Эфемерида

      Во времена, когда великие империи Сун, Ляо и Цзинь сражаются за господство, а земли Поднебесья утопают в противоречиях, мир держится на хрупком балансе, что старается поддержать генерал Цзин Юань. Мятежи, войны и раздоры переплетались так же тесно, как корни тысячелетних деревьев, а над всем этим незримо простираются тень древних легенд, на которые и вовсе не остаётся времени. Как найти время на истоки истории, коли империя едва влачит своё существование?       Цзин Юань внемлет каждому слову своих советников; на него возложена задача по примирению земель, разоренных древними, как сам мир, сражениями за мнимую власть. Цзин Юань внемлет каждому прошению нуждающегося, щедро одаривая советом да добрым словом, но чувствует, как сил на выполнение обязанностей становится всё меньше. Понимает, что, увязнув в обыденности, забывает о том, что в самом деле греет душу — подобно миру, что всё дальше уходит от старых легенд и веры в чудеса, совсем оставил свою личную страсть позади.       — Генерал…       Советники мнутся, не зная — останавливать? Позволить всё, что пожелает генерал? Поехать следом? Оставить одного? Только и могут наблюдать за ним, беззаботно-отстранённым, и собирающимся покинуть дворец ради собственного душевного равновесия.       Цзин Юань решает на время отложить политические игры и хитросплетённые планы по подавлению восстания. Ему, как и всякому обычному человеку, не обременённому высоким положением и статусом, требуется простой отдых.       Он позволяет посетить себе караван, что недавно зашёл во владения империи Цзинь, остановившись у самой границы, и, по слухам, привез с собой множество диковинок, прежде невиданных даже в коллекции.       Ни для кого во всей империи не было секретом, что их славный генерал питает слабость к необычным безделушкам. Не было редкостью застать его среди посетителей антикварных лавок или же шатров заезжих торговцев уникальными товарами. Он, готовый отдать пол души за счастье и процветание империи, вторую половину отдаст за возможность часами прогуливаться меж прилавков, всматриваясь в зацепившие взгляд вещи, словно вспоминал что-то. В такие моменты слуги, пусть и утомленные, не решались тревожить его умиротворённый интерес.       В этот раз взгляд его приковывает диковинное яйцо, выставленное на всеобщее обозрение, как самое драгоценное, что имеется у нескромного торговца.       — В чём секрет?       — То драконье яйцо, достопочтенный генерал, целый свет не видал второго такого! — жеманно начал заискивать торговец, облизывая сухие губы. — Драконы существа скрытные, таинственные, и всё же вот — один из них прямо перед нами…       Цзинь Юань покупает его смеха ради — не верит, не ведётся на сладкие речи, и всё же ему интересно, какая жизнь посмотрит на него из-за скорлупы. Может, и не дракон, но и не домашняя курица — яйцо сильно крупнее, покрытое гранатовой чешуей. Кажется, дотронься, и огнём обдаст — Цзинь Юань без страха оглаживает шероховатую поверхность, и чувствует морскую прохладу. Чудится, что там, в глубине, ощущаемой как бездна в четыре тысячи ли, глухо бьётся жизнь.       Ему, безмерно влюблённому в жизнь, слишком уж интересно узнать, что преподнесёт судьба.       — Вдруг сумею стать преемником Лунму?

***

      Судьба играючи будит его ещё до наступления рассвета; солнце не успело на цыпочках прокрасться в покои, как его растревожил один из советников. Без должного уважения и чести ворвался он, весь переполошенный, и загорланил:       — Генерал! Дракон!..       Спросонья и не понялось, о чём речь, и что за дракон, и всё же Цзин Юань нехотя разлепил глаза. В груди разливалось тягучее, приторное раздражение — у него крадут драгоценные часы сна из-за…       — Дракон? — переспросил Цзин Юань, садясь на кровати.       — Вылупился!       Накинув на себя верх, Цзинь Юань поспешил за своим советником в зал, где до этого покоилось яйцо под тщательным присмотром. Сейчас же — взлохмаченный, едва-едва продравший глаза Яньцинь держит слабо сопротивляющегося дракона на руках.       Дракон. Действительно дракон. Чешуя — под тон старой скорлупы; переливается в слабом отблеске назревающего рассвета от гранатового до рубинового. Маленький совсем, но юркий — вытянутое тело не подчиняется неловким со сна рукам Яньцина, не позволяет схватить себя. Тонкие лапы с когтями ловко перебирают по одежде, но уважительно не царапают — лишь демонстрируют предупреждающую остроту.       Стоит только Яньцину отвлечься на появление генерала, как дракон тут же ловко забирается ему на шею, замирая там, как увесистая шаль, и смотрит умными глазами на новоприбывших. Не пугается, не злится — лишь ожидает, пока Яньцин так и замирает, не зная, что поделать со сложившейся ситуацией.       Цзин Юань не может сдержать слишком уж довольную улыбку.       Все во дворце были уверены, что на льве, спутанном с очаровательным котёнком, чудачества их генерала закончатся. И вот оно как вышло…

***

      — Тебе до сих пор что-то не по нраву?       Цзин Юань наблюдает за тем, как Луньсяо замирает в клубке, задремав на солнце, облюбовав столик в беседке посреди тихого сада. Спокойная, ленная, совершенно не реагирующая на его бессильный вопрос.       Юркий дракон, вылупившаяся в ту ночь, получила имя Луньсяо — не мог же Цзин Юань, по воле случая приютивший великое создание, оставить ту без имени.       Казалось, сама Луньсяо недовольна сложившимся положением дел; из раза в раз, стоит лишь окликнуть её этим именем, как та демонстративно отворачивается, словно и знать его не желает. К её несчастью, Цзинь Юань действительно не силён в именах, но в этом случае всё не настолько печально.       Однажды пришлось звать ветеринара; тот, будучи уже немолодым мужчиной, что ухаживал за лошадьми армии до глубокой седины, в первый миг сильно удивился. Думал, захворал любимый кот генерала, к которому уже все привыкнуть успел, а тут… дракон.       — Позвольте спросить, где вы дракона нашли, генерал?       — Само получилось. Так что с ним?       — С ней, полагаю, — поправил его мужчина, важно поправив круглые очки, — пусть я ранее не видел драконов, но читал в легендах, что их возможно отличить по строению хвоста. Если мои догадки верны, то это — самка. Хотя ситуация проще от этого не становится.       — Она больна?       — Как знать, — задумчиво протянул тот, осматривая дракона, что на каждое прикосновение лишь незаинтересованно смотрела, всё прекрасно понимая, но не желая проявлять и малейшую инициативу, — не сказал бы, что больна. Полагаю… у вашего дракона упадок моральных сил и скверное расположение духа.       Цзинь Юань тогда крепко задумался, не зная, что и предпринять. Он может повести армию на войну и одержать победу, может подавить восстание в стране, но… Как прикажете поднимать настроение дракону?       Дал поручение Яньциню — в свободное от тренировок время прогуливаться по саду с Луньсяо, позволяя той насладиться местными видами и природой, но та оставалась неизменно-уставшей, незаинтересованной в прогулках и садах. Пытался разузнать, чем же питаются драконы — пока не застал Луньсяо за попыткой за спиной у всех впиться в мякоть только-только собранных слив, напрочь игнорируя всё, что ни приносили ей лучшие повара.       Словом, Луньсяо крайне упряма и своевольна. И продолжает пребывать в упадке духа на все попытки Цзинь Юаня добиться её расположения.       К её несчастью, упрямостью славится не одна она.       Брал на каждую конную прогулку и охоту, брал с собой на совещания — всё, чтобы растормошить скорбного дракона. Поначалу смотрели на него странно — дракон ведь, самый настоящий, как ожившая легенда. Говорили ведь, что в древности драконы сопровождали самых достойных правителей, с плеча ведая им вековые мудрости, наставляли на путь истинный. Цзинь Юань, и без того чудной, обрастал новыми слухами.       Поговаривали, мол, генерал, лишь бы избавить дракона от тоски, предлагал ей сыграть в сянци, на что та, утомленная скукой, согласилась, однако была страшно оскорблена попыткой мухлевать, и затаила вековую обиду, окончательно погрязнув в смертельном унынии. Цзин Юань, безусловно, всё отрицает, пусть и есть свидетели, знающие, что он крал ей сливы с кухни, лишь бы задобрить обратно.       Но у одного из одностороннего диалога не было другого слушателя, кроме молчаливой луны:       — Может, на волю хочешь? Отпустить тебя? Я ведь не чудовище, мучать тебя не желаю. Раз не можем ужиться, то и держать не стану.       Луньсяо посмотрела на него, — глаза у неё были всё такие же умные, понимала ведь каждое слово, — но с места на краю его постели не сдвинулась, оставляя гадать, что же у неё на уме.

***

      Цзинь Юань выходит в вечер, набросив на замёрзшее тело ханьфу. Босые ступни холодил гуляющий по спальне сквозняк. Начинает холодать к зиме — сады больше не радуют ни цветом, ни плодами.       Тишину тревожит тихий всплеск воды.       Цзин Юань заглядывает в сумрак, улавливая чужое присутствие. Деланно удивился — кто рискнул вторгнуться на территорию генерала лишь ради того, чтобы омыть ноги в пруду? Вздор. Запахал ханьфу, подошёл ближе — и так и застыл.       Через плечо обернулась на него дева. Не простая — в рубиновых волосах венец из драконьих изогнутых рогов. Вечности на размышление не понадобилось, всего лишь миг: это Лунсяо.       И о таком в легендах не рассказывают.       Она поднялась на ноги, облаченная в белое ципао, расшитое алыми хризантемами, и обернулась на него с видом хозяйки дворца. Вздернула острый подбородок, руки скрестила в замок. Казалось, вот-вот поделится вековой мудростью дракона, а на деле лишь ужалила совершенно ребяческим укором:       — Луньсяо… в самом деле? Назвать великого дракона… «маленький дракон»? Это неуважение. И глупость.       Цзин Юань улыбается. Ей действительно было не по нраву это имя, да настолько, что первым же произнесенным в человеческом облике словом решила упрекнуть.       — И как же тебя величать на деле?       — Янлинь.       — Отчего раньше не сказала?       Во взгляде её, точно непокорная гроза, мелькнула уязвленная гордость. Ощетинилась вся, заострилась, как смертельный клинок; даже во время забав с верным львом Цзин Юань не рискует так, как при разговоре с ней одним лишь неосторожным словом, играюче произнесённым вслух.       — Где же видано, чтоб драконы — разговаривали?       — Здесь и видано.       Цзин Юань перекатывает на языке совершенно беззлобные, ласковые усмешки; и мысли нет о том, чтобы задеть, лишь — насладиться сполна недовольным лицом, высеченного старыми легендами, закалённого древними веками. И его мысли, кажется, понимают сполна, потому и не обижаются — лишь хмыкают, отворачиваются, и через плечо бросают:       — Каждый дракон, по истечении своего времени, перерождается, сохраняя память и мудрость, меняя лишь изношенную оболочку. И не может менять облик, пока не наберётся достаточно сил.       — И великие драконы набираются сил, воруя сливы с кухни?       — Разумно ли генералу, что мухлюет при игре с драконом в сянци, попрекать других? — ответила Янлинь, гордо вскинув подбородок.       И Цзин Юань не мог не рассмеяться — ничего не мог поделать ни с собой, ни со своей новой компанией. Гордая, своенравная Янлинь едва ли допустила мысли, что покинет дворец — пока не выскажет все претензии так точно. А значит, нужно будет уместить в расписании и реванши в сянци, и прогулки по живописным садам… и кражу слив, безусловно.