Люди в Сером

Автобус «ПАЗик», выкрашенный в кислотные цвета какой-то давно забытой туристической фирмы «Степной вояж», продирался сквозь непроглядную, густую как чернила тьму краснодарской степи. Ночь была не просто темной; она была плотной, осязаемой субстанцией, которая облепила стекла и, казалось, давила на металлическую обшивку, пытаясь раздавить хлипкое странспортное средство. Желтые, новенькие фары, выхватывали из мрака лишь кусок разбитой, потрескавшейся от жары асфальтовой ленты да бесконечные, качающиеся под порывами резкого степного ветра сухие стебли ковыля, отбрасывающие на дорогу сумасшедшие, танцующие тени. На первом ряду, у самого прохода, сидел молодой священник, лет тридцати. Лицо его, не по годам серьезное и аскетичное, было бледным и осунувшимся от усталости, а тонкие, почти бескровные пальцы с нервной, лихорадочной быстротой перебирали потрескавшиеся, залоснившиеся от прикосновений деревянные четки. Рядом с ним, на сиденье, лежала старенькая, потертая на углах коженая сумка, а соседнее место у окошка было пустым. Совершенно пустым. Но отец Артемий то и дело бросал на него быстрые, украдчивые, полные необъяснимой тревоги взгляды. Сразу сзади него, на втором ряду, кряхтя и ворочаясь на неудобном сиденье, дремала, укутавшись в яркий цветочный платок, пожилая дама, а у самого прохода, уткнувшись носом в холодную спинку переднего сиденья, сидел ее внук, мальчик лет семи. Его глаза, широко раскрытые от восторга от ночной поездки, пытались разглядеть в сплошной черноте что-то помимо собственного отражения. –Бабуль, – тихо, почти шепотом позвал он, осторожно тыча спящую женщину в мясистый, отяжелевший от сна бок. – Бабуль, я к окошку хочу перебраться. Тут, с краю, ничего не видно вообще, одна тьма-тьмущая. Бабуля лишь тяжелее,с присвистом задышала, глубже погружаясь в объятия дремоты. Мальчик вздохнул,посмотрел на затылок священника, на его темные, аккуратно подстриженные волосы, и, набравшись смелости, потянулся к нему, легонько трогая его за рукав рясы. –Дядя, дядя, можно я к вам? На ваше свободное место пересяду? Я тихо-тихо буду, обещаю, ничено не трону, – затараторил он, испытывая и робость, и детское любопытство к человеку в необычной одежде. Отец Артемий вздрогнул, словно его ошпарили кипятком, и резко, почти машинально обернулся. Его глаза, обычно ясные и спокойные, были полны непонятного мальчику, дикого, животного ужаса. –Нет! – выдохнул он, и его голос прозвучал слишком громко, слишком резко и несвойственно для служителя культа, привыкшего к умиротворенным речам. – Нельзя. Нельзя. Место занято. Занято, ты понял? Мальчик испуганно отдернул руку, как от огня, и прижался к своему сиденью. В эту самую секунду, раздался оглушительный, сухой, раскатистый хлопок. Автобус резко, болезненно дернулся, заскрежетал, завизжали тормоза, и он, неестественно кренясь на правый бок, замер посреди бескрайней, безлюдной степи, как раненый зверь. –Ну что опять? – заворчал хриплый голос с задних рядов. – Опять эта рухлядь встала? Да когда же это кончится-то? Совсем уже замучились! Водитель, мужик лет пятидесяти с лицом, напоминающим помятую, давно остывшую котлету, со следами усталости и многолетнего пренебрежения к собственной внешности, выругался сквозь зубы длинной, виртуозной матерной тирадой и, с силой отстегнув прикипевший ремень, тяжело поднялся с своего места. –Шину, небось, пробило, на этих ухабах чертовых, – бросил он в пространство, обращаясь ко всем и ни к кому одновременно. – Сейчас гляну, успокойтесь. Сидите тут, ждите. Он вышел в ночь, воздух снаружи оказался холодным, колючим и пьяняще свежим после спертого салона, он пах полынью, легкой сыростью и далеким дымком. Подойдя к правому переднему колесу, он достал из кармана засаленной куртки потрепанный фонарик, щелкнул выключателем, и луч света, дрожащий и неуверенный, упал на спущенную покрышку. Шина действительно была спущена. Но не просто проколота или порезана. Она была… изодрана в клочья. От нее остались лохмотья жесткой резины, а на стальном ободе зияли глубокие, длинные, почти параллельные борозды, оставленные чем-то невероятно острым и мощным, словно по нему провели гигантскими, загнутыми клинками. Водитель наклонился ближе, вглядываясь, и по его телу пробежал холодок. Это были именно следы клыков. Огромных, хищных, нечеловеческих. «Медведь, что ли, шатун? – мелькнула у него первая, самая логичная и оттого не такая страшная мысль. – Кто его знает, этих лесных бродяг, могли и до степи дойти, голодные… Надо пассажирам сказать, чтоб, не дай бог, не выходили, сидели тихо». Он обернулся, чтобы сделать шаг к автобусу, и застыл, словно вкопанный. Дыхание перехватило. Прямо перед ним, в двух шагах, загораживая собой звездное небо, стояло Нечто. Оно было огромным, неестественно высоким, стоящим на двух мощных, согнутых в коленях ногах. Его тело, покрытое грубой, свалявшейся, местами клочковатой шерстью грязно-бурого цвета, напоминало волчье, мускулистое и поджарое, но заканчивалось оно не лапами, а огромными, раздвоенными, как у коровы, копытами, вмятины от которых уже виднелись на мягком грунте. Голова была голой, покрытой буграми, бородавками и шрамами, точно у старого, озлобленного кабана-секача, но из громадной, растянутой в оскале пасти торчали кривые, длинные, желтые клыки, с которых капала слюна, а из костистого лба росли два коротких, тупых рога. Водитель не успел издать ни звука. Существо завизжало — пронзительно, пронзительно-тонко, совсем не по-звериному — и его клыки с глухим, сочным хрустом разорвали мужчину пополам, как мокрую тряпку. Хрящи, внутренности и фонтаны крови брызнули на пыльное стекло автобуса, заляпав его алым узором. Следующий удар, стремительный и сокрушительный, пришелся по лобовому стеклу. Оно не треснуло паутинкой, а вывалилось внутрь салона одним огромным, звенящим листом, осыпав первых пассажиров сотнями острых, как бритва, осколков. Чудовище, не теряя ни секунды, ввалилось в салон, заполнив собой чуть ли не все пространство своим невероятным объемом и запашком. Началась не резня, а именно бойня. Бессмысленная, тотальная. Существо не рычало от ярости, а что-то бормотало на своем скрипучем, гортанном, лишенным всякого смысла языке, хватая людей своими копытами и разрывая их на части своими страшными клыками. Кости хрустели, как сухие прутья под ногами великана. Кровь заливала пол, брызгала на потолок, на сиденья, на потолок. Оно не просто убивало — оно пожирало. Заглатывало огромные куски плоти, отплевываясь лоскутами одежды и обрывками кожи. Отец Артемий замер на своем месте, вжавшись в спинку сиденья, сжимая в белых, костлявых пальцах маленькое серебряное распятие и беззвучно, одними губами, шевеля ими в безумной, отчаянной молитве. Когда начало казаться что кроме воя людей и хруста костей ничего больше не будет слышно, к автобусу, поднимая за собой огромные тучи едкой желтой пыли, резко, с визгом тормозов, подлетела«Лада-Нива». Еще не затормозив как следует, с визгом открылись обе двери, и из машины выскочили Юра с Андреем. В руках у обоих были не обычные ружья, а странные, массивные, с виду тяжелые устройства, отдаленно напоминающие арбалеты, но с блестящими, явно не кустарными металлическими частями, цилиндрами и прицелами. – Эй! Отрывайся от шведского стола, обжора! – проорал блондин, с разбегу вскакивая в автобус через зияющий пролом в лобовом стекле, с акрабатичной ловкостью перепрыгивая через тело с развороченным горлом. – Здесь тебе не шашлычная, свинота. Существо, обернувшись на громкий крик, бросило наполовину обглоданную человеческую ногу и с новым, яростным визгом, от которого заложило уши, рвануло к ним, снося по пути сиденья. Брюнет, не говоря ни слова, без лишних движений прицелился и плавно нажал на спуск. Из устройства с глухим хлопком и шипением вылетел тяжелый, толстый металлический гарпун на стальном тросе. Он впился монстру в мясистое плечо, заставив того взреветь от боли и ярости, но лишь разозлил его, не остановив. Чудовище, не выжидая не секунды, с разбегу проломило боковую стенку автобуса, как картонную, и выскочило наружу, в степь, увлекая за собой трос. – За ним, не дай сволочи уйти! – крикнул Андрей, на ходу перезаряжая свое ружье, его пальцы двигались быстро и уверенно. – Я тут посмотрю, кто живой остался, если такие есть. Юра кивнул, прыгнул в свежий пролом и помчался за убегающим в ночную степь зверем, тень которого быстро растворялась во тьме. Андрей, остался один в салоне, переступая через лужи липкой, темной крови и разбросанные повсюду, опознаванию уже не подлежащие внутренности, с каждым шагом еще все больше и больше тянуло блевать. Юрка бежал по степи, спотыкаясь о незаметные в темноте кочки и норы сусликов, не спуская глаз с темного, быстро удаляющегося пятна, которое металась впереди. Монстр, несмотря на торчащий из спины гарпун и тянущийся за ним, как хвост трос, двигался с невероятной, пугающей скоростью. –Стой! Стоять, кому сказал! – орал Юра, запыхавшись, поднимая свое ружье. – Контрольный выстрел в голову, как по методичке. Он остановился, сделал неглубокий выдох и выстрелил. Гарпун со свистом пронесся в ночи и с глухим стуком вонзился монстру где-то в спину, ниже первого. Тот заревел уже не от ярости, а от настоящей боли, споткнулся и рухнул на землю, пытаясь дотянуться своими короткими лапами до торчащих из спины металлических прутьев. Юра, пыхтя как паровоз, подбежал к нему, достал из-за пояса массивный, внушительного вида пистолет с длинным стволом. – Освящённое серебро, – процедил он сквозь зубы, целясь в затылок существа. – Любимое лакомство твоей братии. Переваривается похуже человечинки, но ничего, потерпишь. Он прицелился и почти в упор прострелил существу голову. Тело дёрнулось в последней, предсмертной судороге и затихло, распространяя вокруг зловоние. Юра подошел, с отвращением пнул его ногой, проверяя, потом ухватил за одно из крупных, грязных копыт и, напрягая все силы, потащил тушу обратно к машине. В автобусе Андрей, преодолевая рвотные позывы, нашел только одного выжившего, святого отца Артемия. Священник все так же сидел на своем месте, белый как мел, и непрерывно, с маниакальной настойчивостью крестился, шепча одни и те же слова молитвы. –Выходите, святой отец, вам нужно на свежий воздух, – ласково, тихо сказал Андрей, беря мужчину под руку – Все хорошо, все закончилось. Он вывел его из автобуса и усадил на землю у заднего колеса. Священник не сопротивлялся, его тело было обмякшим и безвольным. Вскоре к ним, тяжело дыша и ругаясь на чем свет стоит, приплёлся Юра, волоча за собой огромную тушу. –Вот и виновник торжества, – бросил он, отдышавшись и вытирая пот со лба. – Один выживший? Мало, но бывает. – Успели бы мы чуть раньше...– выдохнул Андрей – Почти неделю эту дрянь выслеживали, а в итоге одного только уберегли. Увидев тушу чудовища, священник затрясся еще сильнее, его лицо исказилось таким ужасом, что, казалось, вот-вот лопнет кожа. Он попытался вскочить и бежать, подчиняясь первобытному инстинкту. – Не дёргайся! – грубо скомандовал Юра, моментально направляя на него ствол своего пистолета. – Андрюх, в машине амнезиак. Введи ему, пусть забудет всю эту хрень. — паренёк похлопал попа по плечу и подмигнул — Ему еще детишек драть, а после такого его «солдатик» точно из окопы не поднимется. Андрей кивнул и быстрым шагом пошел к машине. Он открыл багажник, откинул крышку металлического ящика с красным крестом, порылся в нем и через минуту вернулся с пустыми руками, разводя ими в стороны. – Пусто, амнезиака нет. Юра закатил глаза к небу. – Изумительно. Просто превосходно. Значит, придется старого, доброго, проверенного метода придерживаться. – Он снова, уже без всяких мешканий, направил пистолет на священника. – Извини, батя. Служба. – Совсем крышу снесло?! – взорвался Андрей, резко отталкивая руку Юры. – Мы не убьем его. Мы людей не трогаем ! –А он что, по-твоему, не расскажет о случившимся? – парировал Юра, его голос стал жестким и холодным. – Да он первым делом побежит всем трещать. Я лично, пожалуй, воздержусь от твердолобой гуманности. Отец Артемий, до этого момента похожий на беспомощный овощ, неожиданно поднял голову. Глаза его были полны слез, но в них, сквозь панический страх, пробивалась какая-то странная, отчаянная надежда. –Постойте...Ради бога, постойте! – просипел он, его голос скрипел от напряжения. – Если вы оставите меня в живых… я отдам вам самое дорогое, самое ценное, что у меня есть. Больше у меня ничего нет. Мой крестик. Он… он особенный. Вот, берите... С этими словами он дрожащими пальцами снял с шеи простой, почерневший от времени и пота медный крестик на простом кожаном шнурке и протянул его Андрею. Тот растерянно посмотрел на Юру, потом на крестик, и медленно взял его. Крестик был холодным и тяжелым. –Ну и что? – фыркнул Юра, скептически оглядывая подношение. – Медный хлам. Я теперь спокойней спать должен? Андрей, сам не зная почему, движимый внезапным порывом, надел крестик себе на шею. Кожаный шнурок коснулся его кожи холодным пятном. В ту же секунду отец Артемий странно, как-то неестественно выпрямился и… встал с колен. Поднялся во весь свой невысокий рост. Его улыбка, появившаяся на лице, стала широкой, неестественной, почти блаженной и абсолютно не соответствующей моменту. И вдруг — БАМ! Прозвучал не звук,а нечто иное — резкий, абсолютный, оглушающий своей финальностью шлепок воздуха, который ударил по барабанным перепонкам. Нечто невидимое, но обладающее чудовищной, непостижимой силой, ударило священника. Ему мгновенно, с мокрым, отвратительным хрустом ломаемых костей, пробило сквозную, аккуратную дыру у него в груди, вырвав наружу сердце, легкие и обломки ребер, разбросав их вокруг потоком крови и мелких ошметков плоти. Фонтан густой крови и органов обрушились на Юру и Андрея, стоявших в полном, абсолютном, парализующем ступоре. Они были с головы до ног залиты теплой, липкой кровью и кусками плоти, на их лицах и одежде повисли клочья чего-то человеческого. Наступила мертвая, оглушительная тишина, нарушаемая лишь легким посвистом ветра в степи. – Ладно, вот это действительно было не гуманно... – первым нарушил молчание Юра, смотря на сгусток человеческого фарша с неподдельной тревогой. Андрей молчал, с ужасом глядя на медный крестик у себя на груди. Он был идеально чистым. На него не попало ни единой капли крови или плоти. — Даже не думай снимать его. *** Москва. Светлая, стерильно чистая телестудия «Утренний эфир». В центре, на неудобном пластиковом стуле, под ослепительными лучами софитов, сидел Антон Николаевич Фамусов, бывший главврач больницы из поселка Стрекозкино. Его костюм, некогда дорогой, теперь висел на нем мешком, а на лице застыла харя человека, пережившего нечто настолько ужасное, что это отпечаталось в каждом мускуле, в каждой морщине. Напротив него, сверкая ослепительно-белоснежной, слишком идеальной улыбкой и уложенными в сложную прическу волосами, сидела молодящаяся, слишком яркая для утра журналистка Лизавета. –Антон Николаевич, и все же, возвращаясь к теме пожара, – томно, с наигранным сочувствием протянула она, пододвигая к нему микрофон на длинной тонкой ножке, – вы по-прежнему уверены, что возгорание в вашем медицинском учреждении было умышленным поджогом, а не следствием печальной случайности? Фамусов, нервно потирая влажные ладони, сделал глоток воды из пластикового стаканчика, его рука слегка дрожала. –Абсолютно уверен! – его голос прозвучал хрипло и чуть громче, чем требовалось. – Там всё было… ненормально. Такое учреждение не могло само сгореть дотла за одну ночь. – Назовите, пожалуйста, для наших зрителей имена тех, кто трагически погиб в том страшном пожаре, – попросила журналистка, заглядывая в свои бумажки с заранее заготовленным списком, ее голос приобрел скорбные, профессиональные нотки. Фамусов тяжело вздохнул, перечисляя по пальцам, словно зачитывая поминальную молитву: –Владимир Лазутин… Олеся Лазутина… Егор Лазутин… Людмила Лазутина… капитан полиции Лавин Николай Сергеевич… врач терапии Вероника Ростовская… майор полиции Краев Иван Анатольевич… и… и двое неизвестных. Журналистка Лизавета подняла напудренные брови. –Двое неизвестных? – переспросила она, делая ударение на слове, как бы предлагая ему раскрыть эту интригующую деталь. – Что это значит? Неопознанные тела? Потерянные пациенты? В этот момент камеры внезапно, синхронно погасли. Свет софитов резко выключился, погрузив студию в полумрак. Из тени за кулисами, за пределами ослепительного круга софитов, в освещенное пространство съемочной площадки шагнул мужчина. Его появление было настолько внезапным и беззвучным, что казалось, будто он материализовался из самого мрака. Это был старший следователь Котов Владислав Русланович — высокий, с широкими плечами и крепким сложением, одетый в строгий, идеально сидящий костюм темно-серого оттенка, который не мнется и не издает ни единого шороха. Его лицо, с четко очерченными, почти геометрическими чертами, было абсолютно непроницаемым, словно высеченным из холодного гранита; ни один мускул не дрогнул, ни в глазах, цвет которых было трудно определить, не промелькнуло ни искорки эмоции. – На сегодня все, спасибо, – произнес он сухо, без единой интонации, голос его был ровным, металлическим и безжизненным, как гул автоматических дверей. Он даже не удостоил журналистку взглядом, обращаясь куда-то в пространство за ее спиной. Лизавета, надула губы, явно недовольная таким грубым обрывом своего многообещающего интервью, и с преувеличенным достоинством, похлопывая нелепыми каблуками по полу, собрала свои бумажки и планшет. Она выпорхнула в коридор, бросив многозначительный, полный обиды взгляд, который разбился о непробиваемую спину Котова. Следователь молча, с едва уловимой легкостью, пододвинул свободный стул и опустился напротив Фамусова, положив на колено свой черный, лакированный дипломат с блестящими никелевыми замками. Звук щелчка этих замков в звенящей тишине опустевшей студии прозвучал оглушительно громко, как выстрел. – Ну что, Антон Николаевич, – начал он, не спеша открывая папку с фотографиями. Его пальцы, длинные и ухоженные, с идеально чистыми ногтями, медленно перебирали снимки. – Смотрим ваше бывшее владение Медицинское учреждение муниципального значения. Остались, как видите, одни головешки да оплавленные койки. И знаете что я вам скажу? – Он поднял на Фамусова свой тяжелый взгляд. – Я могу вас посадить. Очень легко и очень надолго, по самой серьезной статье. За халатность, приведшую к гибели людей, за систематическое, грубейшее несоблюдение элементарных пожарных норм, за то, что под вашим чутким руководством люди сгорели заживо, как мухи в паутине. – Он сделал театральную, выверенную паузу, наблюдая, как лицо Фамусова покрывается мелкими, блестящими каплями пота, а пальцы начинают нервно теребить край пиджака. – А могу… – Котов слегка наклонился вперед, и его голос стал тише, но от этого лишь еще более весомым и опасным, – закрыть на это глаза. Списать всю эту неприятную историю на трагическую, непредвиденную случайность. Роковое стечение обстоятельств. Если вы, Антон Николаевич, проявите сознательность и расскажете мне всё, что знаете. Всё, что видели, слышали или хотя бы смутно подозреваете… про тех самых, как вы столь диковинно выразились в эфире, «двух неизвестных». Кто они? Фамусов затряс головой, его глаза, полные животного страха, забегали по сторонам, словно ища спасения в пустых креслах зрительного зала. –Да я с ними не контактировал! Честное слово, Владислав Русланович! Я только издалека… мельком, краем глаза… – Кто контактировал? – безжалостно, как стальным лезвием, перебил его Котов, и его голос стал жестче, острее. – Не вы, так кто? Кто в вашей больнице знал всех и вся? Кто видел всё, слышал каждый шепот, кто мог их видеть, запомнить, поговорить с ними? Фамусов задумался, судорожно потирая виски, на которых проступали жилы. И вдруг его лицо, искаженное страхом, просветлело, словно он, тонущий, наконец-то ухватился за соломинку. –Санитарка! – выдохнул он с облегчением, в котором тут же послышалась и горечь предательства. – Ну, как ее там… Мариночка. Марина. Она… о, она знала абсолютно все сплетни, всех видела в лицо, со всеми болтала, ко всем в палаты заглядывала. Она точно что-то знает! Она должна была их видеть! Я... уверен. *** Краснодарский край. Небольшой, солнечный пригород. Новенькая прачечная самообслуживания с контрастной, криво висящей вывеской «Чисто-Быстро». Внутри воздух был приятным и влажным, пах дорогим порошком, кондиционером для белья и свежестью. Практически голый Андрей, в одних застиранных до серости боксерах и с тем самым медным крестиком, холодным пятном лежащим на его груди, закладывал в барабан стиральной машины окровавленную, пропахшую чужим духом и не только, одежду — свою и Юрину. Рядом, прислонившись к соседней, гудящей машине, стоял полураздетый Юра, в чудом уцелевших, почти чистых джинсах. Он что-то оживленно, с налетом циничного бахвальства объяснял сотруднику прачечной, тощему, болезненного вида пареньку с неодаренными глазами, который смотрел на них как на прокаженных. –Мы просто судмедэксперты, – лихо врал Юра, не моргнув глазом. – Спецкоманда. Опознание сложное было. А в морге, понимаешь, холодильник старый, сломался. Труп основательно раздуло, и он там, понимаешь, бабахнул прямо на нас, как перезрелый арбуз. Вот так вот и вышло. Сотрудник прачечной скептически хмыкнул, покрутив пальцем у виска. –Трупы не бахают. Это, извините, киты бахают. На берегу. Когда их газом раздувает. – Так мы ветеринары, – выдал из-за спины Юры Андрей, не глядя на них, уставившись в крутящийся барабан. – Ветеринарные судмедэксперты. — добавил Юра и уставился умными глазами на нелепую форму паренька. Сотрудник просто развел руками, пожав плечами, и отошел, бросив через плечо: «Мойте руки после, а то заразу разнесете». Юра повернулся к Андрею, его лицо стало серьезным. –Слушай, этот крестик… это не игрушки. Не снимай его. Ни в коем случае. Понял? Ни для чего. Пока не поймем, что к чему и откуда у него такая… отдача. – Так волнуешься за меня? – сквозь дурацкую улыбку буркнул Андрей, глядя на вращающуюся за стеклом массу одежды. Когда стирка закончилась, они молча, устало оделись в чистую, мокрую, еще теплую и безмятежно пахнущую одежду и вышли к своей стоящей на парковке поблизости «Ниве». В машине Юра достал из кармана свой вечно разряженный телефон, пролистал его, тыкая в экран залипшим пальцем, и сунул под нос Андрею. –Глянь-ка. Выложили дней пять назад. Местный паблик. На экране, в плохом, дрожащем качестве, было видно, как на берегу какого-то заросшего камышом озера играют два мальчика. Камера сняла с рук, изображение тряслось. Вдруг из темной, неподвижной воды с тихим всплеском выскакивает что-то мокрое, облепленное тиной и водорослями. Оно напоминало распухшего, склизкого утопленника с неестественно длинными, костлявыми руками. Существо, не издав ни звука, схватило одного из мальчиков и с тем же тихим, жутким всплеском исчезло в черной воде. Второй мальчик замер на секунду, а затем бросился бежать прочь с диким криком. – Снято тут неподалеку, – добавил Юра, убирая телефон. – Часа три езды от нас. Надо проверить, раз уж мы тут. Но… – он ткнул пальцем в крестик на груди Андрея, – с этим безобразием все равно надо быть осторожнее. Непонятное дело. - Поехали конечно, к чему без дела торчать... *** Лизавета, начинающая журналистка, что всего час назад вела бесплодное интервью в студии, теперь подкарауливала Антона Николаевича у черного служебного выхода из телецентра. Он стоял, прислонившись к грубой кирпичной стене, покрытой слоем городской пыли и неопознанными граффити, и растерянно курил дешевую сигарету, затягиваясь так глубоко, как только мог. Дым клубился вокруг его осунувшегося лица, сливаясь с серым, промозглым воздухом московского вечера. – Антон Николаевич! Пожалуйста, подождите! Всего пару вопросов, совсем немного! – ее голос, звучавший ранее томно и профессионально, теперь был полон искренней, почти отчаянной мольбы. Она подбежала к нему, вцепившись в рукав его поношенного пиджака с такой силой, что ткань натянулась. – Ну пожалуйста, мне правда это нужно. Фамусов, мрачный и подавленный, похожий на человека, только что вышедшего из зала суда, попытался было отшить ее, отмахнуться свободной рукой, сделать вид, что не слышит, но Лиза не отпускала; она схватила его за рукав крепче, ее ногти белели от напряжения. – Я понимаю, вам невероятно тяжело, – заговорила она быстрее, слова вылетали пулеметной очередью, опасаясь, что он вот-вот сорвется с места. – Поверьте, я сама не из Москвы, я из глубинки, из-под самого Мурманка. Мне нужна эта работа, я должна здесь пробиться, зацепиться, иначе мне придется возвращаться назад, к своим, и слушать всю оставшуюся жизнь, как я провалилась. Мне нужна настоящая, живая сенсация, не отштампованная пресс-релизами. Помогите мне. Ну пожалуйста! Вы же сами через все это проходили, я уверена! Фамусов медленно повернул к ней голову. Его потухшие глаза, скользнули по ее лицу — по-деревенски открытому, без столичного лоска и налета цинизма, с честными, широко распахнутыми глазами, в которых читался неподдельный страх провала и жгучее желание чего-то добиться. В них он увидел отголосок собственного недавнего отчаяния. Что-то дрогнуло в его сжатом, зачахшем сердце — странная, нелепая жалость, смешанная с усталостью от постоянного бегства. – Ладно, хорошо, – выдохнул он наконец, словно эти слова дались ему огромным усилием. Он бросил окурок под ноги и раздавил его каблуком. – Я тоже, знаете ли, тут недавно. Совсем недавно. После того… после того пожара… все рухнуло в одночасье. Карьера, репутация, жизнь. Пришлось все бросить и переехать сюда, начинать с чистого листа, который, как выяснилось, уже давно испачкан. Давайте ваше интервью. Задавайте свои вопросы. Но только не здесь, ради всего святого, не на этом гребаном месте. Котов, потратив около пяти часов на изматывающую дорогу по разбитым, ухабистым трассам, которые больше походили на направления, чем на дороги, теперь стоял на пороге скромной, неприметной квартирки в самом сердце захолустного поселка Стрекозкино. Пыль глубинки плотным слоем лежала на его обычно безупречных туфлях, а запыленное стекло его автомобиля, припаркованного у обочины, красноречиво свидетельствовало о долгом и нелегком пути. Ему открыла дверь та самая санитарка Марина — худая, даже несколько тщедушная девушка, с бледным, невыразительным лицом, обрамленным жидкими, бесцветными волосами. На вид она была абсолютно невинной, даже хрупкой, в своей простенькой домашней кофте и стоптанных тапочках. – Марина? – отрывисто спросил Котов, опустив формальности вроде приветствия и не выразив ни малейшего желания представиться. Он без лишних церемоний, уверенным движением переступил порог ее скромного жилища, даже не дожидаясь приглашения, его массивная фигура заполнила собой узкое пространство прихожей. – Я из следственного комитета. Ехал к вам, представьте себе, почти полдня по вашим… живописным бездорожьям, – его голос был ровным, но в нем звучали стальные нотки усталости и раздражения, – так что давайте сразу, без лишних нюней и пустых, бесполезных отнекиваний. Вам это сэкономит время, а мне — нервы. Вы за пару дней до того пожара в вашей больнице видела двух парней? Совсем не местных. Одного — блондина, невысокого такоего, хамоватого, с волосами торчком. Второго — брюнета, повыше ростом, мрачного такого, молчаливого. Девушка испуганно затрясла головой, ее глаза расширились, и она инстинктивно отступила вглубь прихожей, словно пытаясь увеличить дистанцию между собой и грозным незнакомцем. –Нет-нет, не видела, не помню таких… – залепетала она, ее голос дрожал. – У нас много кто ходит, мимо проходит… Я могла и не заметить… – Вранье! – резко, словно удар хлыста, оборвал ее Котов. Его неподвижное до этого лицо исказила гримаса нетерпения. – Мне доложили, что ты там у себя в больничке та еще сплетница, первый источник информации. И что ты, как шакал у живой нитки, ни одного нового пациента или посетителя не упускаешь, все тщательно изучаешь и обсуждаешь. Так что не надо мне тут затирать. Санитарка, почувствовал малейшее давление сдалась. Она обреченно опустила плечи, ее хрупкая фигура как бы съежилась еще сильнее, стала меньше. –Ну… – прошептала она, уставившись в пол. – Блондин… Юра. Только его и знаю, как звать. Со вторым… даже не говорила. Тот молчал все время, в сторонке стоял, в тени. Он немногословен был, но вовсе не мрачен, мне показался милым. Словно тень за Юрой ходил. – Отлично, – холодно констатировал Котов, без тени одобрения в голосе. Он повернулся, достал из своего строгого, черного дипломата официальный бланк и остро заточенный карандаш. – Теперь будешь составлять фоторобот. На этого вашего Юру. Живо, без проволочек. И постарайся вспомнить все детали, все мелочи. Форму бровей, разрез глаз, родинки, шрамы — всё, что придет в голову. От вашей памяти сейчас зависит очень и очень многое. Лиза, все еще взволнованная неожиданной уступчивостью Фамусова, привела его к себе в квартиру — маленькую, скромную, явно съемную, расположенную в панельной многоэтажке на окраине города. Войдя внутрь, Фамусов окинул взглядом унылую обстановку: голые, выкрашенные в дешевую белую краску стены, на которых виднелись лишь следы от прежних гвоздей и жалкие остатки былого уюта, скрипучий паркетный пол и единственное, что хоть как-то напоминало о профессиональной деятельности хозяйки — большой, новенький хромакей в углу, ярко-зеленый и неестественный, словно заплата на бледном лице комнаты. Она поставила два простых деревянных стула друг напротив друга в центре пустого пространства, с видимым усилием настроила камеру на не самом устойчивом штативе, поправила свет от единственной софитной лампы, которая отбрасывала резкие, глубокие тени. Они начали переснимать интервью, и сначала все шло ровно, почти механически, Фамусов монотонно повторял заученные фразы. И вдруг, на полуслове, он замолчал. Его взгляд, блуждавший по комнате в поисках точки опоры, внезапно зацепился, прилип, приковался к дешевым, безвкусным фотообоям на дальней стене Лизы — аляповатым, кричаще-ярким розам, бутонам и шипам, безжалостно отпечатанным на глянцевом черном фоне. Они были ужасающе, до леденящих мурашек, до тошнотворного спазма в желудке, знакомы. Такие же точно, один в один, были в квартире Вероники. Такие же розы. Такой же черный, бездонный фон, в котором тонул взгляд. Он побледнел, как полотно. По его спине, по рукам, по всему телу выступил мелкими каплями ледяной, липкий пот. Комната перед ним вдруг поплыла, заплыла маревом, края предметов задрожали и расплылись. Перед ним заколебалась, замигала, как плохой сигнал телевизора, фигура Лизы. И вдруг — ее черты поползли, изменились, перестроились. Вместо ее милого, взволнованного лица он увидел другое — с острыми скулами, насмешливым изгибом тонких губ, с холодными, умными глазами, смотревшими на него с привычной ему язвительной усмешкой. Веронику. Ту самую, молодую, красивую, невыносимо язвительную и такую желанную врачиху. Его разум, и без того расшатанный пережитым, помутился окончательно, сдался под натиском этого жуткого видения. – Вероника… – прошептал он хрипло, его голос был чужим, полным невыразимой тоски и ужаса. Он вскочил со стула с таким грохотом, что тот едва не упал. Его взгляд был остекленевшим, устремленным в некую точку позади реальной Лизы. – Прости меня! Прости! Я во всем виноват! Я должен был… я должен был тебя защитить! Я не мог… я струсил! Он ринулся вперед и схватил перепуганную, остолбеневшую Лизу за плечи своими влажными, дрожащими руками, сжимая так сильно, что она вскрикнула от боли. И затем, прежде чем она успела что-либо понять, он притянул ее к себе и страстно, безумно, с отчаянием обреченного человека, для которого это последний поцелуй в жизни, поцеловал ее в губы — жестко, неистово, без тени нежности. А потом, словно у него подкосились ноги, он повалился перед ней на колени, охватив ее ноги, и разразился громкими, надрывными, неконтролируемыми рыданиями. Он захлебывался собственными слезами, выкрикивая обрывки слов, слова раскаяния, самоуничижения, безумные признания, обращенные к призраку. Лиза, придя в себя от шока, ощутила волну абсолютного, физиологического страха и отвращения. Она резко, с силой вырвалась из его цепких объятий, отпрянула назад. Ее глаза упали на тяжелый металлический штатив от камеры. Не думая, движимая чистым инстинктом самосохранения, она схватила его, занесла над головой безумца, рыдающего у ее ног, и со всей силы ударила его по голове. Глухой стук металла о череп оглушил тишину комнаты. Фамусов замер на мгновение, его тело обмякло, и он беззвучно рухнул на голый пол, в неподвижную, бессознательную массу. *** Близ озера Хыжи. Глухомань. Та самая, о которой пишут в страшных сказках и сообщают в сводках о пропавших без вести. Дорога, больше похожая на колею от трактора, окончательно оборвалась за полкилометра до цели, упираясь в стену чахлого, но невероятно густого смешанного леса. Воздух здесь был другим — густым, влажным, пропитанным запахом хвои, мокрой гнилой листвы и чего-то еще неприятного, чего-то, что пахнет старыми костями и забвением. На самом отшибе, в зоне, где лесная чаща чуть расступалась, стоял домик. Не дом — а скорее покосившаяся от времени и беспамятства избушка. Бревна, когда-то крепкие, почернели и просели, окна, затянутые мутной полиэтиленовой пленкой, смотрели на мир слепыми, катарактовыми глазами. Крыша прогнулась, как спина старого вьючного животного. А по соседству, вплотную к дому, высился большой, темный, до черноты пропитанный влагой сарай. Он был еще мрачнее и больше похож на спящего, но чуткого зверя, прикорнувшего у порога и готового в любой миг проснуться. В домике пахло совсем иначе — вареной картошкой, дешевым самогоном и пылью. Воздух был спертым и тяжелым. На единственной кровати в крохотной комнатушке, закутавшись по самые уши в старый, продырявленный, пропахший нафталином и мышами плед, сидел тот самый мальчик с видео — Колька. Он не просто сидел — он замер, окаменел. Его глаза, широко раскрытые, были пустыми и стеклянными, словно не видели ничего вокруг, а были обращены куда-то внутрь себя, в тот кошмар, что выжег из него всю душу. Он не шевелился, не реагировал на звуки, превратившись в живую статую. Рядом с ним, на низкой, шаткой табуретке, сидел его дед, Николай Сергеевич. Старик был сухой, как щепка, вымотанная жизнью и горем. Кожа на его лице напоминала высохшую, потрескавшуюся землю, а руки, лежавшие на коленях, были исчерчены толстыми, синими, вздувшимися венами, похожими на карту забытых рек. Он просто сидел и смотрел на внука, и в его взгляде не было уже ни боли, ни надежды — лишь глубокая, бездонная усталость и покорность судьбе. В тесной гостиной, где единственным украшением была потрепанная икона в красном углу и выцветшая фотография на комоде, примостившись на краю жесткой, неудобной лавки, стояли Юра и Андрей. Они представились журналистами из краевой газеты, якобы собиравшими материал о местных легендах и аномальных явлениях. Ложь давалась им легко, чуть ли не как дыхание. – И давно он такой? – спросил Юра его голос был нарочито спокойным. Он кивнул в сторону приоткрытой двери в комнату, откуда был виден краешек кровати и неподвижная фигура мальчика. Дед медленно перевел на него свой потухший взгляд. Казалось, ему потребовались секунды, чтобы осмыслить вопрос. –С тех самых пор, – проскрипел он, и его голос был глухим, безразличным, словно доносился из глубокого колодца. – С тех самых пор, как на озере это… это водяное увидел. Лешее оно, аль водяной — не знаю. Словно вынули из него разум, душу, всю жизнь, сидит, молчит, в себя не приходит, что свечка, коль догорела и вот-вот погаснет. Андрей наклонился к Юре так, чтобы его горячее дыхание коснулось уха напарника, а слова потонули в шорохе их одежды. –Надо бы ему амнезиака вколоть, – прошептал он, и в его глазах читалась не столько профессиональная необходимость, как искренняя жалость. – По-человечески же нельзя так оставлять. Жить с таким в голове… Юра кивнул, его собственное лицо оставалось серьезным, каменным. В его глазах мелькнул быстрый, расчетливый огонек. –Ладно, – тихо, но четко сказал он. – Я тут покопаюсь, поспрашиваю старика про их водяного, про местные байки, раз уж мы «журналисты». А ты в город езжай, готовь инъекцию. Рецепт в бардачке, в конверте. Все компоненты должны быть свежими. К закату жду тебя тут, не опаздывай. Андрей кивнул и, бросив последний взгляд на дверь, за которой сидел мальчик, развернулся и вышел из душной избы в холодный, тревожный воздух приближающегося вечера. *** В своем кабинете в Москве, на одном из верхних этажей серого, безликого здания, где воздух был вечно спертым и пахнущим остывшим кофе и пылью архивных дел, следователь Котов проводил часы, сливаясь с тишиной, нарушаемой лишь монотонным жужжанием старого компьютера. Свет неона, пробивавшийся сквозь жалюзи, рассекал полумрак, выхватывая из тьмы стопки папок, грозящие вот-вот обрушиться на потертый линолеум. Он листал бесконечные подборки с фотороботами — лица, лица, лица. Угрюмые, испуганные, пустые. Маскарад человеческих душ, прошедших через жернова правосудия. Фоторобот, составленный по словам санитарки из Стрекозкино, лежал перед ним отдельно, на чистом участке стола. Он был готов, отпечатан на глянцевой бумаге. И это лицо — ровное, с колючим взглядом светлых глаз, с легкой усмешкой на тонких губах — до боли, до назойливого зуда засело в сознании Котова. Оно не было примечательным, но в его чертах была какая-то хищная, птичья стремительность, которая резанула его следовательское чутье. Он откинулся на спинку кресла, достав из ящика стола пачку сигарет, хотя курить в кабинете было строжайше запрещено. Не закуривая, он покрутил ее в пальцах, затем с решимостью встал и направился в архив — в отдел, что располагался этажом ниже, в подвальном помещении. Отдел нераскрытых и, что значилось в официальных бумагах, «странных дел». Дел, которые не хотели складываться в логичную картину, дел, где здравый смысл сдавался в отставку. И он нашел его. Вернее, их. Не одно дело. А целую папку, толстую, потрепанную, заведенную на одно и то же лицо. Дело за делом. Мелкие, как песчинки, но частые, как дождь в ноябре, правонарушения. Вандализм на старых кладбищах, где с могил были сорваны таблички и оставлены непонятные символы, выцарапанные на камне. Кражи из заброшенных лабораторий и научных складов — не ценного оборудования, а каких-то реактивов, образцов, журналов учета. Хулиганство, переходящее в откровенно странные, почти ритуальные действия: разбросанные по полям кости животных, сложенные в причудливые фигуры, сожженные чучела на опушках лесов. Но ничего серьезного. Ни одного убийства, ни одного громкого ограбления, ни одного отпечатка пальца на месте преступления, который бы однозначно указывал на него. Ничего, за что можно было бы надолго, по-настоящему упечь этого человека. Он словно играл с системой, дразнил ее, постоянно находясь на самой грани, но никогда не переступая черту, за которой начиналась настоящая тюрьма. И главное, самое тревожное, этот Юра, словно не существовал в системе вообще. Его не было. Ни паспорта, ни свидетельства о рождении, ни записей в домовых книгах по тем адресам, которые мелькали в делах. Ни странички в социальных сетях, ни следов в базах данных банков, мобильных операторов. Ни одного родственника, который бы о нем вспомнил. Он был пустотой. И от этой пустоты, от этого отсутствия, в тихом кабинете становилось по-настоящему жутко. Это было хуже, чем найти отъявленного маньяка. Маньяка можно понять, поймать, классифицировать. А как поймать тень? Как посадить за решетку ничто? Котов отложил фоторобот и уставился в темнеющее окно, за которым простирался огромный, полный людей город. Андрей метался между стеллажами, сверяясь с обрывком бумаги, на котором корявым, торопливым почерком Юра вывел список необходимых препаратов. Парень хватал с полок ампулы, флаконы и блистеры, складывая их в потрепанный полиэтиленовый пакет, который трещал и шелестел, нарушая зеленую тишину аптеки. На кассе, за новеньким пластиковым прилавком, прорезанным глубокими царапинами, его ждало разочарование. Наскребанная по всем карманам мелочь и мятые, потрепанные купюры, которые он с надеждой выложил на столешницу, составили жалкую сумму — лишь четыре тысячи из необходимых шести. – Можно в долг? – попросил он, и его голос прозвучал неожиданно громко в этой давящей тишине. За прилавком сидела длиннолицая женщина лет пятидесяти, с кислым, недовольным выражением лица, напоминающим человека, который только что высосал лимон. Ее брови были наведены густым карандашом и изогнуты высокими дужками, придавая ей сходство с недовольной совой. – Забегу завтра, с утра пораньше, честное слово, остальное доплачу. Пожалуйста, это… это очень важно. Дело срочное. – С чего это? – фыркнула она, смотря на него поверх очков, съехавших на кончик носа, взглядом, полным презрения к назойливой мухе. – У нас тут, по-твоему, благотворительность, что ли? Фонд помощи малоимущим? Или плати полную сумму, или уходи, не задерживай очередь. – Она с преувеличенным театральным жестом оглянулась на абсолютно пустой, залитый мертвенным светом зал и снова уставилась на него своими совиными глазами. – Или щас полицию вызову, разберутся с тобой, бомжара ты беспокойный. Надо мной, что ли, смеешься? Андрей, чувствуя, как по спине бегут капли пота от бессилия и нарастающей паники, начал снова лихорадочно копаться в карманах, перетряхивать их, надеясь на чудо, на завалявшуюся купюру. И в этот момент аптекарша, издав еще одно громкое, раздраженное фырканье, протянула руку к своему древнему, потрепанному кнопочному телефону, лежавшему рядом с кассовым аппаратом. Ее толстый и обрубленный, с дешевым напылением на ногте палец, начал с тупой настойчивостью набирать номер местного полицейского участка. Тут и произошло нечто. Воздух в комнате, и без того спертый, внезапно сгустился, стал тяжелым, как свинец, задрожал, затрепетал, словно от близкого грома. Невидимая, сокрушительная сила, не имеющая ни формы, ни голоса, но обладающая чудовищной, непостижимой мощью, словно гигантская рука невидимого великана, возникла из ничего. Она молниеносно обхватила руку женщины. Раздался хруст — тот самый, влажный и костный, который Андрей с ужасом слышал когда-то, хруст ломаемых живых костей и рвущихся сухожилий. Руку женщины оторвало по локоть с такой легкостью, будто это была ветка сухого дерева. Телефон с глухим стуком упал на грязный, липкий пол. Затем та же незримая сила, не проявляя ни малейших эмоций, с методичным, ужасающим, почти механическим остервенением принялась бить головой женщины о пластиковую столешницу прилавка. Удары следовали один за другим — глухие, влажные, монотонные. Звук был отвратительным, тупым, похожим на то, как разбивают о камень мешок с изюмом. Кости черепа поддавались с треском, кровь и мозговое вещество брызгали во все стороны, заляпывая прилавок, витрины и пол. Андрей, застывший в леденящем ужасе, парализованный увиденным кошмаром, через секунду пришел в себя. Инстинкт самосохранения заставил его двигаться. Он схватил свой пакет с препаратами, драгоценными и окровавленными теперь, и бросился бежать, не оглядываясь, не думая ни о чем, кроме как о том, чтобы оказаться как можно дальше от этого ада. Когда он выскочил на улицу, заполненную обычным сельским воздухом, невидимое насилие внутри аптеки прекратилось так же внезапно, как и началось. Внутри, за мутным стеклом, осталась лежать бездыханная, изуродованная фигура аптекарши. Ее голова была размазана по столешнице в кровавую, бесформенную массу, а оторванная рука все еще сжимала в окоченевших пальцах телефон, на экране которого тускло мигал незавершенный вызов, так и не дошедший до адресата. Тишина, воцарившаяся в аптеке, была теперь абсолютной и зловещей. Юра тем временем устроился на скрипучих половицах старого деревянного порога, подставив лицо последним лучам заходящего солнца, которые уже не грели, а лишь золотили пыль в воздухе. Рядом с ним, съёжившись в комочек, сидел Колька. Юра, с деланной, несколько утрированной нежностью, пытался до него достучаться. Он по очереди доставал из недр своей потертой куртки то пакетик с солеными арахисами, предлагая его с широкой, чуть ли не достигающей глаз улыбкой, то начинал рассказывать нелепые, придуманные на ходу байки о приключениях глупого охотника в тайге, щедро сдобренные дурацкими подробностями. Но мальчик оставался непробиваемым. Он сидел, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку где-то вдали, за стволами берез, а его глаза были пусты и прозрачны, как у стеклянной куклы. Казалось, его душа, спасаясь от пережитого, ушла глубоко внутрь, в самые потаенные уголки сознания, и теперь плотно заперла за собой все двери и окна, не желая слышать ни утешений, ни глупостей. В этот момент в дом вошел Андрей. Он был бледен как свежевыбеленный холст, на его лице застыл ступор, что это было заметно даже в полумраке сеней. В руках он так сжимал те самые пакеты с препаратами, что полиэтилен шуршал, выдавая его состояние. Юра, не оборачиваясь, протянул руку, и Андрей молча вложил в него покупки. Не говоря ни слова, не глядя на напарника, Юра переместился на кухню. Он действовал с сосредоточенной эффективностью автомата: раскупорил примус, стоявший на засаленной плите, чиркнул спичкой, синее пламя с шипением вырвалось на свободу. Нашел на полке старую, эмалированную кружку с отбитыми краями, начал отмерять в нее препараты, точно следуя рецепту. Андрей, стоя в дверном проеме, пытался собраться с мыслями. Он начал запинающимся, сбивчивым шепотом, бросая тревожные взгляды в сторону сеней: –Юр…кажется нам с тобой надо кое-что обсудить. Сосредоточиться лишь постоянно мешал Николай Сергеевич. Старик, словно маятник, похаживал из горницы в сени и обратно, бесцельно и монотонно. Он что-то безостановочно бормотал себе под нос — то ли молитвы, то ли обрывки воспоминаний, то ли просто бессвязный поток слов, вытекавший из его разрушенного горем сознания. Его фигура то и дело возникала в поле зрения, нарушая попытку диалога. Без дуновений ветра, без каких-либо других внешних факторов, дверь на кухню, тяжелая, деревянная, с массивной железной ручкой, в тот момент, когда дед в очередной раз направлялся через порог, с оглушительным, злым грохотом захлопнулась сама собой. Резко, с такой силой, что со стены посыпалась штукатурка. В доме воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием пола. Юра и Андрей замерли, их взгляды встретились. В глазах Андрея читался панический вопрос, в глазах Юры — мгновенная настороженность. – Ну? – резко, нарушая тишину, спросил Юра, отрывая взгляд от своего варева, которое начинало пузыриться в кружке. Его голос прозвучал как выстрел. – Так о чем нам надо поговорить? *** Сознание возвращалось к Фамусову медленно и неохотно, как поднимающаяся со дна мутная вода. Сначала он почувствовал не боль, а всепоглощающую тяжесть во всем теле, словно его залили свинцом. Потом до него дошла вонь — едкая, густая, состоящая из множества отвратительных слоев: старая, въевшаяся в стены моча, прокисший запах дешевого портвейна, едкий дым самых низкосортных сигарет и под всем этим — сладковатый дух нищеты и отчаяния. Он открыл глаза, но это ничего не изменило. Темнота была почти абсолютной, лишь слабый отсвет уличного фонаря где-то сверху выхватывал из мрака обшарпанную, исписанную матерщинами стену и гору мусора в углу. Он лежал на холодном, липком кафеле чужого подъезда, накрытый чем-то тяжелым и грубым. Проведя по материи рукой, он с отвращением понял, что это старое, пропахшее потом и плесенью ватное одеяло, от которого пахло собачьей конурой. Рядом с его головой на полу лежал обрывок грязной бумаги, измятый и истоптанный. Фамусов, с трудом фокусируя зрение, разобрал каракули, нацарапанные карандашом: «Убирайся вон, не позорься». Словно ошпаренный, он отшвырнул от себя одеяло и, цепляясь за скользкую стену, поднялся на ноги. Голова закружилась, в висках застучало. Он чувствовал себя не просто опустившимся человеком — он чувствовал себя последним человеком на земле, чье существование больше не имело ни смысла, ни ценности. Позор от сцены в квартире Лизы, страх перед Котовым, крах всей жизни — все это сдавило его горло комом. Он выполз на улицу, как больное животное из норы. Ночной воздух, холодный и свежий, обжег легкие. Он стоял, пошатываясь, на краю тротуара, и смотрел на поток редких машин. В голове, ясной от отчаяния, родилась простая и четкая мысль: кончить все. Сейчас же. Броситься под колеса. В этом был какой-то извращенный, но окончательный выход. Увидев приближающиеся фары «девятки», он сделал шаг вперед. Закрыл глаза. Но вместо ожидаемого удара он услышал визг тормозов, от которого заложило уши, и почувствовал на лице порыв ветра от резко остановившегося автомобиля. Капот остановился в сантиметре от его коленей. Дверь распахнулась, и из машины выскочил молодой, долговязый паренек в ярком спортивном костюме. Его лицо, освещенное фарами, выражало не злость, а неподдельное, почти детское удивление. –Дядя, вы чего? – почти закричал он, его голос был громким и звонким, режущим ночную тишину. – Так же и убиться можно! Вы бездомный? Давайте я вам денег дам? Фамусов молчал, не в силах вымолвить ни слова. Он просто стоял и смотрел на этого парня, на его простодушное, озабоченное лицо. – Ай, ладно… – парень вздохнул, оглядев его помятый костюм, отсутствующий взгляд. – Выглядите вы, мягко говоря, не очень. Как будто по вам каток проехал. Давайте так — переночуйте у меня. А утром разберемся, куда вас подбросить. Идет? Фамусов, сломленный, униженный и абсолютно пустой, просто кивнул. Это был не жест согласия, а скорее автоматическое движение существа, у которого не осталось сил даже на отказ. Он позволил незнакомцу взять себя под локоть и повести к машине, как ведут слепого или очень пьяного. *** На кухне у озера, в наступающих сумерках, которые словно вливались в маленькое окно темной, тягучей жидкостью, наконец была поставлена последняя точка в мрачном ритуале. Амнезиак был готов. Юра, стоя у плиты, последний раз помешал содержимое эмалированной кружки длинным, обломанным гвоздем, который он нашел на подоконнике. Жидкость внутри была зеленой, мутной, маслянистой, отливающей странным, фосфоресцирующим бледно-зеленым цветом, и пахла она не лекарством, а чем-то острым, химическим, с примесью горького миндаля — запахом искусственно сотворенного забвения. Он снял кружку с огня, и синее пламя с шипением погасло, оставив после себя лишь едкий шлейф керосина. Андрей, молчаливый и все еще бледный, подал ему два стерильных шприца, извлеченных из индивидуальных упаковок. Их хруст раздался в тишине кухни особенно громко. Юра набрал в каждый шприц точную дозу эликсира. Жидкость была теплой и вязкой. Они вошли в горницу, где в полной темноте, не включенной из-за погасшего света, их молчаливые пациенты. Николай Сергеевич, неподвижно сидел на табуретке, уставившись в стену. Колька, по-прежнему закутанный в плед, казался совсем маленьким на кровати. Никто из них не прореагировал на их появление. Действовали они быстро, слаженно, без лишних слов. Юра подошел к деду, Андрей — к мальчику. Легкий укол в шею, ближе к основанию черепа, почти нечувствительный. Плавное нажатие на поршень. И — эффект был мгновенным и пугающим. Тела старика и ребенка не просто обмякли. Они будто выключились, как марионетки с обрезанными нитями. Дед медленно, почти церемонно, сполз с табуретки на пол, издав тихий, безразличный вздох. Мальчик беззвучно рухнул на бок, его конечности приняли неестественное, кукольное положение. Дыхание их стало ровным, глубоким и безмятежным — тем сном, в котором нет ни сновидений, ни памяти, ни боли. Охотники несколько секунд постояли в полной тишине, прислушиваясь. Лишь ровное дыхание двух спящих тел нарушало гнетущую тишину. Затем, не сговариваясь, они принялись за работу. Следы их присутствия нужно было стереть. Юра тщательно вымыл и высушил кружку, убрал упаковку орешков. Андрей собрал все обертки, пустые ампулы, колпачки от шприцев — все это полетело в пакет. Они протерли тряпкой поверхности, к которым прикасались, проверили пол на предмет случайно оброненных мелочей. Они действовали как призраки, не оставляющие после себя ни пылинки. Через несколько минут они были готовы. Вышли из домика, плотно прикрыв за собой скрипучую дверь. Сели в свою верную, «Ниву». Двигатель завелся с первого раза, его рычащий звук показался огромный облегчением. Машина тронулась, медленно развернулась на узкой поляне и покатила по ухабистой дороге прочь от озера, оставляя за собой лишь облачко пыли. Они уехали, оставив покосившийся домик с его спящими обитателями наедине с наступающей ночью. Ночь была темной, безлунной и невероятно тихой. Только черная вода озера Хыжи изредка шелестела, набегая на берег, да ветер шептал что-то в кронах старых берез. А в доме, в полной темноте, спали два человека, в чьих головах теперь зияла тихая, стерильная пустота. Но за пределами дома, в гнетущей темноте леса и в черной глади воды, таилось что-то, для кого память была вечным проклятием, а забвение — несбыточной мечтой. И эта ночь была еще далека от своего конца. Они вернулись к озеру. Достали из багажника свои ружья-арбалеты, разложили снаряжение на капоте. –Ладно, план простой, как три копейки, – сказал Юра, проверяя натяжение троса на гарпуне. – Ты раздеваешься до труселей, идешь купаться, прикидываешься чудиком, который ночью решил поплавать. Я на берегу, со взведенным гарпуном. Как только эта тварь появится и клюнет на наживку — бабах ей между глаз. Андрей, стоя по колено в ледяной воде, чувствовал, как холод проникает глубже кожи, впивается в мышцы и добирается до самых костей. Он снял все, кроме длинных, темных боксеров, которые тут же облепили его тело мокрыми тенями. На его груди, холодный и тяжелый, лежал тот самый злополучный крестик — единственный предмет на его теле, кроме нижнего белья. Он сделал последний глубокий вдох ночного воздуха, пахнущего хвоей и тайгой, и медленно, почти церемонно, зашел в озеро. Вода обожгла его кожу ледяным пламенем, тысячи невидимых игл впились в плоть, заставляя его содрогнуться и выпустить воздух шипящим потоком. Мурашки побежали по его спине и рукам, тело просило его вернуться на берег, но он продолжил движение, заставляя себя дышать ровно и глубоко. Юра, тем временем, занял позицию на берегу. Он не просто стоял — он растворился, слился с тенью огромного, поросшего мхом валуна, который, как гигантский страж, возвышался у кромки воды. В руках он держал свое ружье-арбалет, пальцы лежали на спусковом крючке, но сами руки были расслаблены, готовые в любой миг превратиться в стальные пружины. Он был статуей, частью пейзажа, его дыхание стало почти бесшумным. Шли минуты. Они тянулись мучительно долго, каждая — как отдельная вечность. Вода, казалось, холодела еще сильнее, высасывая из Андрея последние капли тепла. Он медленно поворачивался, всматриваясь в неподвижную, черную гладь озера, в которой не было ни единой живой души. Даже луна, этот ночной страж, спрятала свое лицо за плотной пеленой туч, и ее холодный диск не виднелся в этой черной, бездонной пустоте. Ничего не происходило. Ни всплеска, ни шевеления в камышах. Только тишина, холод и ожидание, сжимающее сердце ледяными тисками. Андрей устал. Ноги затекли от холода и неподвижности, мышцы ныли. Он не выдержал и присел в воде, облокотившись на руку. Ледяная влага дошла почти до подбородка, заставляя его снова содрогнуться. На берегу Юра, изможденный долгим днем, полным напряжения и приготовлений, начал клевать носом. Скучная, монотонная засада брала свое, тяжесть век становилась невыносимой. Его сознание поплыло, граница между реальностью и сном истончилась. И в этот миг, во сне или наяву, его палец, лежавший на спуске, рефлекторно, случайно, сжался. Раздался резкий, сухой хлопок, нарушивший мертвую тишину. Гарпун с металлическим свистом вылетел из арбалета и вонзился в черную воду всего в метре от Андрея, подняв в ночь небольшой, но яростный фонтан ледяных брызг. Оба вздрогнули, как от удара электрическим током. Адреналин ударил в голову, смывая усталость и сонливость. Они мгновенно протрезвели, глаза их расширились, пытаясь пронзить тьму. Крестик вновь принялся за свое. Нечто невидимое, молниеносное и обладающее чудовищной силой, возникло из ничего прямо за спиной Юры. Оно не издало ни звука, оно лишь почудилось в воздухе. Оно просто было. И этого было достаточно. Невидимая рука с легкостью, с какой ребенок швыряет тряпичную куклу, схватила Юру за шиворот и отшвырнула его в сторону. Он полетел по воздуху, беспомощный и не понимающий, что происходит, и с глухим стуком ударился о землю в нескольких метрах от берега. Андрей, увидев это, инстинктивно бросился на помощь, забыв о холоде, об опасности, обо всем на свете. Но невидимка, словно обладая шестым чувством, угадал его намерение. Прежде чем Андрей успел сделать и пары шагов, то же невидимое существо подняло с земли ружье Юры, выпавшее из его ослабевших рук. И затем, с немыслимой, слепой яростью, принялось избивать лежащего Юру прикладом оружия. Удары были тяжелыми, точными, безжалостными. Андрей в ужасе застыл, а потом начал отчаянно толкать воздух вокруг себя, пытаясь нащупать, ударить, оттолкнуть невидимого противника. Но его руки проходили сквозь пустоту, не встречая никакого сопротивления. Он бил по тому, чего не было, и от этого бессилие становилось еще страшнее. Из разбитого носа Юры хлынула кровь. Алая, горячая струя брызнула в пустоту — и случилось невероятное. Кровь не упала на землю, а растеклась по невидимой поверхности, обрисовывая в воздухе жуткий, зыбкий, мерцающий контур. Проступил силуэт головы, плеч — человекоподобный, но лишенный всяких деталей, словно вылепленный из дрожащего кровавого тумана. Это было, пожалуй, хуже, чем полная невидимость. Юра, собрав волю в кулак, толкнул его в грудь, и невидимка, застигнутый врасплох, грохнулся на землю. Юра выхватил свое ружье и начал бить его, но удары, казалось, не причиняли вреда, уходя в пустоту. Существо, придя в ярость, поднялось и ногой, с нечеловеческой силой, отшвырнуло Юру еще на несколько метров в кусты. Андрей вдруг понял. Оно реагирует на угрозу ему, Андрею! Оно его защищает! Он набрал воздух в легкие и побежал в сторону темного леса, крича: «Эй, сюда, я здесь, беги за мной», надеясь отвлечь тварь от друга. Невидимка, уже почти добивший Юру, резко замер. Его окровавленный, проступающий контур развернулся в сторону убегающего Андрея. Он бросил избитого Юру и механически, словно запрограммированный робот, рванулся в погоню. Юра, едва живой, с разбитым лицом и сломанным ребром, пытался подняться, как из черной воды озера с тихим, зловещим всплеском поднялась другая фигура. Это был тот самый «водяной» — распухший, облепленный тиной и водорослями, с длинными, бледными, как у утопленника, руками. Он беззвучно набросился на Юру и начал затаскивать его в воду. Юра, ослабевший, отчаянно барахтался, но тварь была сильнее. Ледяная вода хлынула ему в рот и легкие. Андрей, не оглядываясь, добежал до знакомого домика и в панике влетел в сарай, захлопнув за собой дверь на щеколду. Он прислонился к грубой деревянной стене, пытаясь перевести дух, сердце колотилось, готовое выпрыгнуть из груди. Снаружи послышались тяжелые, быстрые, мерные шаги. Невидимка был уже здесь. Дверь сарая задрожала от мощного удара. Доски затрещали. Еще удар — и в них появилась глубокая трещина. Андрей в ужасе сжал в руке медный крестик. Инстинктивно, отчаявшись, не помня себя от страха, он сорвал его с шеи и швырнул в темный угол сарая. Удары прекратились. На секунду воцарилась гробовая тишина. Андрей испуганно прислушался, не веря своему счастью. И тогда дверь снова задрожала — но теперь с удвоенной, яростной, абсолютно нечеловеческой силой. Невидимка не успокоился. Теперь он ломал дверь с явным намерением не просто поймать, а разорвать его в клочья. Дерево начало дробиться под градом сокрушительных ударов, щепки разлетались во все стороны. Юра под водой уже почти терял сознание. Темнота сгущалась перед глазами. Его пальцы, цепляясь за жизнь, наткнулись на что-то в нагрудном кармане куртки — пустой шприц от амнезиака. Последний проблеск ясности, последняя искра воли пронеслась в его затуманившемся мозгу. Собрав остатки сил, он выдернул шприц и изо всех сил, с отчаянием волка, застрявшего в капкане, стал колотить им по слизистой, студенистой голове водяного. Тварь взвыла (под водой это звучало как глухой, пузырящийся, похожий на стон звук) и отпустила его. Юра вынырнул, отчаянно, судорожно хватая ртом воздух. Водяной, шипя и пуская пузыри, попытался снова наброситься. Юра, действуя на чистом адреналине и ненависти, сжал его голову ногами и начал методично, с дикой злобой, всаживать иглу шприца ему в лицо, в глаза, в шею. Из ран хлынула густая, синеватая, вонючая кровь, окрашивая воду вокруг в ядовитый цвет. Вскоре водяной затих и медленно, тяжело пошел ко дну. Юра, еле живой, истекающий кровью, выбрался на берег и рухнул без сил. Андрей, услышав, как дверь сарая вот-вот рухнет, вывалился через маленькое заднее окошко и, не разбирая дороги, побежал обратно к озеру. Он увидел на берегу еле живого, окровавленного Юру. – Юр, в машину, живо! – закричал он, подбегая к нему и пытаясь поднять его. – Вставай, надо валить! Срочно. Невидимка, проломив-таки дверь сарая и не найдя Андрея внутри, уже выбегал на улицу. Парни кое-как, придерживая друг друга, доползли до «Нивы». Андрей ввалился на водительское место, Юра — на пассажирское, скуля от боли. Ключ трясущимися руками, наконец, повернулся, двигатель захрипел, чихнул и завелся. Андрей включил передачу и резко поддал газ. «Нива» рванула с места и ударила бампером в невидимку, уже почти настигшего их. Тот отлетел, но тут же поднялся, и с новой, слепой яростью начал молотить кулаками по капоту и лобовому стеклу, которые тут же пошли паутиной трещин, осыпая все вокруг стеклянным дождем. – Мудень не подыхает!– проревел Юра, с трудом отстегивая бардачок сквозь боль. Он достал оттуда свой массивный пистолет с серебряными пулями. – Жми на газ! Он прицелился в побелевшее от трещин лобовое стекло, проломил его своей ногой и начал стрелять в невидимку почти в упор. Первые пули, казалось, лишь раздражали существо, оставляя на его теле дымящиеся, но быстро затягивающиеся ранки. Но последние выстрелы, сделанные уже почти наугад, попали куда надо. Существо замерло, затрепетало всем своим контуром и рухнуло под капот, а затем под колеса. Андрей, недолго думая, дал задний ход, проехался по телу, раздавив его с противным хрустом, и, развернув дымящуюся, помятую машину, помчался прочь из лесу, в сторону уходящей в темноту трассы. В салоне повисла торжественная тишина. Оба молчали, переводя дух, только тяжелое, прерывистое дыхание Юра нарушало тишину. –Крестик… – хрипло, сквозь боль, спросил Юра, первым нарушив молчание. – Где крестик-то, Андрюх? Андрей, не отрывая глаз от дороги, нелепо кивнул в сторону заднего сиденья. –В сарае остался. Выбросил. Когда он на меня… оно… пошло. Юра выругался сквозь зубы длинной, виртуозной матерной тирадой, но ничего больше не сказал. Поездка обещала быть долгой. И очень, очень сложной, но от того не менее приятной. А впереди была только темная, бесконечная дорога, в самой наилучшей компании.