Blind kitten

Воздух на высоте трёх километров был холодным и разреженным, а город под ногами казался игрушечным, нереальным. Но адреналин, пульсирующий в венах, и запах гари делали происходящее пугающе настоящим. Злодей, известный как Стратос, парил в центре созданного им же воздушного вихря, его развевающийся плащ сливался с облаками. Его причуда — манипуляция атмосферным давлением — позволяла ему создавать невидимые лифты и барьеры, и сейчас в этой ловушке оказались двое героев: Деку, он же Изуку Мидория, и Динамит - Кацуки Бакуго. — Кончай этот цирк, ублюдок! — Крикнул Бакуго, выстреливая очередной залп из ладоней. Взрывная волна рассеялась о внезапно сгустившуюся перед злодеем воздушную стену. Стратос лишь усмехнулся, его худое лицо исказилось надменной ухмылкой. — Твои фейерверки бессильны, герой! Я могу держать вас здесь до тех пор, пока вы не обессилите или не убьете друг друга в попытке меня достать! Изуку, используя причуду седьмой для парения, анализировал ситуацию с холодной, почти машинной скоростью. «Он концентрируется на защите. Прямая атака бесполезна. Нужно нарушить его фокус. Резкий звук, ослепление...» — Деку! — крикнул Кацуки, не отводя взгляда от врага. Его мозг уже выдал готовое решение, стремительное и жестокое, как и все, что он делал. — Ослепляющий! По моей команде! Мидория кивнул, готовясь прикрыть глаза и уши. План был прост и эффективен: вспышка дезориентирует Стратоса, они вырвутся из ловушки и обезвредят его. Логично. Но в расчетах Кацуки была фатальная ошибка — его собственная ярость и желание покончить с этим быстро. — Сейчас. Время для Изуку замедлилось. Он видел, как Бакуго, используя взрывы как реактивные двигатели, рванул вперед, сокращая дистанцию до минимума. Слишком близко. Ладонь Бакуго была направлена не только на злодея, но и захватывала в сектор обстрела его, Изуку. «Слишком близко» — мелькнуло паническая мысль, но тело не успело среагировать. — Световой взрыв! Мир не просто исчез. Он взорвался болью. Это была не ослепляющая вспышка. Это был сконцентрированный ураган чистого, нефильтрованного ультрафиолета и звуковой энергии, сжатый в точке разрыва. Бакуго, готовивший атаку, инстинктивно щурился и напрягал барабанные перепонки. Злодей вскрикнул, закрывая лицо руками. Изуку не успел ничего. Белый, обжигающий свет впился в сетчатку сквозь веки, будто тысячи раскаленных игл. Одновременно с этим чудовищная ударная волна звука обрушилась на барабанные перепонки, вызывая острую, пронзительную боль. Он не видел, не слышал — он существовал только как воплощение агонии. Тихий, хриплый стон вырвался из его горла, но он и его не услышал. Его тело обмякло, мышцы предательски расслабились, отключив причуду парения. Неумолимая сила гравитации, которую он так легко побеждал секунду назад, потянула его вниз. Кацуки, протерев ладонью слезящиеся от яркости глаза, увидел результат: Стратос, беспомощно барахтающийся в воздухе, терял контроль. Воздушные платформы под ногами начали расползаться. Победа. На его губах появился ожесточенный, победоносный оскал. И тогда его взгляд упал вниз. Мидория падал. Не планировал, не пытался смягчить падение. Его тело кувыркалось под потоками воздуха. Он падал камнем, стремительно и неуклонно, прижимая обе ладони к глазам, а из его горла вырывался беззвучный, отчаянный стон, который Бакуго едва уловил из-за звона в собственных ушах. Сердце Кацуки остановилось. Холодный ужас, по сравнению с которым любая битва казалась детской забавой, сжал его внутренности в ледяной ком. — Изуку! — его крик разорвал воздух, горло тут же запершило от напряжения. Он рванул вниз, игнорируя боль в мышцах, кричащие связки, все на свете. Он летел, как падающая звезда, следя за приближающейся к земле фигурой в зеленом костюме. «Используй причуду, ну же!» — кричал он мысленно, но Изуку лишь сжимался в комок, зажав лицо руками, полностью беспомощный. За несколько метров до земли Кацуки догнал его. Он обхватил Мидорию сзади, резко развернулся, подставив спину земле, и выстрелил в асфальт самой мощной, контролируемой взрывной волной, на какую был способен. Удар о землю был жестким, выбив из него воздух, но он смягчил падение. Они оба рухнули на асфальт, Кацуки приняв основную нагрузку на себя. — Изуку! — он тут же перевернул его, усадив к себе на колени. Руки Мидории все еще были прижаты к глазам, все его тело била мелкая, прерывистая дрожь. — Изуку, ты в порядке? Твою ж мать... Он попытался оттянуть его руки, но Изуку лишь слабо застонал и сильнее вжался в свои ладони. — Больно... — прошептал он, и его голос был хриплым, разбитым. — Кач...чан... так больно... свет... не вижу... ничего... Бакуго почувствовал, как по его спине пробежали ледяные мурашки. Он огляделся. К ним уже бежали парамедики, злодея задерживали другие герои. Но все это было фоном, белым шумом. Весь мир сузился до бледного, искаженного болью лица Изуку. — Черт, твои глаза... — прошептал Кацуки, и его собственный голос прозвучал чужим. Он дрожащей рукой потянулся к лицу парня. — Как это вышло... Я же... Зуку, я... К нему подбежала бригада врачей с носилками. — Отойдите, пожалуйста. Дайте нам осмотреть его. Но Кацуки не двигался. Он сидел на асфальте, прижимая к себе трясущегося Изуку, и смотрел на приближающихся медиков с диким взглядом . Его руки, обычно такие твердые и уверенные, теперь дрожали, вцепившись в ткань костюма Изуку. — Не трогайте его. — Динамит, ему нужна помощь, — попытался подойти один из врачей, молодой парень с серьезным лицом. — Ему больно. — еле смог выговорить Бакуго, и от него инстинктивно отшатнулись. Он прижал Изуку к своей груди, закрывая его своим телом. Его разум отказывался принимать реальность. Он не мог допустить, чтобы кто-то еще причинил ему боль. Он уже сделал это. Его причуда. Его свет. Его роковая ошибка. Потребовалось вмешательство еще двух героев, в том числе и Киришимы, чтобы аккуратно, но настойчиво оттащить Кацуки от Мидории. Он сопротивлялся, рыча и ругаясь, выкрикивая всевозможные оскорбления, но когда увидел, как бледное, залитое слезами лицо Изуку скрылось за дверями реанимобиля, из него будто выбили всю энергию. Он просто стоял посреди улицы, опустив голову, и смотрел на свои ладони — те самые, что несколько минут назад чуть не убили родного человека. Больница. Стерильный, давящий запах антисептика. Белые стены, которые, казалось, впитывают все звуки, кроме тиканья часов и приглушенных шагов. Бакуго сидел на жестком пластиковом стуле в коридоре, не в силах заставить себя двигаться. С него уже сняли костюм героя, осмотрели — несколько ушибов, легкое сотрясение, но в целом физически он был почти в порядке. Его тоже хотели положить в палату для наблюдения, но он лишь огрызнулся и остался ждать новостей об Изуку. Часы тянулись мучительно медленно. Каждая минута была каплей раскаленного свинца, падающей на его совесть. Перед глазами стояло одно и то же: Изуку, падающий вниз, прижимающий руки к лицу. Его собственный вопль. И та самая, проклятая теперь, ослепительная вспышка. «Я его ослепил. Своим же долбаным взрывом. Своей причудой, которой он всегда так восхищался. Я мог его убить. Я мог навсегда отнять у него свет. У человека, который всегда смотрит на мир с таким жадным, таким живым интересом. У него, чьи глаза...» Он сжал веки, пытаясь выкинуть из головы образ широко раскрытых, ярко-зеленых глаз Изуку, полных решимости, волнения, слез или безудержного смеха. Теперь эти глаза были закрыты, искажены болью, которую он, Кацуки Бакуго, и причинил. Наконец, дверь палаты интенсивной терапии открылась, и вышел врач — тот самый молодой парень, который говорил с ним на месте происшествия. Он подошел к Кацуки. — Господин Бакуго? Кацуки поднял голову. В его взгляде была такая смесь надежды и абсолютного ужаса, что врач слегка вздохнул. — Как он? — голос блондина был хриплым, будто его горло натерли наждачной бумагой. — С Мидорией-саном все будет хорошо, — начал врач, и Кацуки почувствовал, как камень с души свалился, но ненадолго. Это «будет» звучало зловеще. — Но повреждения серьезные. Начнем со слуха: баротравма барабанных перепонок первой степени. Проще говоря, сильная заложенность из-за резкого перепада давления, вызванного вашей ударной волной. Слух восстановится полностью в течение нескольких дней. Это наименьшая из проблем. Кацуки молча кивнул, его пальцы сжались в белые кулаки на коленях. — С глазами... ситуация сложнее, — врач замялся. — Он получил острую фотокератопатию, вызванную воздействием интенсивного ультрафиолетового излучения, сопоставимого с вспышкой сварочной дуги. Произошел ожог роговицы — это прозрачный слой на передней поверхности глаза — и конъюнктивы — слизистой оболочки. Говоря ненаучным языком, это как сильнейший солнечный ожог, но на самой чувствительной ткани организма. Кацуки слушал, не дыша. Каждое слово впивалось в него, как отравленный клинок. — Степень повреждения... — врач сделал паузу, выбирая слова. — Он был в шаге от мгновенной и, возможно, необратимой слепоты. Повреждение эпителия роговицы обширное. Мы наблюдаем сильный отек, эпифора — то есть, неконтролируемое слезотечение, блефароспазм — веки сведены судорогой, отсюда и та сильная боль, которую он не может контролировать. Светобоязнь будет крайней. — Он... ослеп? — выдохнул Кацуки, и ему показалось, что сердце сейчас просто разорвется на куски. — Нет. К счастью, нет. Но его зрение сейчас равно нулю. Он различает лишь разницу между светом и тьмой. Восстановление возможно, и прогноз благоприятный, но это займет время. Роговица обладает хорошими регенеративными способностями, но ей нужен полный покой. Никакого света. Никакого напряжения. Мы закапали ему анестетик, чтобы снять острую боль, и наложили светонепроницаемую повязку. Сейчас он спит под действием легких седативных. Бакуго опустил голову. Он не плакал. Слез не было. Была только всепоглощающая, ледяная пустота внутри, заполненная одним словом, которое жгло изнутри. Виноват. — Я... я могу его увидеть? — тихо спросил он, почти не надеясь. Врач покачал головой. —Я понимаю ваше беспокойство, но нет. Первые сорок восемь часов — самые критичные. Нам нужно постоянно менять повязки, закапывать антибиотики и регенерирующие гели, контролировать внутриглазное давление. Любое волнение с его стороны может спровоцировать его повышение и усугубить ситуацию. Вам тоже нужен покой. Мы сообщим, когда его состояние стабилизируется настолько, что можно будет его навестить. Кацуки не стал спорить. Он просто кивнул и снова уставился в пол. Врач что-то еще сказал про его палату, но он уже не слышал. Его отвели в пустую палату напротив. Он лег на кровать, уставившись в белый потолок. Мысли крутились вокруг одного и того же. Он вспоминал каждую их совместную тренировку, каждую ссору, каждый момент, когда Изуку смотрел на него этими своими большими, доверчивыми глазами. И теперь он мог уничтожить это всё одним махом. Его причуда вызывала восхищение у всех с тех самых пор, как она появилась. Она всегда выглядела эффектно, мощно, но с тем же успехом она причиняла вред носителю. Бакуго никогда не жалел себя, стабилизирующие устройства были нужны только для того, чтобы его руки прожили подольше и спасли больше людей. Он использовал свое тело по полной, не заботясь ни о чем. Но с тех пор, как они начали отношения, Кацуки стал задумываться о своих взрывах. Худшее, что могло произойти - это нанести вред любимому человеку, ненароком, если бы она вышла из под контроля. Эти мысли заставляли его думать по 100 раз перед использованием, но иногда тело работает быстрее мозга. Два дня в больнице стали для Бакуго адом. Его выписали после первых суток, но запретили видеться с Изуку. Эти сорок восемь часов он провел в их пустой, непривычно тихой квартире. Он не мог есть, не мог спать. Он метался по комнатам, как раненый зверь, не находя себе места. Он не отлипал от телефона, каждые полчаса звоня в больницу с одним и тем же вопросом: «Как он? Когда я могу его увидеть?» Он был груб, резок, срывал на медсестрах и дежурных врачах свое отчаяние и ярость, направленную исключительно на себя самого. Они терпели, понимая его состояние, но каждый раз вежливо, но твердо отказывали. Он перебирал в памяти момент взрыва снова и снова, пытаясь найти то самое решение, которое бы не привело к этой катастрофе. «Нужно было оттолкнуть его. Или крикнуть громче. Или выбрать другой, сука, угол атаки. Что угодно, только не это.» Он не мылся, не переодевался. Он просто сидел на полу в гостиной, уставившись в стену, или часами стоял у окна, видя перед собой только падающую фигуру Изуку. Чувство вины разъедало его изнутри, тяжелое, ядовитое, не дающее вздохнуть. На третий день утром зазвонил телефон. Кацуки, дремавший в кресле, вздрогнул и схватил трубку. — Ало? — его голос был хриплым от бессонницы. — Господин Бакуго? Это из больницы. Состояние Мидории-сана стабилизировалось. Боль под контролем. Отек спадает. Мы переводим его в обычную палату. Вы можете забрать его домой сегодня после обеда. Кацуки едва не выронил трубку. Волна облегчения была такой сильной, что у него подкосились ноги, и он рухнул на колени. — Вы... вы уверены? — прошептал он. — С ним все... будет хорошо? — Прогноз положительный, — ответил врач. — Но вам нужно строго соблюдать предписания. Полный покой для глаз. Повязка. Капли по графику. Никаких нагрузок. — Я понял, — Кацуки кивал, хотя врач его не видел. — Я... спасибо. За все. И... извините. За то, что я тут... вел себя как последний мудак. Врач на другом конце провода мягко улыбнулся. — Это простительно. Просто позаботьтесь о нем. Приезжайте к двум часам. Кацуки бросил трубку и впервые за три дня по-настоящему вздохнул. Он помчался в душ, смывая с себя пот и отчаяние последних дней. Он убрался в квартире, задернул все шторы, приготовил все необходимое. Он действовал на автомате, его разум был сосредоточен на одной цели: забрать Изуку домой. Больница. Тот же коридор, те же запахи. Но теперь Бакуго стоял не в ожидании приговора, а в ожидании встречи. Его сердце бешено колотилось, ладони были влажными. Дверь палаты открылась, и медсестра вывела Изуку. Он был в своей обычной одежде — мягком зеленом свитере и джинсах, которые Кацуки принес ему утром. Но на его глазах была плотная белая повязка, закрывающая их полностью. Он шел медленно, неуверенно, держась за руку медсестры. Его лицо было бледным, но на губах играла слабая улыбка. Он выглядел хрупким. Кацуки подошел. Его горло сжалось от нахлынувших эмоций. — Каччан? — тихо позвал Изуку, услышав его знакомые, тяжелые шаги. — Я здесь, — голос Кацуки снова подвел его, прозвучав странно отстраненно, будто чужим. Он кивнул медсестре, поблагодарил ее коротким «спасибо», вложив в это слово всю благодарность, на которую был способен, и все извинения за свое предыдущее поведение. Потом взял Изуку за руку. Его пальцы были холодными. Кацуки сжал их чуть сильнее, пытаясь передать свое тепло. — Пошли домой, — сказал он просто, без лишних слов. Дорога в машине и подъем в квартиру прошли в почти полном молчании. Изуку пытался заговорить пару раз, спрашивал о работе, о новостях, но Кацуки отвечал односложно: «Нормально», «Все улажено», «Не парься». Он не мог заставить себя говорить больше. Вина, которую он носил в себе все эти дни, давила на него тяжелым грузом, сковывая язык. Он боялся, что если откроет рот, то либо разрыдается, либо начнет извиняться, и это только напугает Изуку. Наконец, они зашли в квартиру. Знакомые запахи дома — цитрусовый освежитель, кофе, легкий аромат их совместного шампуня — ударили Кацуки в нос. Здесь было безопасно. Здесь был их мир. Он помог Изуку снять обувь. Тот стоял посреди прихожей, слегка покачиваясь, его руки беспомощно повисли вдоль тела. Он выглядел потерянным в пространстве собственного дома. — Ну вот и дома, — сказал Изуку, и в его голосе прозвучала искренняя, облегченная радость, которую Кацуки сейчас был не в силах разделить. Кацуки закрыл дверь, повернулся к нему. Он смотрел на эту белую, безжизненную повязку, на это доверчивое, обращенное к нему лицо, и что-то в нем окончательно надломилось. Стена, которую он так старательно выстраивал все эти дни, рухнула в одно мгновение. Он не упал на колени. Он рухнул. Будто у него подкосились ноги. Он обхватил Изуку за поясницу, прижался лицом к его животу, к теплой ткани свитера, и его тело содрогнулось от первого, глухого, сдавленного всхлипа. — Прости... — вырвалось у него, голос был хриплым, разбитым. — Прости, прости, прости... Изуку... Это я... Это все я... Слезы, которые он не позволял себе все это время, хлынули потоком. Он рыдал, как ребенок, держась за него так крепко, будто боялся, что его унесет ветром. Его плечи тряслись, а в ушах стоял оглушительный звон собственного отчаяния. — Каччан... — Изуку испуганно вздрогнул от неожиданности, его руки инстинктивно поднялись, пытаясь найти голову Бакуго. — Каччан, ну чего ты... Все же хорошо... — Я ослепил тебя... — рыдал Бакуго, его слова едва выходили раздельно. — Этот долбаный взрыв... Я не подумал... Я не хотел... Я никогда бы... Мне так жаль... Прости меня, пожалуйста, прости... Мидория замер на секунду, осознав, наконец, причину странного, отстраненного поведения Кацуки. Затем его пальцы вцепились в плечи Кацуки. Он медленно, очень осторожно, опустился на пол рядом с ним, на прохладный паркет прихожей. — Кацуки, нет, — он сказал твердо, обнимая его, прижимая к своей груди. Кацуки продолжал трястись в его объятиях. — Ты не виноват. Слышишь меня? Ни капли. Это был бой, ты сделал то, что должен был. Ты спас нас обоих. Ты спас меня. — Но твои глаза... — всхлипнул Кацуки, уткнувшись носом в его шею. Он ненавидел себя за эти слезы, за эту слабость, но не мог остановиться. — Ты же слышал врача, они восстановятся, — Изуку гладил его по спине, по голове, его пальцы дрожали, но голос был спокойным и уверенным. — Это временно. Через пару недель я буду все видеть, как раньше. Никаких последствий. Ты не сделал мне ничего непоправимого. — Но я мог... — Ответил Кацуки, отрываясь от его шеи. Его красные, полные слез глаза встретились с непроницаемой белизной повязки. — Я был в шаге от этого! Я видел, как ты падал... Ты не использовал причуду... Ты просто... Ты держался за глаза... Он снова зарылся лицом в его плечо. Изуку притянул его ближе, поцеловал в макушку, потом в лоб. Его губы были теплыми и мягкими. — Я падал из-за своей ошибки, а не потому что ты меня ослепил, — шептал он ему в ухо. — Это была рефлекторная реакция. Понимаешь? Ты не виноват. Я даже не думал тебя винить. Ни секунды. Я знал, что ты сделаешь все, чтобы я был в безопасности. И ты сделал. Ты поймал меня. Он продолжал говорить, шептать слова утешения, гладить его по спине. Бакуго постепенно успокаивался. Рыдания сменились прерывистыми всхлипами, потом тишиной. Он просто сидел на полу, обняв Изуку, и слушал стук его сердца. Оно билось ровно и сильно. Он был жив. Он был здесь. И он не проклинал его. Убедить его в своей невиновности Изуку, конечно, не смог. Чувство вины было слишком глубоким, слишком ядовитым. Но острота боли притупилась. Теперь это была не открытая рана, а глухая, ноющая тяжесть где-то внутри. И пока он мог держать Изуку в объятиях, чувствовать его тепло, он мог с этим жить. — Ладно, вставай давай, — наконец, прохрипел Кацуки, отстраняясь и смахивая с лица следы слез тыльной стороной ладони. — На полу сидеть... дураки мы оба. Изуку рассмеялся, и это был самый лучший, самый целебный звук на свете. Кацуки помог ему подняться. — Добро пожаловать домой, — сказал он тихо, целуя его в щеку. — Я рад вернуться, — улыбнулся Изуку в ответ, его пальцы нашли руку Кацуки и сжали ее. — Очень рад. Следующие дни стали для Бакуго испытанием на прочность. Он превратился в тень Мидории. В его личного, крайне взволнованного и вспыльчивого поводыря. Его миссией стало загладить вину, и он выполнял ее с фанатичным рвением. Первое утро началось с того, что Кацуки разбудил его раньше обычного, уже с готовым завтраком на подносе. Изуку, еще сонный, потянулся было к повязке, но рука Бакуго мягко остановила его. — Не трогай. Я сам. Он усадил его на кровать, сел рядом. Его движения были необычайно осторожными, почти благоговейными. Он снял старую повязку. Изуку поморщился, даже слабый утренний свет из-за плотно задернутых штор причинял дискомфорт. — Дай посмотреть, — тихо сказал Кацуки. Он аккуратно приподнял веки Изуку. Сердце Бакуго упало. Глаза были все еще красными, особенно у внешних и внутренних уголков. Белки покрывала тонкая сеточка лопнувших капилляров. Сами зрачки были расширены, мутные. Это выглядело больно. Очень больно. Напоминание о его ошибке было прямо перед ним, живое и страдающее. Бакуго сглотнул ком в горле. Угрызения совести снова накатили волной. Он взял с тумбочки флакон с каплями, который ему выдали в больнице. — Не двигайся, — он приказал, но голос его дрогнул. Одной ладонью он мягко держал голову Изуку, большой палец нежно поглаживал его скулу, пытаясь успокоить и его, и себя. Другой рукой он поднес пипетку к глазу. Его рука дрожала. Он боялся капнуть мимо, боялся сделать больно. — Все хорошо, Каччан, — успокоил его Изуку, словно чувствуя его напряжение. — Я не боюсь. Кацуки стиснул зубы, закапал. Потом второй глаз. Изуку лишь слегка поморщился. Затем Бакуго наложил новую, чистую повязку. — Все, — выдохнул он, как после тяжелой битвы. Он наклонился и поцеловал Изуку в губы. Коротко, но сильно. Это был не столько поцелуй страсти, сколько поцелуй-проверка того, что Мидория жив, и что он может помочь ему. Потом начался завтрак. И тут Кацуки перешел все границы разумного. — Открой рот, — сказал он, поднося ко рту Изуку ложку с идеально приготовленной овсянкой с ягодами и орехами — настоящей витаминной бомбой для восстановления. Изуку фыркнул. —Каччан, я не ребенок. И руки у меня не сломаны. Дай ложку, я сам. — Ты прольешь на себя, или не попадешь. Сиди спокойно. — зарычал Бакуго, его нервы были натянуты как струны. — Я прекрасно могу есть с завязанными глазами! Это базовый навык! — настаивал Изуку, начинавший раздражаться. — Я сказал, открой рот. — голос Кацуки стал опасным, низким. Начался их первый, но далеко не последний спор за время «реабилитации». В итоге Изуку сдался, просто чтобы не тратить нервы и не усугублять чувство вины Кацуки. Он покорно открывал рот, чувствуя себя абсолютным идиотом, в то время как Бакуго с сосредоточенным, почти хирургическим видом кормил его, заодно вытирая ему рот салфеткой. Завтрак, который Кацуки приготовил, был не просто едой. Это был тщательно сбалансированный план питания с упором на витамины А, Е, С и цинк — все, что, по его стремительному ночному исследованию интернета, способствовало восстановлению глаз. После завтрака Изуку попытался поднять вопрос о тренировках. — Каччан, мне нужно поддерживать форму. Я могу делать базовые упражнения. Приседания, отжимания. Тут зрение не требуется. — Ага, и врезаться головой в пол? — язвительно ответил Бакуго. — Никаких тренировок. — Это просто смешно, Кацуки. Я не идиот, я могу контролировать свое тело. — настаивал Изуку, его собственное терпение начинало лопаться. — А я сказал, нет. — рявкнул Бакуго. — Пока твои глаза не заживут, ты будешь сидеть дома и никуда не пойдешь. В итоге, после долгих препирательств, они достигли хрупкого компромисса. Они поехали в спортзал их общего агентства. Бакуго надеялся, что это отвлечет Изуку, а заодно он сможет за ним присмотреть в контролируемой обстановке. В зале они почти сразу столкнулись с Очако и Киришимой. — Мидория! Бро! — крикнул Эйджиро, подбегая к ним. Его красные глаза широко раскрылись от удивления. — Мы слышали, что случилось! Как ты? О, я смотрю, повязка модная! Очако тут же присоединилась, хватая Изуку за руки. —Изуку! Боже, я так переживала! Как твои глаза? Покажи мне — она попыталась приподнять его подбородок, чтобы лучше разглядеть. Они обступили его, забрасывая вопросами и выражениями участия. Изуку улыбался, пытаясь всех успокоить, его руки беспомощно повисли в воздухе. Бакуго, стоявший рядом, почувствовал прилив глухой, иррациональной ярости. Они лезут, трогают его, шумят. Он переволнуется и перенапряжет глаза. — Отвалите от него. — зарычал он, вставая между Изуку и ребятами. Его глаза смотрели сверху вниз. — Не видите, что ли? Ему нужен покой, а не ваша тупая тусовка, идиоты. Убирайтесь к черту. Ребята отступили, подняв руки в знак мира. — Ладно, ладно, взрывной, не кипятись, — сказал Эйджиро, стараясь говорить спокойно. — Мы просто хотели поддержать. — Поддержите на расстоянии выстрела из пушки, — буркнул Бакуго, хватая Изуку за локоть и решительно ведя его к самому дальнему, свободному углу зала. — И не подходите близко. Тренировка прошла... своеобразно. Изуку делал простые упражнения с собственным весом, а Кацуки не тренировался вообще. Он сидел на скамье и не сводил с него глаз. Каждое движение Изуку, каждый его шаг сопровождался резким комментарием: —Осторожнее, слева тренажер. —Медленнее, не споткнись о гантель. —Все, хватит. Ты перегружаешь себя, у тебя поднимется давление. Изуку только вздыхал и терпеливо продолжал. Он понимал, что за этой гиперопекой стояла все та же невыносимая вина. И переубедить Кацуки сейчас было все равно, что пытаться остановить ураган. Он делал очередной выход на турнике, распределяя нагрузку на спину, и сам себе улыбался. Все таки Бакуго та еще истеричка, хоть с виду и не скажешь. И если раньше, когда он ухаживал за ним после травм, он хоть немного видел меру, то сейчас, когда он уверен в своей вине, он загрузил себя абсолютно ненужными страхами. Ох и намучаются они. День, несмотря на все напряжение, подошел к концу. Они вернулись домой, и после ужина (снова с ложкой в руках у Кацуки, несмотря на тихий протест Изуку) в квартире воцарилась непривычная тишина. Было уже поздно, но спать никому не хотелось. — Чай? — предложил Бакуго, его голос прозвучал менее напряженно, чем обычно. — Да, спасибо, — улыбнулся Изуку, сидя на кухонном стуле. Он слышал, как Кацуки двигается по кухне, заваривая их любимую смесь — ромашковый с мятой для Мидории и крепкий черный для себя. Вскоре Бакуго поставил перед ним кружку, аккуратно вложив ему в пальцы. —Осторожно, горячо. Он придвинул свой стул и сел рядом, вплотную. Их колени соприкоснулись. Тишина была комфортной, наполненная лишь тиканьем часов и их дыханием. Изуку сделал глоток, наслаждаясь теплом, разливающимся по телу. —Спасибо, что заботишься обо мне, — тихо сказал он. Кацуки хмыкнул, отпивая из своей кружки. —Просто не капризничай, придурок. Мне и так с тобой хлопот хватает. Но в его голосе не было злости. Была усталость и какая-то глубокая, невысказанная нежность. Он протянул руку и обнял Изуку за талию, притянув его ближе. Изуку с готовностью прижался к его плечу, положив голову ему на грудь. Он слышал ровный, сильный стук его сердца. Это был самый успокаивающий звук на свете. Так они сидели несколько минут, просто дыша в унисон. Потом Бакуго поставил свою кружку и взял кружку Изуку, отставив ее в сторону. Он повернулся к нему, его руки скользнули с талии на спину, прижимая его еще ближе. — Каччан? — прошептал Изуку, чувствуя, как напряжение в мышцах Кацуки сменяется мягким теплом. Бакуго не ответил. Вместо этого он наклонился и прижался губами к его губам. Это был не стремительный, жадный поцелуй, как обычно. Он был медленным, почти исследующим. Он словно заново знакомился с формой его губ, с их текстурой. Он был нежным, но в этой нежности была такая глубина чувств, что у Изуку перехватило дыхание. Он ответил ему с такой же нежностью, его руки поднялись, чтобы обвить шею Кацуки. Он чувствовал, как дрожат пальцы Кацуки на его спине. Это была не страсть, а успокоительное. Потребность в подтверждении, в близости, в исцелении. Бакуго углубил поцелуй, его язык мягко коснулся губ Изуку, прося разрешения. Изуку открыл рот, позволив ему войти. Поцелуй стал более влажным, глубоким, но все таким же медленным и сосредоточенным. Они дышали друг в друга, их дыхание смешивалось, становясь одним целым. От отсутствия зрения ощущения только набирали силу. Потом Кацуки оторвался от его губ и начал спускаться ниже. Он оставлял легкие, едва ощутимые поцелуи вдоль линии челюсти Изуку. Его губы были теплыми и мягкими, как прикосновение лепестка. Он дошел до шеи, до чувствительной кожи у ключицы, и снова принялся целовать ее, медленно, методично. — Каччан... — снова прошептал Изуку, его голос дрогнул от переполнявших его чувств. В ответ Кацуки издал тихий стон куда то в шею. Он не кусал его. Нет. Он прижимал губы к коже, а потом слегка, очень осторожно, сжимал ее между зубами, не причиняя боли, а лишь оставляя легкий, временный след. Это были не метки, а скорее... Односторонняя нужда в том, чтобы успокоиться. Способ убедиться, что он здесь, что он реальный, что он его. Каждый такой след был молчаливым извинением, вынесением своих потрепанных за эти дни нервов. Он дышал его запахом — чистотой кожи, легким ароматом шампуня, чем-то неуловимо своим, родным. Он чувствовал под губами биение пульса на шее Мидории, ровное и спокойное. Это умиротворяло его, усмиряло невыносимое чувство вины. Изуку понимал это. Он гладил его по волосам, по затылку, его пальцы впивались в короткие, колючие пряди. Он позволял Кацуки делать это, зная, что это его способ справиться, его терапия. Он сам чувствовал, как его собственное напряжение тает под этими нежными, почти робкими прикосновениями. — Я тебя чувствую, — прошептал Кацуки, его голос был низким, приглушенным, его губы касались кожи Изуку у самого уха. — Я так рад что ты здесь... — Я тоже рад что ты здесь — подтвердил Изуку, поворачивая голову, чтобы поймать его губы в новом поцелуе. — Целый и невредимый. Они целовались еще долго, сидя на кухонных стульях, в полумраке, освещенные лишь светом луны, пробивающимся сквозь щели в шторах. Это не было прелюдией к чему-то большему. Это был самодостаточный момент глубокой близости, тихого исцеления, немого разговора двух душ, которые, несмотря на боль и страх, нашли друг в друге опору. И для Бакуго в эти минуты мир, наконец, перестал быть враждебным. Он снова обрел свой центр. Своего Деку. Утро следующего дня началось с битвы, которая по накалу страстей могла бы посоперничать со вчерашней тренировкой. Бакуго, как и положено гипеопекающему партнеру, уже стоял над кроватью с флакончиком капель и свежей повязкой в руках. Он разбудил Изуку ласково, что было уже достижением, но в его глазах читалась та же знакомая решимость — сегодняшний день пройдет по строго утвержденному им плану. План заключался в том, чтобы не отходить от Мидории ни на шаг. Тот, однако, проснулся с иной идеей. — Кацуки, — сказал он твердо, еще до того, как та прозвучала команда «открывай рот» для завтрака. — Тебе нужно на работу. Бакуго замер, его брови поползли к волосам. —Что? — Ты не выходил на патрулирование уже несколько дней. Агентство держится на тебе и еще на паре героев. Сидеть здесь из-за меня — неправильно. — Какая, нахер, работа? — фыркнул Бакуго, переходя в атаку. Он скрестил руки на груди. «Идиот» витал в воздухе, но пока не был произнесен. — Ты ничего не видишь, ты не можешь ходить по квартире. До кухни-то не доберешься без меня. — Я прекрасно доберусь. — Изуку уперся руками в бока, хотя это и выглядело немного комично, учитывая, что он сидел в кровати в пижаме со всемогущим. — Я уже почти запомнил всю квартиру. Я взрослый человек, а не беспомощный ребенок, за которым нужен присмотр 24/7. — Ага, запомнил, — язвительно парировал Кацуки. — Как же. Вчера чуть не снес мою коллекцию наград, повернув не туда. — Это был единичный случай! И ты меня вовремя поймал. — Изуку вздохнул. — Слушай, Каччан, я понимаю твои переживания. Но твоя работа — спасать людей. Сидя здесь, ты не спасаешь никого. Ты прячешься. И я не позволю тебе прятаться за мной и своей виной. Последняя фраза прозвучала как удар хлыстом. Кацуки вздрогнул, его глаза сузились. Изуку попал в самую точку. Он знал, что это единственный аргумент, который мог сработать. Гордость Бакуго, его профессиональный долг — это были те струны, на которых Изуку научился играть за годы их общения. — Я не прячусь, — прошипел Бакуго, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Прячешься, — мягко, но настойчиво повторил Изуку. Он протянул руку, нащупал руку Кацуки и сжал ее. — Я буду в полной безопасности. Я обещаю. Возьму телефон, буду на связи. Одно дело — если бы я был прикован к кровати. Но я просто... не вижу. Временно. Я справлюсь. Мы справимся. Бакуго молчал, смотря на их соединенные руки. Его гордость боролась с гиперопекой, а чувство вины атаковало с флангов. Но Изуку был прав. Чертов Изуку всегда был прав, когда дело касалось его, Кацуки. Он ненавидел это. — Ладно, — сквозь зубы процедил он наконец. — Но... — он поднял палец, и его голос снова стал жестким. — Телефон в кармане. Включенный. Звонишь мне при первой же, малейшей проблеме. Понял? — Понял, — Изуку не мог сдержать улыбки, чувствуя победу. Он потянулся к нему, и Кацуки, вздохнув, наклонился, позволив ему обнять себя за шею. — Люблю тебя, — прошептал Изуку ему на ухо. — И я тебя, Зуку, — буркнул Кацуки в ответ, его руки крепко сжали Изуку в объятиях на прощание. Перед уходом он с особой тщательностью закапал ему глаза, поцеловал в лоб, а потом, задержавшись, в шею, оставив тот самый легкий, успокаивающий след. — Веду себя, как последний дебил, — пробормотал он себе под нос, натягивая куртку. — Будь осторожен, — сказал Изуку, стоя в дверях в прихожей. — Не учи ученого, — откликнулся Кацуки, и дверь за ним закрылась. Тишина, наступившая в квартире, была оглушительной. Изуку глубоко вздохнул. Первые несколько минут он просто стоял, прислушиваясь к непривычной тишине. Потом он медленно, осторожно, начал свой путь по квартире. День прошел на удивление хорошо. Он практиковался в хождении по уже знакомым маршрутам: от спальни до кухни, от кухни до гостиной. Он нашел на кухне печенье, которое Бакуго оставил ему на столе в зоне досягаемости, послушал аудиокнигу, даже попробовал сделать несколько простых упражнений на растяжку посреди гостиной. Он чувствовал себя почти независимым. Это было приятно и даже забавно. Он смеялся над своей неуклюжестью, когда наступал на край ковра и поскальзывался, или когда его рука вместо пульта от телевизора натыкалась на вазу с цветами. Все было прекрасно. Пока он не пошел в туалет после обеда. Он шел по коридору, уже чувствуя себя более уверенно, и вдруг вспомнил, как они с Бакуго вчера дурачились в этом самом коридоре, когда Изуку пытался «поймать» его по звуку. Он улыбнулся, потом рассмеялся вслух над абсурдностью ситуации. И в этот момент, отвлекшись на воспоминания, он не рассчитал поворот и довольно сильно стукнулся лбом о выступающий косяк двери в ванную. — Ай! Черт возьми... — выругался он, потирая ушибленное место. Было больно, по-настоящему. В глазах потемнело, хотя они и так ничего не видели. Он почувствовал, как из носа что-то потекло. Теплая жидкость. «Мда, уже слезы не могу сдержать от простого удара о стену», — подумал он, слегка смутившись своей реакции. Он добрался до раковины, промыл лицо холодной водой, стараясь не намочить повязку, и вытерся полотенцем. Боль постепенно утихла. «Ерунда, — решил он. — С кем не бывает». Он не придал этому значения. Кацуки вернулся с миссии ближе к вечеру. Дело оказалось пустяковым — задержание грабителя, — но напряжение не отпускало его ни на секунду. Он постоянно поглядывал на телефон, ожидая звонка. Но телефон молчал. Это и злило, и пугало одновременно. «Значит, все в порядке? Или он просто не звонит?» Он влетел в квартиру, скинул куртку и ботинки и сразу же пошел искать Изуку. — Я дома! Изуку сидел на диване в гостиной, «смотря» телевизор — просто слушал репортаж о их вчерашней победе над Стратосом и ел орешки. Он обернулся на звук голоса Кацуки с улыбкой. — Привет. Как миссия? Бакуго не ответил. Его взгляд, привыкший замечать малейшие детали, тут же выхватил несоответствие. На переносице и на крыльях носа Изуку был четкий красный след, будто от удара. А под носом... под носом засохшая, но все еще заметная тонкая полоска коричневатого цвета. Крови. Весь день Кацуки провел в напряжении, коря себя за то, что ушел, сражаясь с желанием все бросить и мчаться домой. И вот результат. Он не пробыл и дня один, и уже успел пораниться. Страх и вина мгновенно трансформировались в ярость. — Что это? — его голос прозвучал опасно тихо, ледяным шепотом, от которого по спине побежали мурашки. — Что? — не понял Изуку. Кацуки подошел к нему вплотную, схватил за подбородок и резко повернул его голову к свету лампы. — Я спрашиваю, что это? У тебя шла кровь? Ты что, тренировался? Ты, блять, о давлении совсем не думаешь? Изуку потянулся к носу, нащупывая след. —А... это я чуть стукнулся. Ерунда. Ничего страшного. — Ерунда? — Бакуго сжал кулак. Его нервы, и так натянутые до предела, лопнули. Хлопок был почти слышен. — Ты сидишь тут один, калечишь себя, и называешь это ерундой? Я же говорил! Я же, блять, говорил, что ты не справишься! Ты вообще головой не думаешь, у тебя там опилки вместо мозгов? Изуку тоже начал закипать. Весь день он старался быть самостоятельным, гордился своими успехами, и вот его встречают с криком и оскорблениями. — Я просто ударился, Кацуки! Со всеми бывает! Хватит меня опекать, как новорожденного! Ты ведешь себя как сумасшедший! — Как сумасшедший? Я веду себя как человек, который, сука, беспокоится о своем муженьке-калеке, а ты будто специально усложняешь мне задачу. — выпалил Кацуки, не думая, ослепленный гневом и страхом. В воздухе повисла гробовая тишина. Слово «калека» прозвучало как выстрел. Изуку замер. Его лицо побелело даже под повязкой. Он отшатнулся, будто от физического удара. Брови зло свелись к переносице. И тут Мидория почувствовал, как под повязкой из его глаза выкатилась слеза. Но это была не слеза обиды или боли от удара. Это была слеза от злости. И она была... теплой, густой и липкой. Кацуки тоже это увидел. Из-под нижнего края белой повязки медленно потекла алая, кровавая слеза. Потом вторая. — И...Изуку... — голос Кацуки сломался. Вся его злость мгновенно испарилась, сменившись леденящим ужасом. Он увидел последствия своих слов в самом буквальном смысле. — Господи, я не... блять... Он рухнул перед ним на колени, его руки задрожали. — Прости! Прости, я не это имел в виду! Я просто... Изуку, я.... я с ума схожу от беспокойства... Я... прости... Он схватил его руки, прижимал их к своим губам, проговаривая бессвязные извинения. Его гнев испарился, оставив после себя лишь горький пепел стыда. Изуку, дрожащей рукой, стер кровь со щеки. Он тоже был в шоке. От жестоких слов Кацуки и от того, что с ним происходит. —Нет, это ты прости, я не должен был волновать тебя. Я не хотел кричать. И... я не знаю, почему кровь... — он глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. — Врач... врач говорил, что при сильном стрессе или напряжении... возможно такое. Из-за лопнувших сосудов. Кацуки поднял на него глаза, полные слез. На этот раз не от злости, а от абсолютного, всепоглощающего раскаяния. —Я не знаю, что со мной происходит, — прошептал он. — Я просто... я так боюсь тебя потерять. У меня постоянное ощущение, что я делаю тебе хуже. Я слышу свои слова, и они ужасны, но я не могу остановиться. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу, как ты падаешь. Я снова и снова переживаю этот момент. Мне так страшно, Зуку... Это ведь изначально моя вина... Мидория наклонился и прижался лбом к его лбу. Голос задрожал. — Каччан, пожалуйста.... Я не могу... Когда ты в таком состоянии... Прошу, перестань винить себя, я не хочу больше этого слышать... — Я знаю, прости. Я без конца развожу сопли, и я понимаю, что этим я делаю ещё хуже, но я не понимаю как я должен вести себя сейчас... Впервые я не вижу решения и иду на угад, но постоянно промахиваюсь. Мидория вздохнул. Кацуки не перестанет видеть себя главным виноватым в этой ситуации, и сейчас ему нужно просто позволить делать то, что он считает нужным. Изуку знает, как Бакуго ненавидит чувствать себя виноватым, это буквально рвет его на части, занимает его голову и не даёт думать ни о чем другом. Единственный способ от этого избавиться - это позволить ему "искупить" вину, закрыть гештальт. Теперь Изуку это понял. Они помирились. Бакуго, теперь уже молчаливый и послушный, повел его в ванную, обработал ему нос, который, к счастью, был просто ушиблен, а не сломан. Он делал все с предельной осторожностью, его пальцы едва касались кожи Изуку. Вечер того дня прошел тихо и мирно. Они пошли в душ. Вместе. Просто стояли под струями горячей воды, обнявшись, смывая с себя напряжение, гнев и слезы прошедшего дня. Вода была живительной, она смывала не только грязь, но и остатки их ссоры. Когда они вышли и вытерлись насухо, на них нахлынула знакомая обоим, легкая эйфория после бури. Они были чистыми, умиротворенными и немного уставшими. Они устроили небольшую возню на кровати. Изуку, смеясь, пытался его «поймать» по звуку, ведя головой, как слепой котенок, а Кацуки легко уворачивался, его забавляла эта беспомощность. Это была уже не гиперопека, а игра. Легкая, беззлобная. — Попадешься, попадешься! — смеялся Изуку, нащупывая воздух. — Мечтай, зайка, — дразнил его Кацуки, позволяя ему все-таки схватить себя за руку и стаскивая его затем на матрас. Они закончили эту драку в обнимку, запыхавшиеся и довольные. Кацуки обнял его, прижал к себе, чувствуя, как смех сотрясает тело Изуку. И он сам не мог сдержать улыбки. Впервые за долгие дни он почувствовал что-то похожее на покой. — Дурак, — ласково прошептал он ему в волосы. — Сам дурак, — ответил Изуку, утыкаясь носом в его шею. Они уснули, вжимаясь друг в друга. И на этот раз сон Бакуго был глубоким и безмятежным. Прошло еще два дня. Утро было таким же, как и предыдущие: Кацуки разбудил Изуку, они позавтракали (Изуку наконец-то отстоял свое право держать ложку самостоятельно, хотя под присмотром), и настало время для утренних процедур. Бакуго подошел с флакончиком, но Изуку снова остановил его. — Подожди. — Чего такое? — насторожился Бакуго. — Дай попробую снять ее. Насовсем. Бакуго замер. В его груди что-то сжалось. Страх, знакомый и холодный, снова поднял голову. А вдруг не восстановились? А вдруг там что то не так? Помутнение, шрамы? Но он видел, как Изуку щурится даже сквозь повязку при включенном свете — признак того, что светочувствительность снижается. Он кивнул, хотя Изуку этого не видел. — Ладно. Только медленно. И сразу скажешь, если что-то не так. Он подошел к шторам, убедился, что они плотно задернуты. В комнате царил мягкий, рассеянный полумрак. Затем он вернулся к Изуку, сидевшему на краю кровати. — Готов? — тихо спросил он, его пальцы уже лежали на завязках повязки. — Готов, — Изуку сделал глубокий вдох, его руки сжали край матраса. Бакуго осторожно развязал повязку и снял ее. Мидория сидел с закрытыми глазами. Его длинные, темные ресницы лежали на бледных щеках. Он поморщился, даже в полумраке свет причинял дискомфорт. — Ну как? — спросил Кацуки, затаив дыхание. — Светло, — прошептал Изуку. — Но не больно. Просто... ярко. Затем он медленно, очень медленно приподнял веки. Кацуки замер, не дыша. Сначала он увидел лишь узкие щелочки зеленого цвета, затянутые слезной пленкой. Потом Изуку открыл глаза полностью. Они были... все еще немного покрасневшими по краям, но уже не такими ужасающими, как в первый день. Не было того жуткого отека, мутной пленки. Зрачки отреагировали на свет, сузившись. Они были ясными. Чистыми. Радужки зелеными. Его зелеными. Такими, какими он их помнил. Изуку медленно повел глазами, моргнул несколько раз, пытаясь сфокусироваться. Он посмотрел на Кацуки. Сначала взгляд был немного несфокусированным, блуждающим. Потом он остановился на его лице. На его напряженном, испуганном выражении. На его широких красных глазах, в которых стояли непролитые слезы. Изуку улыбнулся. Широко, по-настоящему, задействовав все лицо. Его глаза блестели от навернувшихся слез, но это были слезы счастья. — Каччан, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Я тебя вижу. Что-то в груди у Кацуки сжалось, а потом распахнулось с такой силой, что он едва устоял на ногах. Он сглотнул огромный ком, подступивший к горлу. Его собственные глаза наполнились влагой, но на этот раз это были слезы облегчения, счастья, безумной, всепоглощающей любви и того груза, который наконец-то свалился с его плеч. Он не смог сдержаться. Он не нашел слов. Все слова казались пустыми и ненужными. Он наклонился и начал целовать его глаза. Сначала один, потом другой. Легко, благоговейно, едва касаясь губами ресниц, век, кожи вокруг. Он целовал их так, будто боялся повредить хрупкое сокровище, которое только что вернулось к нему. — Как я рад... — прошептал он, его голос снова дрожал, но теперь от счастья. — Чертовски рад, Изуку... Изуку засмеялся, счастливый и радостный, откинув голову назад. — Щекотно, Каччан! Но Бакуго не останавливался. Он целовал его веки, брови, виски, щеки, покрытые веснушками, кончик носа, который когда-то разбился о косяк. Он покрывал его лицо поцелуями, словно пытаясь запечатлеть каждую черточку, которую так боялся больше никогда не увидеть. Это были нежные, быстрые, почти птичьи поцелуи, полные невысказанных эмоций. Потом он обнял его, прижал к себе так крепко, что, казалось, сломает ребра. Он спрятал лицо в его шее, в его спутанных зеленых волосах, и наконец позволил слезам течь свободно. Это были тихие, счастливые слезы. — Я люблю тебя, — выдохнул он, его голос был прерывистым от рыданий. Это были не просто слова. Это была клятва. Это была благодарность вселенной за то, что она дала ему второй шанс. — Черт возьми, я люблю тебя так сильно, что это бесит. Никогда больше... никогда не пугай меня так... Изуку обнял его в ответ, гладя его по спине, по затылку. Его пальцы впились в ткань футболки Кацуки. Он чувствовал, как крупная дрожь проходит по телу Бакуго, и понимал, что это — окончание долгого кошмара. — Я тоже тебя люблю, Каччан, — сказал он тихо, но четко, целуя его в висок. — Я же говорил что мы справимся. Кацуки не ответил. Он просто держал его. Он знал, что вина, возможно, никогда не уйдет полностью. Она останется где-то глубоко внутри, как шрам. Но сейчас, глядя в эти ясные, живые, сияющие любовью и жизнью зеленые глаза, он мог дышать полной грудью. Он мог жить. И он знал, что будет делать все, чтобы эти глаза больше никогда не смотрели на него с болью. Он отстранился, все еще не выпуская Изуку из объятий, и посмотрел ему прямо в глаза. В настоящие, видящие глаза. — С возвращением, Зуку — хрипло сказал он. Мидория улыбнулся, и в его взгляде читалось абсолютное прощение и понимание. И в тот вечер, когда они лежали в постели, и Изуку, уставший, но безмерно счастливый, засыпал у него на груди, уже без повязки, Кацуки смотрел в потолок и думал об одном и том же, но на этот раз с надеждой, а не с отчаянием: «Я буду достоин этого света. Стану достойным». И для Кацуки Бакуго это была самая важная клятва, которую он когда-либо давал. Клятва, которую он намеревался сдержать.