Шахджахан 2

Глава IХ

СТЕПЬ

— Император помер! — влетел в атаманскую хату молодой казак. — Как помер? — подскочил Тарад, опрокидывая стол. Унганд не раз и не два плакался ему о неубиваемости дражайшего отпрыска. Яды его не взяли, мечи не взяли, стрелы не взяли, стихии не взяли, а тут этот вредный недоимператор взял и сам помер?! — Да так, — едва не плача, отвечал молодой казак. — Лежит вона там на крыше бездыханный! Не шевелится! В голову Тарада начали закрадываться нехорошие подозрения. Несмотря на них, атаман выбежал за порог и с прытью, которую сложно заподозрить в столь грузном теле, понёсся вслед за казаком к нужной хате. Та стояла на окраине станицы и принадлежала кузнецу — дюжему мужику с чёрным чубом и пудовыми кулаками. Шамак развалился прямо посреди крыши, раскинув руки в стороны и совершенно не шевелясь. Рядом с плетнём обнаружился Ньелль, тоже прибежавший на крики, но не решающийся зайти из-за опасения вызвать недовольство кузнеца. Тарад, которого Шамак доступно просветил о личности юноши, почтительно склонил голову и поприветствовал сосуд Всематери. Ньелль ответил робкой улыбкой и вежливыми кивком. Вместе они прошли ворота и приблизилась к хате. Им на встречу вышел кузнец. Он поприветствовал атамана и сурово зыркнул на сжавшегося Ньелля. Тут же император одним слитным движением сел, опустил на них взор и прошил кузнеца таким взглядом, что тот, суеверно бормоча заклятие от духов, отступил назад. Ему померещилось, что из того места, где под маской располагались глаза императора, через ткань засочилась тьма. Чеканя каждое слово, Шамак тихо и проникновенно произнёс: — Не смей пугать этого детёныша. Он под моей защитой. До этого дня кузнец считал себя смелым человеком, а его товарищи всегда хвалили его отвагу. Но от одного только голоса императора его прошил холодный пот. Разве этот голос мог принадлежать живому? Но, если император НЕживой, тогда что за тварь сейчас сидит на крыше его хаты? Шамак тем временем подпёр щёку кулаком и прищурился: — Запах страха просто омерзителен, — вопреки содержанию слов, тон, которым они были сказаны, сочился неподдельным удовольствием. Ньелль, хорошо знавший это жестокое настроение Шамака, уже собирался его чем-нибудь отвлечь, и даже открыл рот для этого, как его опередил Тарад. — Кончай трепаться, — рявкнул атаман, хмуро следя за задрожавшим кузнецом. Этот казак всегда бросался в бой первым и видеть его перепуганным до смерти было непривычно. А всё непривычное Тарада раздражало. Ньелль же, наоборот, не видел ничего необычного. Он имел сомнительное удовольствие наблюдать подобные картины уже несколько раз и, благодаря Люгсу знал, насколько извращённой может быть фантазия Шамака, когда дело доходит до запугиваний и пыток, и каждый раз с одинаковым пониманием относился к неспобности некоторых особей соблюдать простое правило: хочешь прожить долгую и спокойную жизнь — никогда не зли герда. Тем более Шамака, в отличии от, скажем, Кернса, не злить было гораздо проще. Не трогай его детёнышей, слуг и гостей, и на всё остальное он даже внимания не обратит. Ну, в крайнем случае, съязвит. Зато не тронет! Поэтому Ньелль со вселенский спокойствием проследил за грациозным прыжком с крыши, и за обворожительной клыкастой улыбкой Шамакам — глаза юноши легко могли видеть через тканевую маску, — и за тем, как хищно он посмотрел на кузнеца, и за тем, как кузнец, на глазах посерев, бросился бежать. Шамак проводил его долгим многообещающим взглядом, снял тряпку с лица и вперился в Тарада. Атаману тоже стало не по себе, но он сумел этого не показать. В глазах Шамака он разглядел свои самые страшные кошмары и наконец понял, что имела ввиду Фалгар, когда на Совете в красках живописала все ужасы, которые может натворить Шамак, если получит власть. Ежели у этого выродка даже взгляд нутро выворачивает, то что он может сотворить, когда начнёт действовать? «Проклятие «Зеркала души», — услышал Ньелль довольный голос герда в своей голове. С неожиданно пробудившимся талантом уличного торгаша, Шамак бодро продекламировал: — Покажет собеседнику все его худшие кошмары в твоих красивых глазах и создаст ощущение твоей полной осведомлённости обо всей подноготной визави. Незабываемое впечатление гарантировано! Особенно хорошо действует, когда у тебя от природы взгляд тяжёлый». «Ты и без взгляда очень впечатляющий», — искренне ответил юноша. «Спасибо», — кажется, этот нехитрый комплемент существенно улучшил «зверское» настроение герда, подняв его до отметки «просто звериное». — Так зачем разбудили? — голос Шамака сочился искренним и неподдельным довольством, что совсем не вязалось с обстановкой и обстоятельствами вокруг них. Вспомнив о криках, которые его сюда привели, Ньелль повернулся к воротам, но приведшего атамана казака уже и след простыл. Тарад тоже вспомнил о причине своего прихода. Раздражение вспыхнуло с новой силой: — Переполошил всю станицу, а теперь ещё и спрашиваешь?! — Тут только вы, — справедливо заметил Шамак. Что ж. Он был прав. Если у них и были зрители, они давно разбежались, до смерти напуганные Шамаком. Тарада, впрочем, его слова не успокоили: — Ты почему лежал, как трупак?! — Кажется, я забыл дышать во сне, — покаянно опустил голову Шамак, ничуть не раскаиваясь. — Как ты собираешься победить в войне, если даже своих людей пугаешь?! — В войне главное не победить, в войне главное не участвовать, а мы уже завязли по самый загривок, — туманно буркнул император, но Тарад его не услышал. А, может, услышал, но не понял. — Только приехал, а уже столько неприятностей создал! — Чисто для справки, если ты не знал, далеко не все катастрофы в мире происходят с моей подачи. Не желая и дальше слушать упрёки дядьки, он решил действовать. Стоило Тараду снова раскрыть рот, как Шамак сорвался с места, ловко обогнул неповоротливого атамана, подхватил Ньелля, добежал до атаманской и хаты и, свистнув оттуда целый каравай и порядочный шмат сала, вскочил на Боргха и унёсся в степь. Ньелль, успевший разве что моргнуть, с удивление поводил головой, осматриваясь. Перед ними бесконечным океаном ковыля разливалась степь. Стелилась по полям рассветная дымка, через которую глядело тусклое золото дикой пшеницы. Утопающий по грудь в траве Боргх тихо пофыркивал от щекотавших брюхо колосков. По случаю приезда в станицу на его груди красовались кованые серебряные мартингалы, украшенные столь любимыми Шамаком рубинами и чёрными бриллиантами. Боргху они не нравились, но ради престижа хозяина он готов был немного потерпеть. Тем более здешнее общество, постоянно тыкавшее в него пальцем в благоговейном восторге, и отсутствие мертвецов в округе ему нравились ещё меньше. Конь свил голову змеем и перешёл с галопа на неспешный бег. О, что такое степь? Разнотравье? Запах нагретого солнцем ковыля? Бескрайний простор, на котором есть только ты и свобода? Нет, степь это нечто большее. Это всё и ничего. Тот, кто ни разу не рассекал её полувысушенные зноем просторы на коне, тот, чьи ноги не били степные травы, тот, чьё лицо никогда не обжигал степной ветер и не целовало степное солнце, никогда не сможет ощутить тот же восторг, который ощутил Ньелль, сидя верхом на скачущем Боргхе, цепляясь за край потника между ног и опираясь на широкую грудь Шамака, чтобы не свалиться. О, какое блаженство, какое неподдельное, ни с чем ни сравнимое удовольствие приносили ему хлещущий в лицо сухой ветер и обжигающе-горячее солнце! Какое наслаждение доставляла ему эта скачка! Свобода. Вот чем была степь для гердов. Леса давали им приют, а степь, степь давала им свободу. Теперь он понимал Ранэра, предпочитавшего всё время проводить в степи, понимал Шамака, часто выезжавшего в степь просто так, потому что хотелось. Ньелль наконец понял, что ему хотелось свободы. Высокие неприступные стены замка Норд душили его, сковывали. Шамак не имел лёгких, но всё равно задыхался под роскошными фресками между мраморных и малахитовых колонн. Степь была для него отдушиной. В степи за ним было не угнаться.