулись шрама.       Кайзер содрогнулся всем телом от неожиданности, его мышцы под тонкой кожей мгновенно напряглись и стали твердыми, как камень, от этого внезапного, нарушающего границы.       Прикосновения. Кожа Исаги была прохладной и на удивление гладкой, что резко контрастировало с его собственной — горячей и грубой. Исаги, повинуясь внезапному, необъяснимому порыву, медленно, почти с задумчивым любопытством провел кончиками пальцев по всему шраму, от его верхнего края у лопатки до того места, где он исчезал, растворяясь в тени у талии. Он делал это неосознанно, движимый странным, жгучим желанием — понять, почувствовать, прочесть эту боль, эту историю, навсегда запечатлённую на коже. А ещё его глубинное, застывшее и одинокое «я» слепо, отчаянно тянулось к обжигающему теплу, исходящему от Кайзера, искало в нём источник жизни, силы и хоть какого-то утешения.       Затем Исаги медленно, почти машинально поднял глаза — пустые, потухшие, наполненные лишь усталостью — и встретился взглядом с Кайзером. Он стоял совершенно неподвижно, затаив дыхание. Его пронзительные голубые глаза, казалось, смотрели прямо в душу Исаги, не мигая, с гипнотической, хищной настойчивостью, с упорством хищника, выслеживающего добычу и замечающего каждую её дрожь. Именно этот взгляд, холодный, всевидящий и бесконечно глубокий, наконец вывел Исаги из странного транса и вернул его к реальности.       Он резко отдёрнул руку, как будто обжёгся, как будто коснулся раскалённого металла, и нервно закашлялся, приглушённо, поспешно отводя взгляд в безопасную темноту комнаты.       — Я впервые... Увидел такой шрам, — выдавил он из себя, пытаясь оправдаться за свой абсурдный, совершенно неприличный порыв. От стыда в животе у него образовалась неприятная, предательская пустота, а по телу прокатилась вязкая, тошнотворная волна раскаяния за свою несдержанность и глупость.       Кайзер всё это время смотрел на него пронзительным, тяжёлым взглядом, и Исаги физически ощущал его на себе — как прикосновение, как давление. Простояв так ещё мгновение, Кайзер раздражённо, почти неслышно выдохнул — в этом выдохе смешались усталость, раздражение и что-то ещё, непонятное, — и ничего не сказал. Исаги был почти благодарен за это гнетущее, но красноречивое молчание. Он ужасно боялся услышать очередную едкую шутку, язвительное замечание вроде «что, никогда раньше не видел мужских шрамов?» или «не можешь отвести глаз от моей красоты, да?». Казалось, что даже Кайзер, при всей его любви к провокациям, на этот раз всё понял — почувствовал натянутую, хрупкую нить момента и осознал, что любое неверное слово, любая насмешка сейчас неуместны. И, к удивлению Исаги, Кайзер предпочёл промолчать.       Они обустраивали свои «спальные места» в полной, гнетущей тишине. Кайзер расстелил грубую ткань на старом кресле и с силой взбил старую пуховую подушку, пытаясь придать ей хоть какое-то подобие мягкости. Исаги оставил себе ту самую красную подушку с вышитыми инициалами. Как он и предложил, Кайзер устроился в кресле, а сам Исаги лёг на пол, подстелив под себя одеяло. Он решил, что как хозяин, пусть и временный, должен уступить гостю более удобное место. Но когда Кайзер лёг, его длинные ноги неловко свесились с подлокотников, и он явно не помещался в кресле. Однако он ничего не сказал по этому поводу, и Исаги тоже решил сделать вид, что ничего не заметил. Если он не жалуется, значит, всё в порядке.       Между ними стоял небольшой деревянный столик, на котором догорала свеча, отбрасывая на стены длинные танцующие тени. Её мерцающий свет и холодный серебристый свет луны, проникавший в окно, были единственными источниками освещения в погружённом во тьму доме.       Как только они устроились, Исаги задул свечу, и комната погрузилась в полумрак, который рассеивали лишь бледные лучи луны. Он лежал на спине и смотрел в потолок, утопающий во тьме.       Воцарилась тишина. Но это была не мирная, убаюкивающая тишина — он была гнетущей, тяжёлой, звенящей. Этот дом, который был для него воплощением тепла и безопасности, теперь казался совсем другим. Стены, которые когда-то казались надёжной защитой, теперь давили на него, словно готовые рухнуть в любой момент. Воздух был холодным и неподвижным, пахло пылью. Снаружи доносилось бесконечное монотонное стрекотание ночных цикад, которое время от времени прерывалось тревожным криком какой-то далёкой ночной птицы. Деревянные балки над головой тихо поскрипывали, словно дом вздыхал вместе с ним. Каждый звук, каждый шорох казался неестественно громким в этой всепоглощающей, скорбной тишине.       — Ты ещё спишь? — его собственный голос, неуверенный и хриплый, грубо разорвал тишину, напугав даже его самого. События этого дня навалились на него тяжёлой, невыносимой ношей, и мысль о сне казалась кощунственной. Даже под грубым шерстяным одеялом он дрожал, по коже бегали мурашки. Единственное, что жгло его изнутри, — это тревога, тяжёлый, раскалённый комок в груди, сжимающий лёгкие и не дающий дышать. Исаги сжал край одеяла в кулаке, словно пытаясь физически выдавить из себя это чувство. Кайзер что-то неразборчиво проворчал в ответ; послышался шорох ткани — он повернулся в скрипучем кресле. Затем он тяжело вздохнул, смирившись с тем, что сон явно не идёт.       — Нет, — ответил он немного хриплым голосом. Исаги услышал, как он поправляет волосы. Кресло было низким, и одна его рука свисала вниз, почти касаясь пола. «Если то, что ты сказал раньше... Правда...»       Исаги замолчал, сжимая и разжимая пальцы под одеялом. Он не знал, стоит ли поднимать эту тему, но помнил тот странный, лишённый насмешки взгляд Кайзера. От одних воспоминаний у него по спине побежали мурашки.       — Ты имеешь в виду моих родителей? — нетерпеливо закончил за него Кайзер. Его голос звучал ровно, безэмоционльно. Исаги лишь коротко кивнул в темноте, чувствуя, как по щекам разливается румянец стыда. Ему было стыдно за своё любопытство.       — Как ты справился с этой утратой? — наконец задал он главный вопрос и повернул голову, чтобы посмотреть на кресло.       Оказалось, что Кайзер уже лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на него. Лунный свет выхватывал из темноты лишь очертания его лица и блеск глаз.Он на мгновение замер, и его взгляд стал тяжёлым, оценивающим. Казалось, он взвешивал каждое возможное слово.       — Знаешь, довольно странно слышать это именно от тебя, — он произнёс последние слова с особой чёткостью, и в них прозвучал не упрёк, а скорее... Горькое констатация факта. На лице Исаги тут же отразилось возмущение, но он не успел ничего сказать, потому что Кайзер продолжил, и его голос стал тише, но твёрже:       — У тебя любящие отец и мать. Да, такая потеря ужасна. Но ты не один. По крайней мере, они будут с тобой, они помогут тебе справиться с этим. — Эти слова стали неожиданностью для Исаги. Нет, конечно, он не забывал о родителях и их любви. Но здесь и сейчас, в этом пустом доме, где царили боль и холод, он чувствовал себя совершенно одиноким. Принять тот факт, что ты больше никогда не увидишь любимого человека, не услышишь его голос, не обнимешь его, не сможешь разделить с ним новые воспоминания... Это было невыносимо, это сжигало душу дотла.       — Так что, скорее всего, тебе не нужен совет именно от меня, — усмехнулся Кайзер, но в его усмешке не было злобы. Он сменил позу, перевернулся на спину и закинул руки за голову, демонстративно отстраняясь.       — Может, поговорим о чём-нибудь другом, а не обо мне? — раздражённо бросил Исаги, но его голос внезапно дрогнул, выдав его. Он тут же стиснул зубы, ненавидя себя за эту слабость.Кайзер сразу это услышал. Он повернул голову на звук.       — Что, ты хочешь поговорить обо мне, о великолепном... — Начал он со своей обычной ухмылкой, но вдруг запнулся. Ухмылка сошла с его лица, когда в бледном лунном свете он увидел, что Исаги... Дрожит. Не просто дрожит от холода, а мелко и часто трясётся всем телом, полностью закутанный в одеяло, с головой, как будто в разгар суровой зимы.       — Эй, что случилось, ты плачешь? — попытался он сказать с натянутой ухмылкой, но на его лице отразилось искреннее удивление.       — Заткнись, мне просто холодно. — прошипел Исаги из-под одеяла, и это была правда. С каждой секундой ему становилось всё хуже, мысли путались, тело сотрясала ледяная дрожь. Он уже пожалел, что начал этот разговор.       Кайзер скептически фыркнул. Дрожит от «холода» посреди летней ночи? Звучит как неубедительное оправдание. Но он ничего не сказал, лишь внимательно посмотрел на свёрнутый комок под одеялом, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на понимание.       Исаги погрузился в это странное, неустойчивое состояние. В ушах у него звенело, кровь стучала в висках, заглушая внешние звуки. Он даже не услышал, как Кайзер бесшумно поднялся с кресла и подошёл к нему. Поэтому неожиданный лёгкий удар в бок застал его врасплох и заставил вздрогнуть.       — Вот, — послышалось сверху короткое небрежное восклицание Кайзера. Исаги удивлённо высунул голову из-под одеяла. Кайзер стоял над ним, и в следующее мгновение на него с тихим шорохом упало ещё одно одеяло. — Мне это всё равно не нужно, — Кайзер почесал затылок, разминая шею. Весь его вид выражал полное безразличие и лёгкое раздражение, как будто его отвлекли от очень важного дела.       — Сейчас лето, я не замёрзну. Исаги посмотрел на него снизу вверх. В лунном свете, падавшем из окна, черты Кайзера казались особенно резкими. Исаги снова увидел шрам на его торсе, бледную полосу на горячей коже. И тут что-то щёлкнуло у него в голове, как будто сложный механизм, пазл, медленно, кусочек за кусочком, складывался воедино.       — Могу я тебя кое о чём попросить? — Исаги сказал это тихо, задумчиво, словно всё ещё погружённый в свои мысли, просто озвучивая их. Кайзер удивлённо посмотрел на него. Сначала на его лице появилась привычная ухмылка, но, словно вспомнив, где они находятся и что произошло, он сдержался. Его лицо стало просто напряжённым, слегка раздражённым.       Поскольку Кайзер молчал, Исаги решил продолжить, по-прежнему глядя куда-то мимо него:       — Можешь лечь рядом со мной? — В комнате повисла такая тишина, что стало слышно, как где-то за стеной скребётся мышь. Кайзер застыл, словно превратился в камень. Его глаза расширились от чистого, безмолвного изумления.       — Лечь? — повторил он, и в его голосе слышалось недоверие и полное замешательство.       Они были практически незнакомы. Не прошло и дня с тех пор, как они узнали имена друг друга. Кайзер мог понять отчаяние, мог понять, что под покровом ночи люди становятся более уязвимыми. Но настолько? Попросить незнакомца лечь рядом с ним?       — Мне просто холодно, — устало и искренне произнёс Исаги. — Правда, пробирает до костей. А тебе по какой-то непонятной причине чертовски тепло. — Это была лишь часть правды. Да, ему было физически холодно и нехорошо. Но ещё больше ему нужно было почувствовать, что он не один в этой кромешной тьме, в этом доме, полном старых воспоминаний. Кайзер, несмотря на всю свою глупость и любовь к поддразниваниям, в критические моменты, казалось, отключал свой «клоунский режим». Он не пытался утешить, не давил, он просто был рядом, и это молчаливое, непредвзятое присутствие было именно тем, что сейчас было нужно Исаги. Ему не нужны были слова — ему нужна была тихая, живая поддержка. И по какой-то причине он чувствовал, что может получить её от этого странного, невыносимого человека.       Исаги повернулся на бок, спиной к Кайзеру. Ему было стыдно смотреть на него после такой просьбы. Если бы он отказался, то не хотел бы видеть его лицо.Послышались тихие удаляющиеся шаги.       «Что ж, значит, в конце концов, это был отказ», — с горечью подумал Исаги, и чувство пустоты внутри него стало ещё сильнее и холоднее. Затем его захлестнула волна стыда. Кто в здравом уме предложит такое незнакомцу? Это был чистый, неприкрытый эмоционльный срыв. «Что ж, по крайней мере, он не стал надо мной насмехаться, и за это я ему благодарен», — подумал он с горькой иронией, плотнее закутываясь в одеяло и закрывая глаза.       А потом рядом с ним на пол с тихим стуком упала подушка. Исаги вздрогнул и широко раскрыл глаза от удивления. Кайзер молча устроился рядом с ним, расправив ткань, на которой лежал, чтобы не сидеть на голом полу.       «Значит, он пошёл за подушкой», — с нервным облегчением подумал Исаги, всё ещё не веря, что это происходит на самом деле. Он так сильно сжал край одеяла, что костяшки его пальцев побелели, и напряжённо вытянулся, чувствуя, как всё его тело до предела натянуто.Кайзер с раздражённым громким вздохом плюхнулся на подушку и скрестил руки на груди. Как только он лёг, их плечи слегка соприкоснулись. Сквозь тонкую ткань рубашки       Исаги сразу почувствовал исходящий от него сильный, почти обжигающий жар. — Вот так? — Кайзер сказал это, глядя в потолок. На его лице было обычное усталое смирение, как будто он на ночь напролёт согласился стать живым обогревателем. Исаги лишь молча кивнул, сгорая от стыда и не смея произнести ни слова. Одеяла едва хватало на двоих, и Кайзер лежал рядом с ним на боку. К счастью, Исаги был закутан в своё одеяло, как в кокон, так что соприкасались только их плечи. Несмотря на то, что Кайзер не стал насмехаться над ним, а просто молча принял его просьбу, Исаги был готов провалиться сквозь землю. Его злило, что этот человек видит его в таком унизительном, слабом состоянии, и он был почти уверен, что Кайзер делает это только из жалости. Но ладно, сегодня он позволит себе быть эгоистом. Утром они всё равно расстанутся и, скорее всего, больше никогда не увидятся. Он сможет пережить этот небольшой позор.       Они пролежали так некоторое время, и атмосфера была невероятно напряжённой и неловкой. Исаги лежал на спине, застыв, как солдат на параде, стараясь не двигаться и даже дышать как можно тише. Всё его внимание было сосредоточено на точке соприкосновения их плеч. Он чувствовал каждое микродвижение Кайзера, слышал его ровное, глубокое дыхание, ощущал исходящее от него тепло, которое, казалось, проникало сквозь одеяло и согревало его. Абсурдность всей ситуации — он, Исаги Йоичи, лежит на полу в собственном доме рядом с полуобнажённым странным охотником, которого он встретил только сегодня, — заставляла его сердце биться всё быстрее и громче, отдаваясь в ушах навязчивым, смущающим стуком. Мысли, которые он пытался отогнать, нахлынули на него вихрем: о бабушке, о боли, о стыде, о необъяснимой теплоте этого человека и о том, что, чёрт возьми, происходит и почему он чувствует себя так ужасно и... И в то же время чуть меньше одиноким.       И эта внутренняя буря, этот невыносимый клубок из стыда, гнева, любопытства и странного, мучительного возбуждения могли бы продолжаться в нём вечно, замыкая его в порочный круг. Но внезапно всё нарушил голос Кайзера, тихий и непривычный даже в темноте.       — Если мы говорим о моих родителях... — начал он, и Исаги содрогнулся всем телом, словно от прикосновения к раскалённому металлу. По его спине побежали мурашки, а в груди что-то сжалось, не давая договорить. Все хаотичные мысли, все обрывки воспоминаний и страхов лопнули, как мыльные пузыри, оставив после себя лишь звенящую пустоту. Ему отчаянно нужно было перестать накручивать себя, и он инстинктивно ухватился за эту нить — за низкий, слегка хрипловатый голос Кайзера, за его слова, решив сосредоточиться только на них, на том, что происходило здесь и сейчас, в этой темноте, на расстоянии вытянутой руки.       — ... Думаю, заметно, что я не местный, — Кайзер слегка усмехнулся, и из его груди вырвался короткий, тихий смешок, больше похожий на горький, усталый выдох. Он закинул одну руку за голову, другая по-прежнему лежала на груди, и Исаги увидел, как при этом движении плавно напряглись мышцы его плеча, подчеркнутые игрой лунного света и теней.       — Мои родители бросили меня. — Он не сразу произнёс это, сделав паузу, но в его тоне не было ни капли грусти или горечи — только сухое, безжизненное констатация факта, от которой по коже Исаги снова побежали мурашки. Он медленно, почти против своей воли, повернул голову на подушке, чтобы посмотреть на Кайзера. Грубая ткань наволочки коснулась его щеки. Те слова о семье, которые он произнёс ранее, внезапно обрели новый, пугающий смысл, стали зловещими и глубокими.       — И в самый отчаянный момент моей жизни меня приютил охотник. Он решил, что такой, как я, идеально подойдёт для охоты. — Кайзер всё ещё смотрел в потолок, но его взгляд был пустым и отсутствующим, как будто он видел не потрескавшиеся балки, а бескрайнее звёздное небо где-то далеко за этими стенами.       Исаги просто молчал, затаив дыхание и чувствуя, как его сердце бьётся в такт тиканью старых часов в углу. Он всё ещё не мог поверить, что этот человек, эта ходячая загадка, решил приоткрыть завесу тайны и поделиться чем-то настолько личным, настолько уязвимым и болезненным. — А потом я узнал... Мы называли это «отбором». Там погибли мои родители. — Кайзер медленно, почти неохотно повернул голову, и их взгляды снова встретились в полумраке. Исаги почувствовал, как предательский румянец заливает его щеки — ему казалось, что он подглядывает за чем-то священным, личным и его поймали с поличным. Ему не следовало так пристально вглядываться в его лицо, пытаясь разглядеть скрытые детали и боль в его ровном, холодном тоне.       — Они погибли из-за волка. — Кайзер, казалось, прочитал его мысли, и на его губах появилась знакомая, резкая, болезненная ухмылка. Исаги сглотнул комок в горле, чувствуя, как его сердце сжимается от странной, предательской боли — смеси жалости, ужаса и чего-то ещё, непонятного и тревожного.       — Звучит слишком расплывчато. Ты хочешь сказать, что это твоя причина охотиться на волков? — голос Исаги звучал хрипло, как будто ему в горло насыпали песка. Он пытался слушать, как и планировал, чтобы отвлечься, но почему-то всё вокруг казалось слишком интимным, слишком личным. Его внимание обострилось до невообразимой степени, цепляясь за мельчайшие детали: легкое, почти мимолетное прикосновение их плеч под одеялом, вызывающее вспышку жара; животное тепло, исходящее от тела Кайзера; низкий, вибрирующий тембр его голоса в тишине; каждый его глубокий вздох; каждый смешок, от которого по спине пробегали мурашки — всё это закружилось в голове Исаги с головокружительной скоростью, как будто он запутался в плотной шелковой ткани ночного кошмара и не мог найти выхода. И, словно зачарованный, пригвождённый к полу, он не мог отвести взгляд от Кайзера, от этого чертовски привлекательного и раздражающего мужчины, который смотрел на него с дерзкой, всезнающей ухмылкой.       — Что? — Кайзер слегка приподнялся на локте, опираясь головой на руку. Теперь он снова был немного выше, и его тень, длинная и угрожающая, накрыла Исаги, из-за чего ему стало душно. Хотя на его лице играла улыбка, в тот момент он показалась Исаги натянутой, искусственной, похожей на кривую маску, скрывающую под собой что-то настоящее, тёмное и неуловимое.       — Хочешь узнать все мои сокровенные тайны? — усмехнулся он, и Исаги показалось, что на секунду в его глазах, в их голубой глубине, мелькнуло что-то неуловимое. Несмотря на то, что была ночь, глаза       Исаги уже привыкли к темноте, а лунный свет, проникавший в окно, отбрасывал серебристые блики, выхватывая из мрака резкие черты Кайзера. И то ли Исаги начал бредить от усталости и перевозбуждения, то ли все его чувства обострились до невообразимого, почти животного уровня, но ему показалось, что Кайзер придвинулся чуть ближе, сократив и без того минимальное расстояние между ними. От этого почти незаметного движения у Исаги кольнуло в груди, и тёплое, тяжёлое, непонятное чувство медленно разлилось по его шее и ушам, словно густая горячая патока растеклась по его телу, затрудняя дыхание и затуманивая сознание.       — Нет, я просто... Не могу понять, — выдавил он, пытаясь избавиться от волны странных, пугающих ощущений, пытаясь говорить о чём-то отстранённом, что могло бы его отвлечь. Но его собственный голос звучал неуверенно, дрожал, предательски выдавая всё его внутреннее смятение. Сердце бешено колотилось где-то в горле, и Исаги не понимал почему — от страха? От гнева? Или от чего-то ещё, в чём он боялся признаться даже самому себе? Пол под ними предательски заскрипел. Кайзер медленно, почти гипнотически, плавно наклонился над Исаги, который, словно зачарованный, пригвождённый к полу, всё ещё не мог оторвать взгляд от его глаз, от этих двух голубых озёр, полных тайн и опасности. Они не сводили друг с друга глаз, и Исаги, казалось, затаил дыхание, чувствуя, как всё его тело напрягается в безмолвном, трепетном ожидании чего-то неизбежного.       — Это действительно так забавно, — сказал Кайзер почти шёпотом, обжигающе тихо, и его горячее дыхание коснулось кожи Исаги. Взгляд Кайзера медленно, оценивающе, с хищной нежностью скользнул по его лицу и остановился где-то на уровне шеи, в том месте, где под тонкой кожей яростно пульсировала кровь. Исаги почувствовал, как тот же предательский жар разлился по его шее, сжигая все мысли и страхи дотла и оставляя только животное, первобытное ощущение происходящего.       — О чём ты говоришь? — так же тихо выдохнул Исаги, и его голос сорвался на шёпот. Его дыхание участилось, стало прерывистым, грудь высоко и прерывисто вздымалась. Кайзер, как и днём, плавно, почти бесшумно придвинулся к его уху, и Исаги застыл, словно парализованный, каждый нерв в его теле дрожал и звенел, как натянутая струна.       — Ты иногда такой глупый, просто невероятно, — в его голосе всё ещё звучали знакомые насмешливые нотки, но сейчас Исаги не мог на них реагировать; они казались ему лишь слабой защитой. Голос Кайзера звучал обжигающе низким и бархатистым, а его шёпот, тёплый и влажный, щекотал невыносимо чувствительную кожу его уха, вызывая мурашки по всему телу.       Исаги изо всех сил вцепился в край одеяла, так что костяшки его пальцев побелели, и уставился в потолок, хотя всем телом, каждой клеточкой ощущал подавляющую, магнетическую близость Кайзера, его всепоглощающее тепло, его тяжесть, его присутствие. И вдруг, совершенно неожиданно для Исаги, Кайзер опустил голову и уткнулся лицом ему в макушку, тяжело, напряжённо, почти болезненно дыша. От этого внезапного, интимного жеста Исаги испуганно заморгал и инстинктивно попытался отстраниться, отодвинуться, чтобы хоть немного увеличить спасительное расстояние. Но свободной рукой — другой он опирался на Кайзера — он схватил Исаги за плечо и с железной силой прижал его к полу, к твёрдым доскам.       В этот момент в голове Исаги словно что-то отключилось, мысли разбежались. Его захлестнула волна чистой животной паники, смешанной с острым, пьянящим, сладким смущением, которое прокатилось по всему его телу жгучим алым румянцем. Ему казалось, что он сгорит заживо прямо здесь, на этом холодном полу, под тяжестью этого мужчины. Рука Кайзера на его плече больше не казалась спасительным источником тепла — теперь он жгла, как раскалённый металл, и обещала оставить на его коже болезненный, неизгладимый след.       Кайзер сделал ещё несколько тяжёлых, прерывистых, почти мучительных вдохов, словно борясь с невидимой силой, и его хватка на плече Исаги стала ещё крепче, почти причиняя боль, из-за чего тот тихо и беспомощно зашипел от боли и полного замешательства.       — Это ты сказал, что от меня воняет, как от бродячей собаки, — напряжённо произнёс Исаги, пытаясь хоть как-то взять ситуацию под контроль, найти опору в их обычных подшучиваниях. Это была отчаянная, жалкая попытка спастись, сменить тему, спрятаться за шуткой. Но его голос звучал неуверенно, дрожал и предательски выдавал его смущение.       — Чёрт, в этом-то и проблема. Заткнись, — прошипел Кайзер почти с рычанием, и в его голосе послышался низкий животный рык. Его хватка стала по-настоящему железной, неумолимой. Он слегка наклонил голову, и их лбы соприкоснулись. Исаги почувствовал на своих губах горячее, прерывистое, горьковато-сладкое дыхание Кайзера.       «Что?» — пронеслось в голове Исаги, и по какой-то причине именно эти грубые, резкие слова на мгновение вернули ему призрачную ясность. Он высвободил руки из-под одеяла, потные ладони коснулись руки Кайзера, сжимавшей его плечо, чтобы оттолкнуть её, создать барьер. Но это было бесполезно — его пальцы словно обхватили стальной прут, холодный и несгибаемый.       А потом Исаги почувствовал то, чего совсем не ожидал и к чему был совершенно не готов. Что-то мягкое, невероятно тёплое, покрытое коротким, шелковистым и удивительно нежным мехом, коснулось его виска.       Исаги резко, почти судорожно запрокинул голову и в темноте, слабо освещённой лунным светом, увидел их. У кайзера были уши.       Не человеческие. Высокие, заострённые, подвижные, покрытые шерстью того же цвета, что и его волосы, они настороженно подрагивали, улавливая каждый его испуганный вздох, каждый удар сердца.Волчьи уши.       Глаза Исаги расширились до предела, отражая безмолвный, всепоглощающий ужас перед невозможным. Ему показалось, что он наконец сошёл с ума, что кошмар зашёл слишком далеко. Когда Исаги отстранился, хватка Кайзера на мгновение ослабла, и он смог отодвинуться, буквально выползти из своего одеяла-кокон, чтобы лучше рассмотреть происходящее и убедиться, что это не галлюцинация, не игра больного воображения.Всё ещё тяжело и прерывисто дыша, он осмотрел Кайзера. Из-под одеяла, помимо ушей, торчал пушистый светлый хвост, который лежал на полу и нервно дёргался, неосознанно выдавая внутреннее напряжение.       — Что за чёрт? — истерично выдохнул Исаги, и его голос сорвался на визг. Он отпрянул от него, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. Кайзер посмотрел на него слегка затуманенным взглядом, горящим в темноте неземным светом.       — Ты что, грёбаный оборотень? — Исаги попытался отползти подальше, чтобы увеличить расстояние между ними, но Кайзер молниеносным движением схватил его за запястья. Он сжал их с такой силой, что затрещали кости, и попытка побега оказалась тщетной и унизительной.       — Бинго, — раздражённо бросил Кайзер низким угрожающим голосом, и его глаза вспыхнули ещё ярче. Он снова наклонился и на этот раз уткнулся лицом в шею Исаги, прямо туда, где под тонкой кожей яростно и испуганно пульсировала вена. Исаги зажмурился, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки, а всё внутри него сжимается и застывает от ужаса, смешанного с ошеломлением.       В голове Исаги все фрагменты, все странности, все несоответствия и полунамёки начали с ужасающей, неумолимой скоростью складываться в единую, чудовищную и безупречную картину. Оборотень, притворяющийся охотником, — это было гениально просто, смело и хитро. Кто бы мог подумать? Это объясняло абсолютно всё: его неумение готовить. Зачем готовить, если можно есть мясо сырым? А его животная, удивительная ловкость, нечеловеческая сила, обостренное, сверхъестественное обоняние и глубокое, интуитивное понимание поведения волков...Казалось, что тогда у костра ему пришлось отчаянно импровизировать, выдумывать на ходу, чтобы       Исаги ничего не заподозрил.       — Это был... ты? — голос Исаги звучал хрипло; чудовищная правда медленно доходила до него, словно ледяная лавина. Он словно приходил в себя, пробиваясь сквозь густой туман шока и отрицания, и к нему возвращалась ясность мысли — холодная, острая и беспощадная.       — Ты напал на неё? — Хотя его разум прояснялся и пытался всё проанализировать, тело всё ещё горело и предательски дрожало от близости Кайзера, от его властной хватки, которая отказывалась подчиняться.       Это всё объясняло. Его внезапное появление в лесу, рядом с домом... Его странные, слишком глубокие познания об их семье... Как будто он выслеживал свою жертву, медленно, терпеливо и методично, и наконец напал, но не смог зайти далеко или закончить начатое, потому что внезапно появился Исаги. Где же тогда была правда во всех его словах, во всех его историях? Неужели он специально ждал этого момента? Чтобы напасть и на него тоже? Чтобы поглотить его, как он, должно быть, поглотил свою бабушку? От этой мысли его бросило в дрожь.       Кайзер разочарованно вздохнул, с глубоким раздражением, как будто его отвлекли от чего-то очень важного какие-то мелкие, незначительные детали.       — Йоичи, тебе следовало больше доверять моим словам, — он слегка приподнялся, и его движения были плавными и полными скрытой силы. Он схватил Исаги за подбородок и грубо, почти по-хозяйски повернул его лицо к себе, заставляя встретиться с ним взглядом. Его глаза слегка светились в темноте, как два уголька.       — Знаешь, ты не так уж сильно от меня отличаешься. — И почему-то именно после этих слов Исаги наконец застыл на месте, словно его с головы до ног окатили ледяной водой. Он одновременно с ужасающей, ослепляющей ясностью понял, что имел в виду Кайзер, и в то же время всей душой, всем своим существом отказался в это верить, оттолкнул от себя эту чудовищную возможность.       Нет, это не могло быть правдой. Это было невозможно, немыслимо. Но если сложить воедино всё, что рассказал ему Кайзер, все его наводящие, уточняющие вопросы... Всё это складывалось в одну сюрреалистически чудовищную, идеально вписывающуюся картину. Его дед... был оборотнем? Эта мысль хаотично, фрагментарно проносилась у него в голове, но чем дольше он размышлял, тем более ужасающей, неумолимой становилась эта логическая цепочка. Бабушка говорила о нём с благоговением, но очень скупо, общими фразами. Родители почти ничего не знали о нём — ни о его прошлом, ни о его семье.        Исаги всегда подсознательно чувствовал, что он не такой, как все: его обостренная, почти болезненная чувствительность в детстве, необъяснимое влечение к лесу, которое он всегда списывал на ностальгию и любовь к бабушке, его неспособность находить общий язык с людьми, со сверстниками... С возрастом эта чувствительность притупилась, и он перестал обращать на неё внимание, списав это на взросление. Кайзер усмехнулся, словно увидел, как в глазах Исаги складывается ужасная картина, похожая на пазл, и, казалось, получил от этого извращённое удовольствие — удовольствие охотника, который наконец-то увидел понимание в глазах своей добычи.       — Тебе не стоит слишком беспокоиться. В конце концов, ты не чистокровный, — сказал он почти снисходительно, и его рука, всё ещё сжимавшая подбородок Исаги, медленно, почти нежно, начала опускаться вниз. Его пальцы, горячие и грубые, провели линию вниз по его шее, задев кадык, заставив его сглотнуть, скользнули по выступающим ключицам и остановились на груди, прямо над сердцем Исаги, которое билось, как птица в клетке.       — Просто отголоски... волчьей натуры.У Исаги перехватило дыхание. Он мог бы поклясться, что его сердце вот-вот выпрыгнет из груди и разобьётся об пол. И он не мог объяснить почему — от шока? От страха? Или от чего-то другого, чего-то тёмного, что начало шевелиться в глубине его души в ответ на это прикосновение?       — Например, как ты реагируешь на меня, — усмехнулся Кайзер, и Исаги почувствовал, как предательский румянец разливается по его лицу, шее и груди. Он не мог отрицать очевидное — его тело реагировало на Кайзера с животной, дикой, сводящей с ума силой, вопреки всему страху и логике. Но он не мог понять — была ли это его истинная, скрытая сущность, вырвавшаяся на свободу, или просто результат невыносимого стресса, выброса адреналина и шока?       — Что ж, насчёт твоей бабушки... — Кайзер раздражённо и резко покачал головой, и на мгновение его взгляд стал острым, пронзительным и по-настоящему сердитым.       — Мне на неё наплевать. Он всё равно оставила мне прекрасное напоминание о себе. — Он сказал это с таким искренним, почти личным раздражением, как будто обвинение Исаги в её смерти было необоснованным, слепой вспышкой гнева, которая не попала в цель и задела его гордость.       Глаза Исаги снова расширились, а сердце, казалось, на мгновение остановилось, пропустив удар, и в груди образовалась ледяная пустота. Кайзер сердито посмотрел на него, словно почувствовав эту внезапную перемену, его внутреннее смятение. Его рука, лежавшая на груди Исаги, медленно, почти гипнотически опустилась ниже, к его талии, и он начал поглаживать его бок через тонкую ткань ночной рубашки лёгкими, ласкающими, но от этого ещё более пугающими движениями.       — Что? Всё ещё не понимаешь? — глаза Кайзера сверкнули в полумраке лихорадочным, хищным, голодным блеском. Исаги медленно, заворожённый, против своей воли перевёл взгляд на его рот. Каждый раз, когда Кайзер говорил своим бархатисто-низким, обволакивающим голосом, в полумраке слабо виднелись слегка удлинённые, идеально острые клыки.       Исаги чувствовал себя загнанной в угол добычей, прижатой к земле. Он застыл, не в силах пошевелиться, но при этом ощущал всё с невыносимой, болезненной остротой: каждую каплю пота, медленно стекающую по его спине; каждое движение горячей кожи Кайзера; каждый его вздох; каждое биение сердца. Он попытался оттолкнуть его, убрать руку, но Кайзер снова с той же железной, безжалостной силой схватил его за запястья, прижав их к полу и лишив его последнего шанса на сопротивление.       — Знаешь, это почти оскорбительно, что малыш Йоичи меня не помнит, — он снова усмехнулся, и тот факт, что Исаги до сих пор не сложил последние, самые важные кусочки головоломки, явно забавлял и раздражал его одновременно. Как будто у Кайзера всё ещё было главное, решающее преимущество — знание, власть над правдой. И когда они снова встретились взглядами,       Исаги почувствовал, как его сознание сужается, сжимается, возвращаясь в прошлое. Он снова почувствовал себя восьмилетним мальчиком, стоящим на том самом крыльце в лучах заходящего солнца. Тот же леденящий душу, парализующий страх, та же полная детская беспомощность, то же отчаянное желание отступить, спрятаться, убежать...       И тут его настигло внезапное, ослепляющее, ужасающее озарение, словно удар, словно ведро ледяной воды. Всё его тело задрожало мелкой частой дрожью.       — Ты... ты, должно быть, шутишь, верно? — его голос задрожал, сорвался, и он издал короткий нервный, истерический смешок, в котором слышались отчаяние и отрицание. Он отказывался в это верить. Он не хотел, чтобы этот день, этот кошмар становился с каждой секундой всё более нереальным и невыносимым. Хуже всего было то, что он не хотел в это верить, потому что если это правда... то кем он был всё это время? И почему человек, которому он доверял больше всего на свете, его бабушка, скрыла это от него? Ради его же безопасности? Чтобы вся семья могла жить в блаженном неведении — потому что так проще и спокойнее? Или он наивно надеялась, что эта правда никогда не всплывёт и не коснётся их?       Но по жестокой, извращённой иронии судьбы он узнал об этом не от того, кого любил и кому доверял, а из уст того, кто однажды на крыльце этого самого дома, в этом самом лесу, хотел разорвать его на куски.       И теперь ситуация не слишком отличалась от той, что была в детстве. Разница была лишь в том, что тот, кто мог бы защитить его, кто всегда стоял между ним и опасностью... Исчез. И это осознание было тяжелее всего на свете, тяжелее любого страха, любой боли.На лице Кайзера появилась улыбка — странная улыбка, не злая, а почти... полная облегчения и триумфа одновременно.       — Значит, ты всё ещё помнишь, Красная Шапочка, — прошептал он, и в его голосе не было привычной насмешки. Было что-то ещё — признание? Даже какая-то странная, извращённая благодарность за то, что память об этой встрече жила не только в нём. За то, что шрам, который он получил тогда и который носил как клеймо, как вечное напоминание о слабости и боли, был у них общим. Исаги тоже хранил его в своей памяти, в самых потаённых уголках. Кайзера бросили его собственные родители, его собственная стая — он был никому не нужен. Он никогда не задавался вопросом «почему?». Это ничего бы не изменило.       Когда Кайзер, как и Исаги, был всего лишь жалким щенком, пытающимся выжить в суровом мире. И когда он впервые увидел маленького Исаги, сидящего на крыльце, в нём проснулся инстинкт — он должен был одолеть его, доказать своё превосходство, ведь Исаги тоже был самцом. Тогда им двигали только животные инстинкты, голод и жажда власти. Но когда он подошёл ближе и увидел в его глазах чистый, безмолвный страх, он почему-то заколебался. И это роковое колебание стало его ошибкой. Будь он чуть более решительным, он бы сразу атаковал и сумел бы уйти без раны, без этого вечного напоминания. Эта мысль всегда терзала его, всегда раздражала эта слабость. Поэтому после того случая он издалека наблюдал за Исаги. Может быть, чтобы закончить начатое. А может быть, просто чтобы понять. И со временем он начал понимать: Исаги, не будучи чистокровным, не мог полностью вписаться в человеческое общество. Его интересы не совпадали с интересами других, он почти всегда был один и проводил время со своей бабушкой в лесу. И тогда Кайзер понял, что в каком-то странном смысле они похожи. Не копии, а скорее разные стороны одной медали. Исаги не умел заводить друзей, но у него была любящая семья.       Кайзер не умел заводить друзей, и у него их не было.       Они оба думали как одиночки и могли понимать друг друга без слов. Но их ценности и стремления были разными. И всё же их объединяло одно — глубокая, необъяснимая любовь к лесу, к дикой природе. Именно здесь, в одиночестве, они оба, каждый по-своему, чувствовали себя по-настоящему свободными и цельными.       — Тебе не стоит волноваться, — прошептал Кайзер, и его голос прозвучал непривычно мягко, почти убаюкивающе. Он наклонился ещё ниже, и его губы обжигающе коснулись мочки уха Исаги. Сначала — лёгкий укус, от которого Исаги задрожал всем телом, затем — влажное, плавное движение языка, успокаивающее, ласкающее. От этого двойного, противоречивого ощущения — одновременно острого и нежного — из груди Исаги вырвался сдавленный, прерывистый вздох, больше похожий на стон.       — Я действительно охочусь на волков, — продолжил Кайзер, обжигая дыханием кожу Исаги, — но для тебя я сделаю исключение. Только в этот раз. — Его слова прозвучали как клятва, как странное, извращённое проявление милосердия. И в ту же секунду его уверенная рука скользнула под подол ночной рубашки Исаги.       Ладонь Кайзера была обжигающе горячей, грубой от старых шрамов и мозолей, и её прикосновение к нежной коже живота Исаги было похоже на удар током. Исаги дёрнулся, почти рефлекторно вцепившись пальцами в запястье Кайзера, пытаясь остановить его, оттолкнуть. Но его собственная хватка была слабой и предательски дрожала. Всё его тело напряглось и задрожало мелкой частой дрожью, переполненное вихрем эмоций: слепым гневом, ледяным страхом, горьким недоверием и сокрушительным разочарованием. Он был перевозбуждён, разгорячён, его кожа горела от каждого прикосновения. Это была не сила, а жалкая, отчаянная попытка сопротивления, последняя линия обороны, которую он пытался удержать.       Кайзер в удивлении немного отстранился, чтобы лучше рассмотреть его лицо. Исаги был красен как рак, его брови сердито нахмурились, а губы сжались в тонкую белую линию. Всё его существо излучало напряжение и неприятие, хотя тело предательски реагировало на каждое прикосновение. Увидев это, Кайзер смиренно выдохнул, почти с пониманием. Похоже, он осознал, что Исаги не так-то просто сломить. Он никогда бы не позволил себя подчинить, не сдался бы без боя, даже когда его собственная плоть кричала и предавала его.       — Ха, наш Йоичи... — начал он со своей обычной усмешкой, но не успел договорить.       Исаги, охваченный внезапным приступом ярости и унижения, свободной рукой резко схватил его за светлые волосы и сильно дёрнул, заставив Кайзера запрокинуть голову. Сначала на лице Кайзера отразилось искреннее удивление, но почти сразу оно сменилось широкой довольной ухмылкой. Похоже, ему понравилось это внезапное проявление ярости.       — Ты можешь хоть на секунду заткнуться, чёрт возьми? — прошипел Исаги, его голос дрожал от сдерживаемых эмоций. Он слегка приподнялся и с силой, почти отчаянно, прижался лбом к груди Кайзера, пряча пылающее лицо, как будто ему было невыносимо стыдно встретиться с ним взглядом. В этом жесте были и гнев, и безмолвная мольба, отчаянная попытка сохранить хоть каплю самообладания в этом вихре.       — В конце концов, ты можешь проявить характер, — настаивал Кайзер, и его ухмылка стала шире. Так было даже лучше. Когда добыча сопротивляется... В конце концов, когда он наконец сдаётся, это даже приятнее.       Он делал всё это не только из желания доминировать. В глубине души, в самых потаённых уголках своего сознания, он хотел проверить, понять, что произойдёт, когда два одиночки, два изгоя наконец столкнутся друг с другом. Смогут ли они заполнить пустоту друг в друге? Но он не мог признаться в этом даже самому себе. Некоторое время они просто сидели в гнетущей тишине, и единственным звуком было их тяжёлое, прерывистое дыхание, смешивающееся в темноте. Грудь Исаги высоко и быстро вздымалась, он пытался отдышаться, унять бешеный стук в ушах, собраться с мыслями. Каждый вдох обжигал его лёгкие, каждый выдох был сдавленным и напряжённым. Он чувствовал каждую точку соприкосновения их тел: горячее тело Кайзера под своим лбом, напряжение в собственных мышцах, дрожь, которую он не мог унять. Затем Исаги медленно, словно против своей воли, ведомый какой-то неведомой силой, поднял голову. Их взгляды снова встретились в полумраке.       Во взгляде Кайзера по-прежнему читалась та же высокомерная ухмылка, но теперь, в лунном свете, его слегка прищуренные глаза делали его похожим не на волка, а на хитрого, терпеливого лиса, ожидающего, когда добыча запутается в его сетях. И, словно в насмешку над всеми страхами Исаги, его глаза — эти проклятые светло-голубые глаза, его любимый цвет — в этот момент казались болезненно красивыми, пронзительными и бесконечно глубокими. Тело Исаги снова предательски охватило тепло, заставив его дрожать и беспомощно размахивать руками, не зная, куда их деть и как скрыть своё смущение. И словно почувствовав его смущение, Кайзер медленно, давая ему время осознать и принять это, протянул руку. Его пальцы переплелись с пальцами Исаги — сильные, уверенные, обжигающе горячие. Исаги судорожно перевёл взгляд с их переплетённых рук на лицо Кайзера и обратно, не в силах понять этот внезапный, почти нежный жест. Почему? Зачем? Но Кайзер молчал, и это молчание было громче любых слов. Оно звенело в ушах Исаги, давило на грудь, сжимало горло. От нарастающего невыносимого напряжения у него сводило пальцы на ногах.       — Ты ведь понимаешь, что ты совершенно безумен, верно? — Исаги напряжённо, с трудом выдохнул и снова нахмурился, пытаясь вернуть себе хотя бы тень самообладания, каплю своего обычного раздражения. Он не сводил глаз с их переплетённых пальцев и видел, как предательски дрожат его собственные пальцы, выдавая всё его внутреннее состояние. Кайзер лишь тихо усмехнулся, и его грудь заходила ходуном.       — Как мило. Я восприму это как комплимент. — Его взгляд снова скользнул по шее Исаги, и на этот раз Исаги, словно смирившись с неизбежным, слегка повернул голову, подставляя шею, всё ещё хмурясь, но уже без прежнего сопротивления. Это было молчаливое, покорное разрешение.       Исаги резко вцепился пальцами в плечо Кайзера, а его рука опустилась на пах, на уже заметную напряжённую выпуклость. Его пальцы впились в мышцы Кайзера, словно тот мог действительно упасть, потерять равновесие.       — Ах... — из груди Исаги вырвался тяжёлый, сдавленный вздох, больше похожий на шипение ошпаренного человека. Ощущение было таким резким, таким внезапным, как будто его действительно облили кипятком. И он кожей почувствовал, как губы Кайзера на его шее растянулись в широкой довольной улыбке. Эта реакция явно не просто понравилась ему — он утолила, насытила какой-то глубокий, тёмный голод внутри него.       — Да... Вот так, — прошептал Кайзер низким голосом, прерывающимся от удовольствия. Он спустился чуть ниже, к ключицам, оставляя на коже след из маленьких горячих поцелуев, каждый из которых разжигал внутри огненный уголёк. Исаги запрокинул голову, прижав затылок к полу, и сильно прикусил нижнюю губу, пытаясь сдержать рвущийся наружу стон. Его одновременно переполняли яростный гнев, жгучее раздражение и всепоглощающее унизительное смущение. Он был в ловушке, в ловушке собственного тела и этого невыносимого, необъяснимого влечения.       Кайзер опустился ниже, и теперь его голова была практически на уровне груди Исаги. В тусклом лунном свете, проникавшем в комнату через окно, волчьи уши Кайзера казались почти нереальными: заострённые кончики слегка подрагивали, а короткий шелковистый мех отливал серебром. Сознание Исаги затуманилось от нарастающего возбуждения, его тело пылало, и им овладел внезапный, почти бессознательный порыв. Его пальцы, всё ещё дрожа, сами потянулись вперёд и легко, почти робко, коснулись края ближайшего уха.       Прикосновение было невесомым, едва ощутимым, но эффект был мгновенным и ошеломляющим. Кайзер застыл, словно его ударило током. На секунду всё его тело напряглось, а затем он резко вскинул голову и уставился на Исаги широко раскрытыми глазами, в которых читалось неподдельное, звериное замешательство. Исаги невольно ахнул от неожиданности — не только из-за такой резкой реакции, но и из-за того, как быстро изменились ощущения. Место на его шее, которое секунду назад обжигали губы Кайзера, внезапно стало холодным, пустым и безжизненным, как будто лишилось источника жизни. По его коже побежали мурашки.       На лице Кайзера появилась напряжённая, натянутая ухмылка. Уголки его губ дрогнули, а в глазах читалась смесь раздражения и попытки сохранить самообладание. Казалось, он изо всех сил сдерживался, чтобы не рявкнуть и не зарычать в ответ на это неожиданное действие.       — Знаешь, такие вещи неприятны, — его голос звучал напряжённо, с явным усилием.       Исаги, всё ещё находясь в полубессознательном состоянии, сделал пару рваных вдохов, пытаясь наполнить лёгкие воздухом. Его собственные пальцы покалывало от странного ощущения — мех был таким мягким, таким живым.       — Так тебе и надо, — выдохнул он, глядя на Кайзера сверху вниз и пытаясь вложить в эти слова каплю своего обычного раздражения, но получилось слабо и сдавленно.Но тут его мир сузился до одной внезапной точки. Рука Кайзера, быстрая и точная, резко обхватила его член, всё ещё твёрдый и ноющий под тонкой тканью нижнего белья.        — Извини, я не расслышал, — голос Кайзера звучал слащаво-ядовито, с притворной невинностью.       Исаги не мог ответить. Он свернулся калачиком, уткнувшись лицом в горячее, влажное от пота плечо Кайзера, а тот начал медленно, нарочито дразняще поглаживать его член через ткань. Каждое движение его ладони было просчитанным, плавным и неумолимым. По телу Исаги пробежали искры, сотни маленьких молний, обжигающих кожу и сводящих его с ума. Ситуация усугублялась тем, что он был полностью поглощён Кайзером — его запахом, его теплом, его твёрдыми мышцами под щекой. Его охватило это острое, всепоглощающее, горячее чувство, от которого не было спасения. Ему казалось, что он кипит изнутри, и это длилось бесконечно.       Он попытался сделать глубокий вдох — через нос, а затем выдохнуть через рот, — но это только раздуло пламя внутри него. Его дыхание участилось и превратилось в прерывистые влажные вздохи, которые он вдыхал в кожу Кайзера. Это приводило его в ярость, сводило с ума — та сила, с которой Кайзер так легко заставил его замолчать, свел на нет все его попытки сопротивления. А затем, движимый отчаянной, почти детской жаждой мести, Исаги вонзил зубы в ложбинку между шеей и плечом Кайзера. Кайзер лишь издал сдавленный хриплый звук, но не оттолкнул его. Напротив, его рука на члене Исаги только ускорил движения, став более настойчивой, почти требовательной.       Исаги приглушённо застонал в ответ, вжимаясь в него. Он сжал челюсти ещё сильнее и почувствовал упругую кожу под зубами, а затем — тёплый, солёный, металлический вкус крови во рту. Вкус был холодным и острым, как лезвие, и по какой-то причине это не оттолкнуло его, а, наоборот, закружило голову с новой, опьяняющей силой. Его сознание затуманилось, зрение потеряло чёткость, превратившись в туман. Он вонзил зубы глубже, уже не кусая, а почти всасывая, и его язык, движимый новым, странным инстинктом, потянулся к ране, чтобы слизать вытекающие капли.       «Так кто же теперь кого съест?» — мелькнула в голове Кайзера ироничная, смутная мысль, когда он почувствовал, как Исаги, словно котёнок, слизывает кровь с его кожи. Его терпение лопнуло.       Кайзер не стал больше ждать. Его рука, грубая и горячая, быстро стянула с Исаги нижнее белье, а затем и с него самого. Прохладный ночной воздух обжег их кожу, но лишь на мгновение. С низким хриплым рычанием, вырвавшимся из глубины его груди, он прижал их обнаженные тела друг к другу. Исаги вздрогнул, ощутив всю дикую, животную реальность происходящего: грубую кожу, напряжённые мышцы, твёрдый, горячий член Кайзера, прижатый к его бедру. Исаги глубоко вздохнул с облегчением, когда его возбуждённый, напряжённый член наконец освободился от тесной ткани. Прохладный воздух коснулся его кожи, но это была лишь короткая передышка.       Но вместо того, чтобы сразу войти в него, Кайзер замер, опустив свой хищный взгляд вниз. Одной рукой он по-прежнему прижимал Исаги к полу, а другой уверенно обхватил их обоих — свой напряжённый член и такой же твёрдый, влажный от перевозбуждения член Исаги — и прижал их друг к другу. Исаги вздрогнул и отпрянул от его руки, инстинктивно пытаясь понять, что происходит. Его глаза расширились от шока и дикого смущения. Он отчаянно пытался отвести взгляд, сделать вид, что не видит этого — своей плоти, сжатой в той же руке, что и плоть Кайзера, этой интимной, шокирующей близости. Но он не мог. Его взгляд снова и снова возвращался к этому зрелищу, заставляя кровь приливать к лицу, а по венам — снова бежать огню.       И всё это время Кайзер не сводил с него глаз. Он жадно, с нескрываемым удовольствием наблюдал за тем, как на лице Исаги сменяются эмоции: как хмурятся его брови, как приоткрываются его губы в безмолвном изумлении, как по его щекам разливается алый румянец стыда, как всё его тело выгибается под его прикосновениями, предательски реагируя на каждое движение.        — Расслабься, — голос Кайзера прозвучал низким, обжигающим шёпотом прямо у него над ухом. Это была не просьба, а приказ, от которого по спине Исаги пробежала ледяная дрожь, смешанная с волной жара. Он обхватил их возбуждённые члены, прижав их друг к другу, и начал двигать рукой. Сначала это было медленно, почти мучительно. Грубая, мозолистая ладонь скользила по нежной, сверхчувствительной коже, вызывая вспышки боли и удовольствия, от которых Исаги невольно выгибался и издавал тихие, сдавленные стоны, которые тут же пытался заглушить. Кайзер пристально, с хищной сосредоточенностью следил за каждым его движением, за каждым изменением в его лице — как дрожали его веки, как приоткрывались его губы, как румянец разливался по его щекам. Его рука двигалась всё увереннее, собирая влагу с кончиков пальцев и используя её в качестве смазки, отчего движения становились плавными, влажными и невыносимо интенсивными.       Исаги хотел что-то выкрикнуть — протест, ругательство, что угодно, — но слова застряли у него в пересохшем горле, когда пальцы Кайзера, скользкие от их общей липкой влаги, внезапно, без предупреждения и с уверенностью, не терпящей возражений, вторглись в него. Исаги резко выгнулся, впился ногтями в голую, покрытую потом спину, пытаясь отстраниться, избежать этого навязчивого, растягивающего, невыносимо интимного проникновения. Но Кайзер держал его железной хваткой, не давая пошевелиться. Его движения внутри были точными, безжалостными и методичными — он подготавливал его, растягивал, заставляя тело поддаваться и раскрываться, несмотря на яростное, отчаянное сопротивление разума. Всё это время его вторая рука не прекращала свою работу у основания их тел, дразня и стимулируя Исаги, не давая ему собраться с мыслями, сбивая его с толку волнами противоречивых ощущений.       — Хватит… остановись… — наконец выдавил Исаги, и собственный голос показался ему чужим, хриплым и напряжённым из-за нарастающего, гнетущего напряжения как внутри, так и снаружи.       — Пока нет, — парировал Кайзер, и в его голосе снова прозвучала знакомая ядовитая насмешка, смешанная с тяжёлым, прерывистым дыханием от возбуждения. Его пальцы внутри него нащупали ещё больше влаги и щедро размазали её, подготавливая его к неизбежному.       Он продолжил свою работу с почти научной точностью. Его пальцы скользнули внутрь, нащупали нужные точки, вызвав непроизвольные спазмы и прерывистые стоны, сорвавшиеся с губ Исаги. Их лица были так близко, что губы почти соприкасались, ощущая горячее дыхание друг друга, но поцелуя не было — только это напряжённое, невыносимое ожидание. Исаги раздражённо и напряжённо застонл; всё его тело казалось наэлектризованным, хрупким, готовым разрушиться от любого прикосновения, от любого движения внутри него. Он был на грани, его член болезненно пульсировал, требуя разрядки, которой всё не было. Кайзер не сводил с него глаз — его взгляд был заворожённым, голодным, возбуждённым до предела, и Исаги чувствовал этот взгляд как физическое прикосновение. А затем, он вошёл в него. Резко, без предупреждения, одним мощным, разрывающим движением, от которого у Исаги перехватило дыхание, а мир сузился до ослепляющей, белой, жгучей боли. Он вскрикнул — тихо, сдавленно, больше похоже на хриплый вздох, полный шока и чувства предательства. Он был пригвоздён, распят на этом полу, на этих тканях, под этим чужим телом, в этой всепоглощающей боли.       Кайзер на мгновение замер, давая ему прийти в себя. Он смотрел на лицо Исаги, искажённое гримасой боли и шока, и в его глазах горел голодный, хищнический огонь. Его свободная рука продолжала двигаться между их телами, лаская и возбуждая Исаги, не давая боли полностью завладеть им и заменяя её растущим, постыдным, предательским удовольствием.       — Видишь? Не так уж и плохо, — прошептал он, наклонившись так близко, что их дыхание смешалось, и начал двигаться.       Сначала медленно, почти невыносимо размеренно, каждый раз попадая во что-то глубоко внутри, что вызывало вспышки огня, искры, пробегавшие по телу Исаги, смешиваясь с болью и заставляя его содрогаться. Исаги стиснул зубы, уставившись в потолок, пытаясь отключиться, уйти в себя. Но Кайзер не позволял ему этого. Он наклонился ещё ниже, и его горячее дыхание обожгло шею Исаги прямо под ухом.        — Посмотри на меня, — хрипло, почти рыча, приказал он.       Исаги, повинуясь не собственному желанию, а его неоспоримой воле, медленно, с трудом перевёл взгляд на него. Кайзер ухмыльнулся, довольный и торжествующий, и ускорил темп. Его движения стали резче, жёстче, каждый толчок попадал точно в цель, заставляя Исаги содрогаться и издавать сдавленные, беспомощные звуки, которые он больше не мог сдерживать. Боль начала отступать, уступая место чему-то другому — обжигающему, постыдному, всепоглощающему. Волна за волной этот жар охватывал его изнутри с каждым толчком Кайзера, с каждым низким, звериным рыком прямо у него над ухом.       Исаги пытался бороться, пытался сдержаться, сжимал кулаки, но тело предавало его, отвечая диким, животным откликом на каждое движение. К своему ужасу и стыду, он обхватил ногами спину Кайзера, притягивая его ближе, и этот жест был одновременно и поражением, и молчаливым вызовом. Кайзер лишь победно зарычал, почувствовав, как Исаги сжимается вокруг него. Его пальцы впились в бёдра Исаги, оставляя на коже красные яростные следы.       — Чёрт, клянусь, если ты уйдёшь завтра... — Исаги немного запыхался, слова вырывались между резкими, перехватывающими дыхание толчками, которые сотрясали всё его тело.       — ...или что, Йоичи? — усмехнулся он и провёл губами по шее Исаги, лизнул его кадык, медленно поднимаясь к подбородку, отчего Исаги вздрогнул, а его пальцы на ногах судорожно сжались.       — Клянусь, я найду тебя и прикончу, — всё ещё тяжело дыша и произнося слова на выдохе, пригрозил Исаги, пытаясь вложить в них хоть каплю своей былой решимости. В этот самый момент Кайзер изменил угол, и следующий толчок пришёлся точно в то чувствительное, скрытое внутри место.       Исаги дико закричал чужим голосом, его тело содрогнулось в конвульсивном, обжигающе сильном спазме, и он услышал прямо у своего уха громкий хриплый стон Кайзера. Горячее дыхание Кайзера обжигало его кожу.       — Ха... Да, вот так... — его шёпот был густым, как мёд, и пропитан низким, животным наслаждением. Он не сбавлял темп: наоборот, его движения стали ещё более яростными и точными, как будто он действительно хотел довести его до оргазма, но совершенно другим, гораздо более изощрённым способом.        — Ты должен закончить всё именно так, как было задумано, — Кайзер произнёс это как клятву, как обещание, вкладывая в эти слова слишком много смысла, словно знал, что его поймут.       Исаги не смог сдержать стон, вырвавшийся из самых глубин его души. Он вцепился пальцами в плечо Кайзера, словно утопая в нарастающем вихре ощущений, и ему нужна была какая-то опора, чтобы не потерять рассудок окончательно. Под ладонью Кайзера он почувствовал, как его собственное удовольствие достигает критической точки, подпитываемое каждым внутренним толчком, каждым движением.       — Ты... гребаный ублюдок... — он произносил каждое слово с задержкой, сквозь стиснутые зубы, пытаясь сдержать рвущиеся наружу стоны и сохранить остатки достоинства. Он прикусил губу до крови, и знакомый металлический привкус снова наполнил его рот, смешиваясь с запахом пота, кожи и секса.       А затем волна накрыла его с головой. Издав тихий, сдавленный крик, больше похожий на хриплое, отчаянное всхлипывание, Исаги кончил. Его тело выгнулось в безмолвном, судорожном спазме, горячие, густые капли влаги растеклись по его животу и руке Кайзера. Спазмы, сотрясавшие его внутренности, сжимали Кайзера внутри с невероятной, почти болезненной силой, лишая его последних остатков самоконтроля.Кайзер наклонился к его лицу, тяжело и прерывисто дыша, почти касаясь носом щеки Исаги. Он смотрел на него — на запрокинутую голову, на полузакрытые, влажные, невидящие глаза, на разгорячённое лицо, искажённое смесью удовольствия, ярости и полной капитуляции.       — Ну что ж, малыш Йоичи... — прошептал он, приблизив губы к лицу Исаги, и тот почувствовал на себе его обжигающее влажное дыхание.       — Тебе придётся с этим смириться. Он убрал с лица Исаги влажные от пота тёмные волосы и нежно, почти с непостижимой нежностью поцеловал его в лоб. И этот жест, такой неожиданно мягкий и, казалось бы, прощальный, разрушил последний барьер внутри Исаги. Впервые за этот бесконечный кошмарный день по его вискам покатились тихие, безмолвные, отчаянные слёзы, смешиваясь с потом. Он хотел забыться — раствориться в этих грубых, болезненных, но таких ярких ощущениях, в этом чужом, но таком необходимом тепле, в этих прикосновениях, которые одновременно унижали и возвышали его. Как будто это могло стать убежищем от реальности. Как будто это могло длиться вечно.       В приступе внезапного, слепого отчаяния, охваченный страхом, что Кайзер уйдёт прямо сейчас, исчезнет с первыми лучами рассвета, как и обещал, Исаги обнял его, с силой притянул к себе и прижался лицом к его мокрому от пота и крови плечу. В этом жесте была не просьба, а требование, последняя отчаянная попытка удержать его, запечатлеть этот момент. «Останься».       Кайзер почувствовал это — и его последние толчки стали ещё глубже, ещё неистовее, почти яростнее, выбивая из Исаги последние остатки сознания, стирая все мысли. С низким, победоносным, глубоким рыком он вошёл в него, наполнив пульсирующим теплом, и в этот последний момент его рука снова сжала уже сверхчувствительный, перевозбуждённый член Исаги, выжимая из него последние, судорожные капли удовольствия, заставляя его снова кричать, зарываясь лицом в его кожу. Мгновение спустя он сам рухнул на него, издав глухой, сдавленный стон облегчения, и вонзил зубы в шею Исаги — не до крови, а просто зажав кожу между зубами, оставляя свой след. Их тяжёлое, прерывистое дыхание медленно смешивалось в звенящей тишине комнаты.       Он не обнял его в ответ. Но и не оттолкнул. Он просто лежал, всем своим весом прижимая Исаги к полу, пока их сердца не забились в едином замедленном ритме, а солёные дорожки на щеках Исаги не начали медленно высыхать. Его рука, липкая и влажная, всё ещё лежала на животе Исаги — последнее, неоспоримое доказательство того, что произошло. Собравшись с последними силами, Исаги поднял дрожащую, слабую руку, чтобы поправить выбившуюся прядь волос Кайзера, убрать её с его лица и в последний раз увидеть его черты без этой насмешливой маски. Его пальцы всё ещё дрожали после оргазма, а голова была тяжёлой, как будто набитой ватой. Кайзер медленно перевёл на него взгляд. Его глаза были тёмными, непроницаемыми, а на губах появилась странная, усталая улыбка. Затем он наклонился и, словно пробуя, проверяя, легко, почти бесшумно поцеловал Исаги в область под глазом, туда, где засохла слеза. Исаги зажмурился от прикосновения. И, воспользовавшись этим, в очередной раз продемонстрировав свою животную, безжалостную натуру, Кайзер медленно, плавно слизал оставшиеся слёзы и снова начал целовать его веки, щёки, уголки губ — словно извиняясь, словно пытаясь успокоить, залечить невидимые раны. У Исаги не было сил оттолкнуть его или возразить — совсем никаких сил, он едва держался на ногах, стараясь не потерять сознание. Кайзер снова взял его за подбородок, мягко, но уверенно, заставляя их взгляды встретиться.       Исаги посмотрел на Кайзера тёмными, пустыми, измученными глазами, как будто внутри него не осталось ничего, кроме оглушающей, всепоглощающей усталости.       Последнее, что он помнил, — это мимолетное, легкое, почти невесомое прикосновение к губам, как будто его тихо поцеловали на прощание, стараясь не разбудить.       Так закончился этот бесконечно долгий, хаотичный и судьбоносный день. Полной, безоговорочной капитуляцией, после которой Исаги просто отключился, обессиленный, бездумный, побеждённый и опустошённый.

***

      Солнечный свет, яркий и навязчивый, проникал сквозь щели в ставнях, рассыпая по полу пыльные золотистые лучи. Один из них упал прямо на лицо Исаги, заставив его с недовольной гримасой отвернуться в другую сторону, пытаясь спрятаться в тени. Воздух в комнате был тёплым и неподвижным, пахло старым деревом и пылью. Снаружи, из леса, доносились звуки пробуждающейся жизни: мелодичные трели птиц, стрекотание цикад, шелест листьев на лёгком ветру. Этот знакомый утренний хор, обычно такой умиротворяющий, теперь казался раздражающим и чуждым, словно призывал его вернуться к реальности, которую он так отчаянно хотел забыть. Исаги медленно, с трудом разлепил глаза. Веки были тяжелыми, а голова — мутной и пустой, словно набита ватой. Он с усилием сел, простыня соскользнула с его тела, и он почувствовал легкий озноб. Его взгляд блуждал по комнате, скользя по знакомым предметам — креслу, столу, треснувшей балке на потолке. И все, что он видел, — это гнетущее, абсолютное одиночество.       Как они и договаривались вчера. Как только Кайзер проснётся — он уйдёт. И он ушёл. Он сдержал своё обещание с безжалостной точностью. Но вместе с собой он унёс шум, тепло, это странное, мучительное присутствие и оставил Исаги в оглушительной тишине.       Исаги потянулся к шее — кожа там горела и болела. Он рассеянно почесал её, всё ещё находясь в полусонном оцепенении и не до конца осознавая происходящее. А затем его сознание, словно старая испорченная киноплёнка, начало воспроизводить события прошлой ночи. Обрывки ощущений, звуков, образов — горячее дыхание у уха, боль, смешанная с наслаждением, влажные пальцы на его коже, волчьи уши, отливающие серебром в лунном свете...Он согнулся, словно его ударили под дых, и закрыл лицо руками. Его пальцы впились в кожу на висках, ногти больно вонзились в плоть. Горячая, унизительная волна стыда, гнева и полного, абсолютного смущения захлестнула его с головы до ног, оставив после себя ледяную дрожь. Он невольно зажмурился, чувствуя, как горят его щёки, а в ушах навязчиво и унизительно звенит.       Из его груди вырвалось сдавленное, хриплое, яростное рычание — звук, полный бессилия и ненависти, в первую очередь к самому себе. Он, всегда такой собранный, всегда контролирующий каждую эмоцию, каждое слово, — и вот он здесь, дрожащий, разгорячённый, униженный до глубины души, в ловушке собственного тела и его предательских реакций.Он с силой поднял голову и уставился в потолок, словно ища ответы, оправдания, хоть каплю здравого смысла в этом безумии. Но потолок молчал, как и всё вокруг, свидетельствуя лишь о его полном поражении.       Но даже в этом урагане стыда и гнева в самом его центре зародилась холодная, твёрдая точка. Точка решимости. Что ж. По крайней мере, из всего этого ада, из этой ночи, полной боли, потрясения и унижения, вылупилось одно новое, несокрушимое и неоспоримое обещание. Обещание, которое Исаги намерен сдержать. Несмотря ни на что. Он найдёт этого чёртова волка. Он выследит его, выманит из любой норы. И лично выбьет из него всё дерьмо вместе с его самодовольной, раздражающей ухмылкой. Это было обещание.