Эфемерида

      Порой Агнесса, словно наяву, видит Агния; больше он не смотрит на неё, не тянется к ней, не утешает одним словом, не баюкает на своих руках. Ей дозволено лишь безучастно наблюдать со стороны, как он занимается своим бытом; как гуляет по винограднику, как переписывает древние записи из Священных Писаний, как ласково напевает ночи старую колыбельную коэнов.       Не ей. Уже давно не ей.       Агнесса стряхивает с себя остатки сна нехотя, неуверенная в том, что это действительно всего лишь сон; порой она не доверяет своему рассудку, неуверенная, что настоящее, а что — её собственная болезненная выдумка.       Порой она не уверена, что страшнее; проснуться и осознать, что Агния действительно больше нет, или проснуться и осознать, что Обетованная Земля всё ещё существует.       Но из раза в раз Агнесса утешается, увидев рядом с собой Авантюрина.       Её беспокойное пробуждение не потревожил его; так и остался в объятиях усталого сна, позволяя Агнессе на миг залюбоваться и привести мысли в относительный порядок. Авантюрин, пусть даже хаос наступает ему на пятки, её личное мерило спокойствия; если он рядом, значит, всё будет хорошо — рано или поздно.       Агнесса протягивает ладонь к нему, касается золота растрёпанных волос, играется с завивающимися кончиками. Вспоминает яркий взгляд, скрытый за дрожью ресниц. Видит безбожное клеймо на молочной коже. Авантюрин многоцветный, настоящий, живой, в отличие от неё, монохромной, ало-чёрной, рождённой ради одного дела — служить полезным инструментом в чужих руках; более она не умеет, более она ничего не знает.       И всё равно отчего-то нужна ему не только в качестве шара с предсказаниями.       Тьма расслаивается во взгляде на девять кругов; часы мигают неутешительным тремя часами ночи. Агнесса опускает босые ноги на пол и поднимается с кровати, лавируя между темнотой и безошибочно находя путь на кухню. Свет от далёких звёзд рассыпается крошкой по столешнице сквозь опущенные жалюзи, и Агнесса садится за стол, упираясь взглядом в хаотичные узоры, пытается собрать их в целостную картину, потеряв надежду сделать то же самое со своими мыслями.       Когда Агний был жив, Агнесса не думала ни о чём… всеобъемлющем. Ей не было дела ни до звёзд, ни до светил, ни людских жизней. Её взор увлекала роса на виноградных лозах, её разум был занят молитвами, а в голове ютились мысли о том, как бы украсть немного мёда с кухни, чтобы разделить его сладость с вечно-занятым братом. Агнесса вспоминает своё детство, вспоминает, каким безобидным и невинным ребёнком была когда-то, чей самый страшный грех был мелочной кражей, которую никогда не хватались, и почти не верит, что взаправду была такой.       Маленькая Агнесса тоже когда-то не верила, что вырастет в… себя.       Агнесса дотягивается до спины, царапает ногтями сквозь тонкую рубашку. Ей не нужно видеть, не нужно чувствовать, чтобы знать, что унизительное клеймо, вместе с которым хотели отпечатать в её костях смирение и покорность, всегда с ней.       Клеймо есть, Агнесса есть, а Обетованной Земли — нет. Нет Служителей, нет проклятой семьи, нет культа, что разрушает личность всех клейменных.       Агнесса не знает, что стало с её родиной. Авантюрин каждый раз закрывает каждую вкладку браузера, где есть намёк на новости о ней; Авантюрин выключает звук у новостей, когда речь заходит о ней; Авантюрин спрашивает её, какой десерт она хочет попробовать из новой кондитерской, когда она интересуется, что нового слышно об Апокрифе. Чуть ли не за руку отводит от всего, что не заставит её перемениться в лице, но поселить множество тревожных мыслей в голове. Его перчатки гладкие и прохладные, а руки — шероховатые, грубые и тёплые. И сам он такой же — стоит только расколоть холодный авантюрин, и окажется, что внутри — сладкий мёд, напоминающий об истерзанном детстве.       Однажды Агнесса спросила у него:       — Что стало с коэнами?       Авантюрин взял её руку в свою, а вторую запустил в карман пиджака. Достал оттуда аккуратную коробочку, открыл её, и в свете ламп блеснули кровавые рубины на тонком золотом ободке. Изящная роскошь.       — Я подумал, что дарить тебе кольца с авантюрином будет… чересчур, ха-ха. Хотя зелёный тебе, безусловно, к лицу. Но как насчёт рубинов?       Агнесса смотрела, как он неторопливо надевал на её пальцы кольца. Четыре — как у себя; золото разбавлено резными камнями, узор на которых высечен филигранной, нечеловеческой работой, возможно, даже на заказ.       — Выглядит… дорого.       Авантюрин усмехнулся, поправив последнее кольцо на безымянном пальце, и, обхватив руку своей, поднёс к губам, мимолётно поцеловав.       — Деньги — не проблема. Пользуйся ими столько, сколько твоей душе угодно. Зачем вспоминать о пустяках, когда я могу купить и подарить тебе целое созвездие, и это даже не будет глупой фигурой речи?       Никто не разбрасывается деньгами так же бессовестно, как Авантюрин.       Никто не оказывается в нужный момент рядом с ней, кроме Авантюрина.       Свет на кухне загорается, заставляя Агнессу неуютно зажмуриться, вынырнув из воспоминаний. Авантюрин заспанный, всё ещё сонный, как котёнок, которого насильно выдернули из сна, но сквозь мягкое очарование прорезается усталое раздражение. Не на неё — на абстрактную несправедливость судьбы.       Он привык общаться с людьми исключительно сквозь призму денег; так получилось, что Агнессу не впечатляют нули на его счету, даже если она научилась считать больше, чем до двенадцати. Приходится заново учиться вместе с ней заботиться о ком-то… иначе. Даже в три часа ночи. Даже если через ещё три часа ему вставать на работу. Даже если сам только что проснулся от кошмара.       — Не спится? — спрашивает у неё Авантюрин почти беззаботно, почти спокойно, проходя на кухню.       Агнесса поджимает губы, выпрямляется в спине, убирает от самой себя руки. Авантюрин из раза в раз не позволяет ей поддаться моральному флагеллантству, хотя сам — не лучше.       И всё же Авантюрин улавливает её мимолётный жест, понимает всё без слов; слишком хороший для сигонийца, слишком добросердечный для одного из десяти каменных сердец, слишком участливый для выжившего раба. Авантюрин во всём и всегда слишком.       — Если хочешь, то клеймо можно удалить. Как и шрамы. Деньги не проблема, ты же знаешь.       Он повторял это так часто, что даже Агнесса запомнила — пока есть деньги, возможно абсолютно всё.       — Не в клейме дело. И не в шрамах. Ты понимаешь это и без меня.       Авантюрин машинально поглаживает шею; там, под кожей отпечатавшись шрифтом Брайля, в одном единственном слове заключена вся история Сигонии.       Которой, впрочем, тоже давно уже нет.