Others

      — Скучно.       — Неужели?       Тяжёлое тело падает на изрезанный кожаный диван. Пистолет выпадает из рук и с глухим стуком отлетает в сторону. Нагито улыбается до боли в щеках, держа в руках отсеченную голову. Чью? Кто его знает.       — Убери это, — приказной тон и Нагито отбрасывает ненужный мусор в тлеющий камин.       — Разве это не замечательно? — Комаэда поднимает лежащие рядом дрова, с досадой отмечая, что все они насквозь промокли и сгнили, — такое огромное отчаяние обязательно дарует нам сильнейшую надежду, какой ещё свет не видывал.       Изуру ничего не отвечает. Яркими глазами украдкой следит, считая собственный пульс.       — Тебя, как Абсолютную Надежду, это не радует? — Нагито подтягивает обезглавленное тело мужчины, заглядывая тому внутрь вспоротого живота.       — Меня не интересует ни надежда, ни отчаяние, ни твои жалкие бредни и попытки философствовать.       — Как печально.       Комаэда разламывает остатки рёбер и осколки сыпятся в разорванные ножом лёгкие.       — Бесталантному мусору, вроде меня и этого человека рядом никогда не понять ход твоих мыслей.       — Он мертв.       — Конечно. Ведь это ты его убил.       Свисающие пальцы с края дивана дрогают и Изуру наконец переводит взгляд на Слугу.       — Совершить такое чудовищное преступление… во имя отчаяния? Немыслимая глупость, — Нагито выдергивает неподдающуюся селезенку и вертит в руках, рассматривая как самый настоящий бриллиант, — этот мужчина был так напуган, когда ты направил на него свою пушку. В нем не было ни капли надежды.       Звук рвущейся плоти эхом раздается по пустой комнате.       — Он просто не заслуживает права на жизнь.       Изуру коротко усмехается.       — Ты думаешь, что можешь решать, кто достоин жизни?       — Вовсе нет, — Нагито шатко поднимается, держась за левую руку, — я это знаю.       Полосатая варежка соскальзывает с ладони, обнажая редкие красные ногти и трупные пятна. Нагито смеётся, подходя ближе и бесцеременно укладывается поверх Камукуры, подпирая голову здоровой рукой.       — Расскажи мне, что ты чувствовал, когда спускал курок.       Запах гнили мешается с аэрозольной краской, порохом и железом, он жжёт глаза и расползается под кожей, впитывается в одежду и волосы. Тело Комаэды холодное и мокрое от крови. Седые пряди спутались и липнут к лицу — заурядному, как и глаза, в которых плескается бездна полнейшего безумия. Такая же, как у неё.       — Мандраж.       — Ты нервничал? Это на тебя не похоже.       — Я предвкушал.       Нагито медлит пару секунд, после разрываясь хохотом и утыкаясь носом в чужую грудь.       — Тебе понравилось? Понравилось то, что именно ты, Абсолютная Надежда, убил невинного человека? — Комаэда задыхается, — как ты, символ процветающего будущего, лишил его этого самого будущего?       Изуру неровно дышит, отводя взгляд, а внутри ощущает, как всё горит от правоты слов Слуги.       — А ведь у него, судя по фотографиям на стенах, была дочка, совсем маленькая. Возможно, она была его последней надеждой… — Нагито елозит и заправляет волосы за ухо, — ну же, взгляни на меня.       Он обхватывает руками лицо Изуру, с силой разворачивая к себе, вынуждая заглянуть в самую глубь гнилой души. Гнилой? Комаэда так не считает. Комаэду бьёт крупная дрожь не то от возбуждения, не то от трех бессонных суток. Комаэда больше не слышит собственных слов: просто позволяет потоку мыслей литься, литься, литься рекой, пока Изуру хмурит свои чудесные брови и продолжает хранить молчание. Комаэда сгорает от боли в солнечном сплетении и тремора: он хочет знать, хочет поглотить, стать единым целым.       — Твоё отчаяние… — Нагито хрипло шепчет почти в самые губы, — станет отправной точкой моей надежды.       Мир вокруг перестаёт существовать, когда Изуру опрокидывает Нагито и, нависая сверху, сдавливает его горло. Хочется до хруста кадыка, до багровеющих синяков, до сломанных позвонков и лопнувшей сонной артерии — хочется тишины. Хочется чего-то нового. Стало слишком скучно.       Комаэда дёргает ногами лишь вида ради, со всей нежностью обхватывая пальцами запястья Камукуры, закатывая глаза от нехватки кислорода. Совершенно предсказуемо.       — Почему ты никогда не вырываешься? — неожиданно злобно для самого себя, — почему ты всегда этим наслаждаешься?       Комаэда кусает нижнюю губу до крови и фокусирует взгляд на Изуру. Изуру знает эти глаза — пропитанные отчаянием и мнимой неизведанностью, когда на деле все происходит ровно так, как и должно. Когда «неизведанное» — прикрытие того, что ты ищешь то, чего не существует. Когда пытаешься достичь того, чего не никогда и не было. Когда пытаешься добиться той реакции, которую, как знаешь, не получишь.       Руки Камукуры слабеют и он застывает в полном оцепенении. Что это? Что это за чувство? От чего так саднит в горле и сводит от досады челюсть? Быть может…       — Вижу… ты пришёл… к какому-то интересному выводу, — Комаэда держится за горло и глухо кашляет, — не поделишься?       Изуру впервые позволяет себе улыбнуться. Кажется, он наконец-то понял, что она имела ввиду.       Камукура берет в свою ладонь аккуратную женскую. Танатоморфоз ее изуродовал. Лёгким нажатием с указательного пальца отпадает ноготь прямо на бледное лицо снизу. Мерзопакостный смрад ударяет в ноздри и Изуру сжимает податливую конечность сильнее.       — Ты совсем как Эношима.       Изуру закатывает рукав кофты Нагито, открывая взору кривой срез и неумелые стежки, соединящие две части тела. Пульса нет. Она мертва.       — Какая мерзость.       Сильным рывком он тянет Комаэду к себе, заставляя того подорваться на мгновение и от боли зашипеть. Не поддается.       — Тебя полностью поглотило отчаяние.       Треск медицинских нитей смешивается со звонким криком и Изуру по инерции падает на другую сторону дивана, сжимая до хруста гниющую плоть. Нагито хватается за кровоточащее предплечье, ртом шумно глотая затхлый воздух. На его щеках играет алый румянец и улыбка, полная экстаза. Женская рука выскальзывает из собственной — ошметки кожи остаются зажаты между пальцев.       — К сожалению, она разлагается. Мне не удалось спасти её, — Комаэда залезает ногтями под жировую прослойку и тянет, тянет, тянет, пока рана не открывается до фасции и кровь не начинает капать на потрепанные джинсы, — я лишь заразился от неё. Что за мерзость. Мерзость.       Изуру смотрит в потолок не в силах разжать кулак.       Завтра все повторится вновь. Сегодняшний день не отличается от вчерашнего. Как же скучно. Как же… безнадёжно.