Половина Гнева

«***»

Леса Апогона были не из тех, что шелестели листьями. Они стояли молчаливыми, колючими стражами, уходящими в тёмное небо, и лишь редкий скрип сосны нарушал давящую тишину. Сквозь эту тишину, словно призрак, двигалась всадница. Вороной конь ступал почти бесшумно по мягкой хвойной подстилке, но каждый удар копыта о камень отдавался в немом лесу гулким эхом. Звали всадницу Гьялбоу, и её красота была подобна отточенному лезвию: острые скулы, твёрдый подбородок, пухлые губки. Из-под капюшона плаща цвета запёкшейся крови на мир смотрели хищные серые глаза. Взгляд её безостановочно метался меж стволов, выискивая движение в сумраке в поисках возможной угрозы. Она глянула вниз, на седло, где покоился двуручный меч в простых ножнах. Она не доверяла этой тишине. И, кажется, правильно делала. Внезапно слева, в гуще чащобы, хрустнула ветка. Резко, громко. И следом — топот убегающих ног, стремительный и панический. Гьялбоу дёрнула поводья, заставив коня замереть на месте. Всё её существо напряглось, слух обострился до предела. Она вглядывалась в синеватую мглу меж деревьями, пытаясь разглядеть источник звука. Но там была лишь тьма. Ничего. Только ощущение чужого присутствия, быстро удаляющегося, и пробирающийся по спине холодок. Что бы это ни было, оно было быстрым. Она не стала ждать повторного визита, вонзила пятки в бока коня и двинулась прочь, ускорив шаг. Вскоре лес начал редеть, уступая место убогому предместью деревни, что звалась Солнечная Роща. Название словно было насмешкой над этими землями, явно далекими от такого названия. Покосившиеся избы с прогнившими соломенными крышами тонули в грязи. Крестьяне в рваных, заплатанных в клочьях одеждах, с пустыми глазами подняли на неё взгляды. В их взгляде не было любопытства — лишь апатия и глубокая усталость. А потом она увидела детей. Трое. Два мальчика и девочка. Стояли у края тропы, босые, по колено в чёрной жиже. Совершенно голые. Их ноги сливались с грязью, и лишь бледные, слишком большие впалые глаза следили за ней, не мигая. Гьялбоу проехала мимо, чувствуя их взгляд на своей спине. Его нарушил резкий, визгливый голос. — Чего глазеете?! А ну марш домой, быстро! Из дверей самой убогой хижины выскочила худая женщина с измождённым лицом. — А не то огрею вас прутиком, ой как огрею! Дети не ждали повторения угрозы. Они мгновенно развернулись и юркнули в тёмный проём двери, скрывшись из виду. Женщина одним последним, колким взглядом окинула всадницу и скрылась вслед за ними. Тишина, ещё более гнетущая, чем в лесу, снова поглотила Солнечную Рощу. Гьялбоу двинулась дальше, в самое сердце деревни. Она дошла до корчмы. Дверь в неё скрипнула, пропуская её внутрь, и захлопнулась, будто сама собой. Она тут же почувствовала густой кислый дымный запах, который охватил всю корчму. Под низкими, закопчёнными балками тускло светило всего пара лучин, медленно горящий у стен. Местные завсегдатаи сидели за грубыми столами словно вросшие. Их взгляды, маслянистые и тяжёлые, разом уставились на вошедшую. Один с нервной жадностью, другой — с тупым возбуждением, третий — просто как на незнакомый объект, мешающий привычному унынию. Гьялбоу проигнорировала их. Она сделала несколько шагов по липкому от грязи полу, остановившись у стойки, за которой мужчина с обвисшим, усталым лицом что-то мешал в дымящемся котле. Она терпеливо ждала его. Сзади послышались голоса завсегдатаев. Гьялбоу старалась не обращать на них внимания. — Гляди-ка, какая цыпа, — просипел сзади хриплый голос. — Давненько у нас чужеземок не было. — С чего взял, что чужеземка? — отозвался второй, лениво и гнусаво. — Видно по ней. Красавица, попка аль ягодка, а ездить одна не боится. Хозяин корчмы, не оборачиваясь, шлёпнул деревянной ложкой по краю котла и, наконец, повернулся к ней. Его глаза были маленькими, заплывшими, они скользнули по её лицу, плащу, оружию. — Чего надобно? — спросил корчмарь. От него пахло тем же, что варилось в котле. — Ищу мужчину, — тихо сказала Гьялбоу. Хозяин криво усмехнулся, обнажив почерневшие зубы. — Ну, иди погляди назад да выбирай, хе-хе. Она не дрогнула, не изменилась в лице. Её взгляд был пристальным и тяжёлым. — Мне нужен конкретный. Его зовут Йорум. Усмешка мгновенно сползла с лица корчмаря, сменившись настороженным интересом. — На кой тебе этот профессор чудной? — Говорят, он помогает добираться до столицы этих земель. Хозяин прищурился, его заплывшие глаза сузились до щелочек. — Странно ты говоришь, — медленно произнёс он. — Откуда ты? — Название этого места тебе ничего не даст, — её голос был плоским, как клинок. Хозяин наклонился через стойку, опёршись руками о заляпанное дерево. Он кашлянув, и до Гьялбоу дошёл запах варёного лука. — Значит, не местная. Так вот, что я тебе тогда скажу, раз ты не местная… не в нужное время ты прибыла сюда из своей далёкой земли, – он взял паузу, оглядев завсегдатаев за столами. — Потому как война идёт, если ты не знаешь, вот уже пять лет как идёт. А по пятам солдат, по деревням и городам, крадётся сама Смерть. — Я знаю, что здешние земли охватил Мор, — парировала Гьялбоу. — Поэтому мне и нужен Йорум. Я знаю, что он картограф, и за деньгу помогает безопасно добраться до любого места. Хозяин медленно кивал, на его губах появилась скользкая, понимающая ухмылка. — Много ты знаешь, в самом деле. В этот момент сзади к ней приблизился один из завсегдатаев. Пахнущий потом и хмелем, он резко, с глухим шлепком, шлёпнул её по задней части бедра. Удар был грубым, унизительным. Гьялбоу не дёрнулась. Не отпрянула. Она даже не повернула головы. Она приняла этот удар безмолвно. Казалось, она даже не почувствовала его. — Ну че ты, хозяин-барин, в самом деле!.. — прохрипел тот же мужчина, ободрённый её молчанием. — Помоги-ка этой барышне найти Йорума. Ну, конечно не за бесплатно! Гьялбоу коротко и беззвучно усмехнулась. — Ну конечно… Её реакция, вернее её отсутствие, стало сигналом для второго. Он подошёл с другой стороны, уже смелее. Его жирная лапа снова шлёпнула её, а затем на мгновение задержалась, сжав плоть, оценивая и ощупывая. — Только мы деньгами не принимаем, — задышал он ей в самое ухо, обдавая запахом гнилых зубов. — Они нам не помогут. А вот попка твоя нам поможет, красавица! И вот тут что-то изменилось. Тело Гьялбоу не дрогнуло, но внутри словно что-то щёлкнуло. Её кулаки под плащом сжались так, что костяшки побелели. Взгляд, прежде рассеянно устремлённый в стену, резко сфокусировался на трещине в столешнице, став острым и смертоносным, как остриё её клинка. Она сдерживалась изо всех сил, и это сдерживание было страшнее любой ярости. Хозяин корчмы, наблюдавший за этим, вдруг резко двинулся. Он не кричал. Он с размаху, с мокрым хлопком, ударил ладонью по затылку второго завсегдатая. — Цыц, скотина! — рявкнул он, и в его голосе была не защита гостьи, а животная злоба и страх. — Отвали! — Идиот! — прошипел хозяин, его лицо исказилось от злобы. — Иди трахай свою страхолюдину, а эту не трогай. Второй завсегдатай, потирая затылок, злобно ухмыльнулся. — Спятил, что ли?! Небось сам с ней позабавишься, а нам не дашь?! — Сначала двадцать орлов мне верни за похлёбки и горилку, — холодно отрезал хозяин, тыча пальцем в грудь мужика, — а потом что-то мне говори. Он перевёл взгляд на остальных, сидевших в стороне. — Заберите его! Трое других завсегдатаев, до этого пассивно наблюдавших, нехотя поднялись и, с видимой неохотой, оттащили своего буйного товарища от стойки. Первый, кто начал всё это, тоже отошёл, почуяв, что игра зашла слишком далеко. Вся компания, теперь впятером, уселась за самый дальний стол и принялась перешёптываться, бросая на стойку колкие, исподлобья взгляды. Гьялбоу медленно повернулась. Её взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по сборищу. Она видела таких — стая шакалов, трусливая, пока не почует реальной слабины. — Спасибо… — произнесла она голосом, в котором не было ни капли благодарности. Внезапно жилистая рука хозяина стремительно метнулась вперёд и с силой вцепилась ей в запястье. Он дёрнул её к себе, через стойку, так что её лицо оказалось в сантиметрах от его одутловатого, пропахшего потом и пивом лица. — Окажи всей деревни милость, — прохрипел он шёпотом, в котором шипела неподдельная ненависть. — Иди к Йоруму. Его хижина у речки, с краю деревни. Получай свою карту и проваливай отсюда. Чтоб ноги твоей здесь больше не было. Он сжал её руку ещё сильнее, его ногти впились в кожу. — Не то сам оттрахаю до смерти, если ещё раз сунешься сюда. Он резко отпустил её руку, будто обжёгшись. На запястье остались красные отметины от его пальцев. Гьялбоу не отпрянула. Лишь лёгкая тень удивления мелькнула в её глазах и тут же погасла, растворённая привычным ледяным спокойствием. Она не сказала больше ни слова. Развернулась и вышла из корчмы, не оборачиваясь. Из темноты зала на её спину давили пять пар глаз. Гьялбоу привязала своего вороного коня к покосившейся коновязи убогой хижины на самом краю деревни, у речки. Воздух здесь был спёртым и влажным, пахло тиной, гниющим деревом и чем-то ещё — сладковатым и неприятным. Земля под ногами была живой и липкой, нога проваливалась в чёрную жижу по щиколотку. Сделав шаг к крыльцу, она споткнулась о скрытый под грязью корень, но её тело, привыкшее к долгим переходам и внезапным опасностям, качнулось и нашло равновесие без лишней суеты. Несколько шагов по скрипучим, подгнившим ступеням — и она перед дверью. Простая дощатая дверь, потрескавшаяся от времени. Она постучала костяшками пальцев. Сначала дважды. В ответ — лишь завывание ветра с реки и кваканье лягушек. Она постучала снова, настойчивее. — Профессор Йорум? Вы дома? Тишина. И затем — отчётливый, металлический щелчок из-за двери. Она ни с чем не могла спутать этот щелчок. Гьялбоу мгновенно отпрыгнула от порога, как ошпаренная, руки взметнулись вверх. — Тише-тише… — её голос прозвучал резко, но без паники. — Я знаю пароль… «Тёплый сыр»… Она сделала крошечную паузу, давая словам просочиться сквозь щели в дверях. — Мне нужно от вас «тёплого сыра»… Последовала тишина. Затем задвижка с скрежетом отодвинулась, и дверь распахнулась. На пороге стоял немолодой, исхудалый мужчина. Его лицо было изрезано морщинами, а из-под потрёпанной тканевой шапочки выбивались пряди седых волос. Он был облачён в когда-то дорогое, а теперь полностью истёртое профессорское одеяние, запачканное чернилами и чем-то ещё. Но не это приковало взгляд Гьялбоу. Главным был арбалет в его руках. Тяжёлый, с натянутой тетивой и болтом, нацеленным прямо в её грудь. Руки старика не дрожали. Он вгляделся в неё, его уставшие глаза за стеклянными линзами очков пробежались по её лицу, плащу, поднятым рукам. И затем напряжение спало. Он опустил арбалет, ствол теперь смотрел в грязный пол. — Сразу бы сказала пароль, девица, — пробурчал он, и в его голосе слышалось скорее раздражение, чем испуг. — Заходи. Нечего на пороге торчать. Он отступил вглубь хижины, растворяясь в темноте, из которой пахло старой бумагой, пылью и странными травами. ᚷᛚᚠᚠᚻᚢᚳᛈᚻᚳᚹ  Внутри хижина Йорума была другим миром. Воздух здесь был сухим и пропахшим дымом ладана, старой бумагой и сушёными травами, развешанными пучками под потолком. В отличие от сырых, покосившихся изб деревни, здесь царил особый, пусть и бедный, порядок. Книги и свитки аккуратно стояли на полках, самодельные чернильницы были расставлены с педантичной точностью. Гьялбоу сидела за грубым столом, доедая простую овощную похлёбку. Йорум устроился напротив, положив на стол между ними свёрток из плотной, вощёной кожи. — Откуда ты, девица? — спросил он, пристально разглядывая её поверх очков. — Вороны прислали мне весточку, что придёт гостья издалека, но на этом всё. — Название этого места ничего вам не даст, — ответила она, отодвигая миску. — Да ну? Мне? — старик фыркнул, а затем залился коротким, сухим хохотом, больше похожим на покашливание. — Ну, раз мне оно, по-твоему, неизвестно, то значит никто другой в этих землях его не знает, – он сделал паузу, давя на неё своим пронзительным, умным взглядом.— А звать как? — Имя такое, что людям проще называть меня «девка», «барышня», или просто «шлюха». Старик снова засмеялся, на этот раз искренне, его морщинистое лицо распалось на тысячу новых складок. Гьялбоу в ответ лишь криво усмехнулась, в её глазах мелькнула тень давней усталости. — Меня зовут Гьялбоу. — Как-как?.. — Йорум наклонился, подставив к ней ухо и приложив к нему ладонь чашей. — Ещё раз. — Гьялбоу. Йорум выпрямился, задумчиво кивая. — Гьялбоу… Да уж, такое имя здесь не встретишь, – Йорум откашлялся, его выражение лица снова стало серьёзным, деловым.— При прочих равных, я бы тебя не пустил за порог моего дома, но люди, которым я доверяю, доверяют и тебе. Что же тебе нужно? — Ваша новая карта. Мне нужно знать, какие местные земли лучше избегать, чтобы добраться до Вар Тынне. — У меня есть такая, совсем недавно завершил работу над ней, — он протянул ей кожанный свёрток. — Вар Тынне — прекрасный некогда город… Гьялбоу развернула карту. На плотном пергаменте тонкими, точными линиями были выведены все земли Южного Апогона, испещрённые пометками, значками и странными символами на полях. — Некогда? — переспросила она, не отрывая глаз от карты. — Мор никого не щадит, Гьялбоу. Особенно такой, как здесь. Он тяжело вздохнул, снял очки и принялся протирать их краем одеяния. — Такого ты никогда не видела, поверь. Ты ведь сюда из севера Апогона добралась? — Да. — Ну так наверняка ты видела чумных людей тамошних — больные, да и всего, никому в целом не мешают… — он махнул рукой. — Здесь всё по-другому. Мор здесь другой. — В Вар Тынне дела не лучше? — Всё так же, как и везде в этих землях. Всякие земли, каких касается этот Мор, обращают в огонь Рыцари Красного Пламени. — Йорум с отвращением скривился. — Жестокие это люди, гнева Троих не боятся, верны они лишь нашему графу. — Как его зовут? — Реон дан Джуби, — прошептал старик, оглядываясь на дверь, будто само имя могло привлечь беду. — Страшный садист и извращенец. Говорят, он тайно женат на своих троих дочерях, а от оного брака родились не дети, а монстры, сидящие в подвалах его замка. Гьялбоу на мгновение замерла, ложка застыла на полпути ко рту. Она переваривала не похлёбку, а слова старика. Затем она медленно доела, отодвинула миску и подняла на него взгляд. — Вижу по глазам твоим, что не веришь ты в эти истории, — снова залился своим сухим, хриплым хохотом Йорум. — Оно, может, и неправда. Но я их говорю тебе, потому что всегда нужно готовиться к худшему. В этих землях худшее обычно и происходит. Поверь мне, я ведь всё таки здесь давно живу. Гьялбоу проигнорировала его смех. Её мысли явно были где-то далеко. — А Эсме дан Джуби — его дочь? Йорум кивнул, его смех мгновенно сменился настороженной серьёзностью. — Да, самая младшая. Откуда ты её знаешь? — На севере Апогона говорят о её красоте, — ответила Гьялбоу. — Да, говорят, что она одним своим взглядом влюбляет в себя любого, что она ведьма какая-то, — проворчал Йорум, с неодобрением качая головой. Он помолчал, вглядываясь в её непроницаемое лицо. — Ох, на кой тебе наши земли, девица… Сидела бы в своих далёких краях, зачем сюда пришла. Искать смерти? Гьялбоу опустила глаза в пустую миску. — В моих землях ситуация не лучше. Этих нескольких слов было достаточно, чтобы заставить Йорума больше не задавать вопросов. Последняя свеча на столе Йорума догорала, её пламя колыхалось и бросало пляшущие тени на стены, готовое угаснуть в любой миг. В хижине вскоре почти полностью стемнело, оставалось лишь это крошечное островок света да холодный лунный свет, пробивавшийся сквозь щели в ставнях. Гьялбоу сидела за столом, застывшая в раздумьях, а Йорум возился у своей неширокой кровати, поправляя единственное заношенное одеяло. — Конь у тебя хороший, породистый, — раздался в темноте его голос. — В конюшне вместе с моим осликом они выглядят забавно, хе-хе. Словно из разных миров. Он сделал паузу, и в тишине было слышно его тяжёлое, старческое дыхание. — У меня всего одна кроватка и одеяльце, девица. Ничего, кроме как лечь со мной, предложить тебе не могу. На полу не советую спать, продувает тама. Гьялбоу тихо, почти беззвучно фыркнула. — Что ж, и вправду нечего тебе больше предложить. Йорум лёг на левый край кровати, прижавшись к стене, чтобы освободить место. Гьялбоу поднялась с табурета. В тусклом свете её силуэт был угловатым и усталым. Она сняла с себя походный плащ, затем — верхнюю кожаную одежду. Осталась в короткой, простого покроя рубахе без рукавов. Йорум, приподнявшись на локте, поглядывал на неё. Лунный свет серебрил её кожу и выхватывал из полумрака детали: мышечный рельеф плеч, и — чёткие, тёмные шрамы на предплечьях. Не царапины и не боевые отметины, а искусственные, выжженные в виде сложных, переплетающихся глифов. Старый профессор видел их всех, но лишь одна внезапно засияла в его глазах, на мгновение ослепив его. Гьялбоу поймала его взгляд на её руке и задумчиво глянула на него. В её взгляде было что-то другое… В нём горела заинтересованность. Она подошла к кровати и легла на оставшееся место, натянув на себя край одеяла. Дерево кровати скрипнуло под её весом. — Позволь узнать… — начал Йорум. — Нет, — без промедления отрезала она. — О себе я ничего не говорю. Она тяжело вздохнула и принялась машинально разминать плечи, будто гнала прочь накопившуюся за день боль. — Дорога дальняя и тяжёлая у тебя, надо полагать, — не унимался старик. — Мне, старцу, такое уже не под силу. В молодость я много где бывал. Тебе знакомы земли Таэвен? — Нет. Йорум тихо хихикнул про себя. — Что? — спросила Гьялбоу, и в её голосе послышалась лёгкая усталая раздражённость. — Значит, ты с востока. Таэвен далеко на западе, многие люди даже не слыхали о нём. Там живут эльфы — высокие, худенькие, белые как мрамор, с острыми длинными ушами, – он помолчал, вспоминая те стародавние события. — Помню, мы на корабле приплыли туда, устали как собаки. Местные нас сразу повели в бани, и там я узнал технику их массажей. Тамошние эльфийки сняли все наши боли в теле за одну ночь, а на утро мы были такими свежими, словно не плыли целую вечность к ним. Гьялбоу коротко рассмеялась в темноте. Звук был сухим и лишённым веселья. — Оставь эту идею, старик. Своими дряблыми ручками ты мало на что способен. — А ты полежи да посмотри, авось поможет тебе, — настаивал он. Гьялбоу перевернулась на бок, спиной к нему. — Я знаю, к чему ты ведёшь, старик. Мог бы сразу об этом сказать. Тень угасшей свечи окончательно поглотила комнату. Йорум тихо, почти по-старчески хихикнул в темноте, но его смех оборвался так же резко, как и начался. Гьялбоу двинулась с внезапной, кошачьей грацией. Резко приподнявшись, она развернулась и опустилась на него, сев верхом, пригвоздив старика к кровати своим весом. Доски жалобно заскрипели. — На это ты способен? — тихо спросила она. Йорум, захваченный врасплох, выдохнул. Его дыхание стало прерывистым. — Десять лет готовился… — просипел он. — Ждал такой оказии… Её пальцы, сильные и ловкие, расстёгнули его простые штаны и стянули их вниз. Холодный воздух коснулся его кожи, а затем — тёплая, шершавая от работы ладонь обхватила его, вызвав непроизвольный стон. Её прикосновение было не ласковым, а оценивающим, изучающим. — Вижу… — она коротко, без веселья усмехнулась. — Вижу, что готов. В любом другом случае я бы этого не сделала, но мне и вправду нужно снять напряжение. Она провела тыльной стороной ладони по его щеке, по щетине, по закрытым векам. Жест был странным, не нежным, скорее властным. — Закрой глаза. Йорум лишь кивнул, не в силах вымолвить слова, и плотнее зажмурился. Он и так их не открывал. Гьялбоу слегка приподнялась, поправила свою короткую рубаху, на мгновение в темноте мелькнули очертания её бёдер. Затем она опустилась, приняв его в себя с тихим, глубоким, почти что облегчённым стоном. Она двигалась медленно, аккуратно, почти механически. — О да… Да… — выдыхал Йорум, его руки непроизвольно потянулись вверх, к её груди. Но его пальцы даже не успели коснуться ткани её рубахи. Её рука стремительно метнулась вперёд и с силой отбросила его руки прочь. — Лапы прочь, — её голос зазвучал остро, как лезвие. Никакого смеха. — Глаза не открывай. Иначе не кончу и уйду. — Ни за что… — тут же выдохнул он, покорно убирая руки за голову и вжимаясь в солому матраца. — Считай, что я и вовсе слепец. Гьялбоу снова застонала, но на этот раз тише, глубже, и в этом звуке наконец прорвалась та самая, долгожданная усталость. Она позволила себе на мгновение закрыть глаза, полностью отдавшись монотонному, почти медитативному движению, смывающему напряжение. Но лишь на мгновение. А затем она обхватила его шею и стала душить. Йорум тут же открыл в глаза, пытаясь выбраться из-под неё. Он пытался что-то сказать, но всё превращалось лишь в бессмысленное шипение. – Не бойся. Я окажу тебе самую большую милость. И в этот самый миг снаружи, словно в ответ, грянул оглушительный гром. Раскат был таким мощным, что задрожали стены хижины. И следом, как из прорванной плотины, обрушился на крышу ливень. Частые, тяжёлые капли забарабанили по соломе, заполнив мир сплошным, яростным, очищающим шумом. Тьма, тело к телу, и всепоглощающий рёв дождя, смывающего грязь Солнечной Рощи. К тому времени Йорум уже был мёртв. Гьялбоу сидела на нём и рассматривала его безжизненное тело. Затем внезапно одна из меток на предплечьях загорелась, резко обжигая её кожу. Гьялбоу вскрикнула от боли и приложила ладонь к метке. Боль вскоре прошла, оставив обожжённый шрам. Первые лучи утреннего солнца, бледные и холодные, ворвались в хижину сквозь щели ставней, разрезая липкую темноту. Корчмарь проснулся с тяжёлой головой, в объятиях своей щуплой жёнушки. Прежде чем он успел встать с кровати, снаружи донёсся пронзительный, раздирающий утро женский крик. Потом другой. Третий. Поднялся шум, переходящий в гул голосов. – Что за чёрт? – недоумённо проговорил он. Корчмарь, накинув на себя своё потрёпанное одеяние, выскочил из хижины. Его стоптанные сапоги с хлюпаньем увязали в раскисшей после ночного ливня грязи. Он бежал на звук, к главной дороге, где у забора одного из домов столпилась вся деревня. Женщины голосили, закрывая лица передниками, мужчины стояли мрачные, а детей оттаскивали прочь, не подпуская к тому, на что все смотрели. — Что случилось? — запыхавшись, выкрикнул корчмарь, пробираясь сквозь толпу. В ответ один из завсегдатаев из корчмы, тот самый, что накануне шлёпал Гьялбоу, резко развернулся. Его лицо было искажено злобой и страхом. — Девка твоя чужеземная приключилась! — он не стал ничего объяснять. Его кулак со всей дури врезал корчмарю в лицо. Мужик рухнул на спину в грязь. В глазах помутнело, в ушах зазвенело. — Кто она такая? Чего ей было нужно?! — продолжал орать на него мужик. — Не знаю… — заикаясь, прохрипел корчмарь, пытаясь подняться. Кровь сочилась из его разбитой губы. — Спросите старика этого, Йорума… Ей нужна была карта… — Так и знала! Так и знала, беду на нас навлечёт! — завопила та самая женщина, что накануне гоняла детей. Она прижимала к себе своих уже одетых в лохмотья отпрысков, её тело сотрясали рыдания. — Ох, горе-то какое!.. Что ж я теперь одна буду делать, с детьми-то?.. Завсегдатай грубо подхватил корчмарь под мышки, выдернул из грязи и, с силой дёрнув за воротник рубахи, потащил сквозь расступившуюся толпу прямо к центру всего этого ужаса. К тому, что осталось от человека. Труп лежал в неестественной позе. Лицо было превращено в кровавое месиво, иссечённое десятками ударов. Кисти рук были отрублены и валялись поодаль, как отбросы. Но самым чудовищным были вилы, торчащие из паха жертвы, вонзившиеся в землю и подпиравшие безжизненное тело. — Эта девка его так! — проревел завсегдатай, тыча пальцем в останки. — А в хижине лежит задушенный старик! — И что он делал возле его хижины ночью? — с трудом выговорил корчмарь, не в силах отвести взгляд от этого кошмара. — Как, что?! Девку твою хотел выгнать! Спать всей деревне не дала, грозу навела на земли эти! Корчмарь, всё ещё оглушённый ударом и увиденным, издал короткий, истеричный, сдавленный смешок. Нервная реакция на неперевариваемый ужас. — Смешно тебе? — зарычал мужик. Он силой наклонил голову корчмарь, заставляя того смотреть прямо в то, что раньше было лицом. — Скажи это ему, вместе посмеётесь! – С чего вдруг я виноват, идиоты?! Я велел ей забирать карту и уезжать отсюда! – Вот именно! А мог бы оставить её нам, и мы бы с ней разобрались, как надо! – рявкнул мужик. Внезапно толпа расступилась, пропуская старосту деревни. Тот подошёл медленно, его лицо было каменным. — Оставь его, — сказал он приказным, не терпящим возражений тоном. Завсегдатай, заворчав, отпустил Йорума, но на прощание грубо толкнул его. Старик снова рухнул в грязь, теперь уже почти рядом с окровавленными останками. Он замер, глядя в пустые глазницы трупа. Потом, собрав последние силы, поднялся, отряхивая с себя комья грязи. — Знаешь эту девку? — спросил староста, его глаза буравили Йорума. — Не знаю, — тот ответил слишком быстро, глотая кровь. — Пришла за картой, осталась у профессора ночевать. Я с ней почти не общался. А утром просыпаюсь, слышу крики… И вижу это. — Зачем ей карта? — Чтобы знать безопасные тропы… Не хотел ехать по чумным землям… — Вы вчера тогда пили, вас никто не хотел тревожить… — всхлипывая, вставила женщина с детьми. — Приехала вчера на вороном коне, белоснежная, детишек напугала… Староста недовольно покачал головой, а затем, с внезапной жестокостью, резко дал ей пощёчину. Та ахнула и отпрянула, её рёв стало слышно ещё сильнее. Дети притихли, испуганно облепив её. — Дура! И вы все идиоты! Что, совсем отупели, легенды позабыли? — прогремел староста, обращаясь ко всем. — Белая девка на вороном коне…, – он сделал паузу, давая страшной догадке повиснуть в воздухе.— Смерть к нам этой ночью зашла. По толпе пронёсся испуганный вздох. Люди переглядывались, в их глазах читался ужас и суеверное понимание. — Молитесь Трём… — продолжил староста холодным голосом. — Быть может, Смерть больше не побеспокоит нас, и чума пройдёт мимо… Или же Красное Пламя окинет и нас… Над деревней воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь всхлипываниями женщины. Йорум стоял, чувствуя на себе тяжёлые взгляды, понимая, что его спасло не заступничество старосты, а случайность и суеверие. И что Гьялбоу была куда страшнее, чем он мог предположить. Лесная тропа, размокшая после ночного ливня, чавкала под копытами вороного коня. Воздух пахнул хвоей, сырой землёй и чистотой, которую приносит гроза. Лучи солнца пробивались сквозь частокол сосен, выхватывая из тени стволы и освещая дорогу вперёд. Гьялбоу сидела в седле прямо и неподвижно, словно изваяние. В одной руке она держала поводья, в другой — развёрнутую карту Йорума. Её глаза скользили по линиям маршрутов, отмечая чумные зоны, обходные тропы. Она свернула карту с лёгким шелестом, аккуратно, почти с нежностью, убрала её в специальный тугой чехол у седла. Теперь путь был ясен. Затем её рука опустилась к другой кобуре, висящей у седла. Не к оружию. К торчащему из неё угловатому, завёрнутому в грубую ткань свёртку. Она развернула его. Внутри лежал кусок свежего, тёмно-багрового мяса, походящего на кусок бедра. Гьялбоу поднесла его ко рту. Ни колебаний, ни брезгливости. Её острые, белые зубы сомкнулись на плоти. Раздался тихий, влажный звук — откусывание. Она жевала медленно, вдумчиво, её взгляд был устремлён куда-то вдаль, за пределы леса, в воспоминание или в предвкушение. По её подбородку потекла тонкая струйка крови. Она не стала её стирать. Казалось, на миг по лесу разнёсся не запах хвои, а медный, сладковатый и терпкий дух свежей крови. Дожевав, она невозмутимо смотрела на дорогу, ведя коня по знакомому лишь ей маршруту. Капля крови упала на её бедро, впиталась в тёмную ткань одежды, оставив почти невидимый след.

«***»

Большая деревянная кровать, настоящий памятник плотницкому искусству с витиеватой резьбой, тонула в глубине покоев Эсме дан Джуби. Сама она, молодая, прекрасно сложенная, металась в центре этого великолепия. Её русые волосы растрепались по шёлковым подушкам, тонкая белая пижамная рубашка закрутилась вокруг тела, обнажая то плечо, то линию бедра. Она стонала сквозь сон, её веки дёргались, пальцы впивались в простыни. Ей снилось что-то ужасное. И в этот миг по складкам бархатного одеяла, медленно, с гипнотической плавностью, поползло нечто. Длинная, узкая змея. Её чешуя отливала маслянистым, неестественным блеском в лунном свете, пробивавшемся сквозь щели ставней. Она не просто ползла — она двигалась с целью, безошибочно находя путь к лицу спящей. Змея поднялась, замерла в сантиметре от её щеки. Её раздвоенный язык трепетал, почти касаясь кожи Эсме. Она наблюдала. Смотрела, как та корчится в ночном кошмаре, будто питаясь её страхом. И затем она заговорила. Это не был звук, доступный человеческому уху. Это было шипение, сплетённое из самого мрака, шёпот, что рождался не в гортани, а в сознании. Бессвязные, ядовитые слоги, ползущие прямо в душу. Послание, понятное лишь тому, кому оно было предназначено. Резкий вдох. Эсме проснулась. Сердце колотилось где-то в горле. Она резко села на кровати, глаза широко распахнуты, грудь вздымалась под тонкой тканью пижамы. За окном было утро. Яркие, пыльные лучи солнца резали комнату пополам, высвечивая кружащиеся в воздухе пылинки. Взгляд её метнулся по углам, под кровать, к шкафам. Она искала. Искала того, кто только что был здесь, чей голос всё ещё звучал в её ушах эхом. Никого. Словно в трансе, она спустила ноги с кровати, поправила сбившуюся рубашку. Её движения были механическими, заведёнными. Босиком, по холодному каменному полу, она подошла к массивному письменному столу из тёмного дерева. Села. Придвинула лист дорогой, плотной бумаги. Беря в пальцы гусиное перо, она на мгновение замерла, глядя в пустоту. Потом её пальцы сами нашли чернильницу, обмакнули перо. И повела. Она не думала. Рука двигалась сама, выводила на бумаге сложный, извращённый узор. Переплетения линий, острые углы, дуги, замкнутые в странную, гипнотическую гармонию. Это был не просто символ. Это была метка. Один из тех, что был выжжен на предплечьях незнакомки по имени Гьялбоу. Трапезная замка дан Джуби была просторной, холодной и пустой, несмотря на свой размер. Длинный дубовый стол, за которым могло бы усесться два десятка человек, сейчас вмещал лишь четверых. Запах утренней похлёбки стоял в эту комнате, создавая необычный аромат вкусной похлёбки, контрастирующий с сырым неприятным запахом замка. Эсме вошла последней. Её взгляд скользнул по сидящим: отец, Реон, в своём огромном, похожем на трон, кресле с колёсами; и две её сестры, Лив и Фэй. Близняшки, некогда, должно быть, красивые, а теперь — две блёклые, увядшие копии друг друга с одинаковыми надменными и до смерти усталыми лицами. — А вот и она, — произнесла Фэй, не отрываясь от своей миски. Её голос был плоским, без радости или упрёка, просто констатация факта. — Отец тебя заждался. Думал, ты уже и не спустишься утром на нашу трапезу. — Уже который раз она это делает, — недовольно фыркнула Лив и принципиально даже не глянула в её сторону. Эсме проигнорировала их, словно не услышав. Она подошла к отцу и присела на стул рядом с его креслом. Его голова слегка клонилась набок, а неподвижные глаза были устремлены в пространство. — Как ты, отец? — сказала она, и в её голосе прозвучала странная, почти издевательская нежность. — Всё молодеешь и молодеешь… Реон молчал. Он не мог говорить. Давно уже не мог. Его тело было словно его живая гробница. — Твои братья сегодня тоже не поднимались на ужин, — бросила Лив, глядя на Эсме исподлобья. Та на мгновение замерла. — Даже Игг? — Он так и не вернулся со вчерашнего дня, — ответила за Лив Фэй, её пальцы бесцельно водили по краю деревянной миски. — Пускай не возвращается… — прошипела Лив, и в её словах была горькая, накипевшая за годы злоба. Реакция была мгновенной. Фэй резко, с глухим шлепком, ударила сестру по щеке. Лив ахнула и отпрянула от стола, поднеся ладонь к раскрасневшейся коже. — Не смей так говорить и сядь на место, — голос Фэй не повысился, но в нём зазвучала сталь. Всё лицо Лив исказилось от ярости и обиды. Она уже было собралась что-то крикнуть в ответ, но её взгляд упал на отца. Реон смотрел на неё. Его лицо оставалось маской, но глаза… Его безэмоциональные, остекленевшие глаза были прикованы к ней, буравили её. Одного этого взгляда хватило, чтобы вся её злость сменилась леденящим страхом. Она молча, покорно опустилась на стул. Она принялась есть свою похлёбку, зажав миску дрожащими пальцами. Ела медленно, механически, и с каждым глотком её плечи всё сильнее содрогались. Тихие, беспомощные слёзы капали в миску, смешиваясь с едой. — Пускай Эсме сегодня кормит их… — выдавила она сквозь шмыгание носом. — Я не хочу туда спускаться. Фэй неожиданно смягчилась. Она протянула руку и нежно погладила ладонь сестры, удерживая её за пальцы. — Всё хорошо… Эсме пойдёт сегодня сама. Не плачь. Тем временем Эсме уже наклонилась к отцу. Она аккуратно, с почти материнской заботой, поднесла ложку с похлёбкой к его безвольным губам. Он медленно, послушно открыл рот и так же медленно проглотил пищу. Его взгляд был пустым и направленным куда-то сквозь стены замка, в иные, известные лишь ему, миры. Несмотря на то, что за толстыми стенами замка уже давно наступило утро, в подвале царила вечная, непроглядная ночь. Эсме шла медленно, её шаги отдавались глухим эхом в узком коридоре. В одной руке она сжимала масляную лампу, чьё колеблющееся пламя отбрасывало пугающие, пляшущие тени на стены. В другой — она с трудом удерживала деревянный поднос с тремя мисками дымящейся похлёбки. Она смотрела под ноги, стараясь не споткнуться о неровности каменного пола. И вовремя. В свете лампы на пути, прямо перед её туфлями, белела человеческая кость. Большая, вероятно, бедренная, обглоданная дочиста. Эсме замерла на мгновение, её дыхание застряло в горле. Затем она просто перешагнула через неё, не меняя выражения лица, и двинулась дальше, глубже в подземелье. Она прошла не так далеко, когда из мрака перед ней возникла фигура. Это был её брат Неред. Высокий, некогда могуче сложенный, а теперь… изувеченный. Часть его тела, от бедра до ступни правой ноги, была покрыта ужасающими наростами, похожими на потрескавшуюся, окаменевшую кору старого дерева. Эти наросты спускались по его ноге и уходили в щели между плитами пола, словно врастая в сам замок, намертво приковывая его к этому месту. — Эсме… Это ты?.. — его голос был хриплым, но узнаваемым. В нём слышалась робость и стыд. — Да… Это я… — тихо откликнулась Эсме, останавливаясь на почтительном расстоянии. — Надеюсь, я тебя не пугаю… Я не хотел тебя напугать… — Всё в порядке. Я… Я просто принесла тебе покушать. — Спасибо… Неред с видимым усилием, стараясь не двигать прикованной ногой, развернулся и опустился на грубый деревянный стул позади себя. Сидеть было неудобно, его тело было скрючено. Эсме приблизилась и протянула ему миску. Их пальцы ненадолго встретились, и она почувствовала шершавость, похожую на наждак. — Спасибо… — повторил он, уже беря миску. В этот момент сзади, из кромешной тьмы, донёсся другой голос. Влажный, булькающий, едва ли человеческий. — Эсме… Она обернулась, и её сердце ёкнуло. К ней по полу медленно, мучительно тянулся Тур. Её второй брат. Он почти не сохранил человеческих черт. Его тело напоминало огромного, бледного слизняка, бесформенную массу плоти, едва поддающуюся контролю. Лицо было расплывчатым, как у плачущего свечного воска. — Еды… — просипел он. Эсме, стараясь не дышать, отступила на шаг и поставила вторую миску на пол в пределах его досягаемости. Её рука дрожала. — Оставь эту похлёбку нам, — сказал Неред, уже доедая свою порцию. — Если Игг не придёт за ней, мы доедим. Эсме лишь кивнула, опуская третью миску рядом со второй. Тур тут же устремился к ней, но Неред рявкнул, и его голос, неожиданно громкий и властный, заставил массу замереть на месте. — Нельзя, обжора! Мы кушаем раз в день, растяни удовольствие. Эсме больше не могла здесь находиться. Она развернулась и почти побежала назад, к выходу, её лампочка прыгала в руке, отчего тени метались по стенам, как обезумевшие духи. На обратном пути она снова наткнулась на кости. Её нога соскользнула с чего-то круглого и твёрдого — возможно, черепа. Она пошатнулась, едва не уронив поднос и лампу, судорожно выровняла равновесие и, не останавливаясь, двинулась дальше. Сзади, из темноты, донёсся влажный, навязчивый зов Тура: — Эй, ты куда? Не уходи!.. Останься с нами… Эсме не обернулась. Не ответила. Она лишь прибавила шагу, почти бежала теперь, пока наконец перед ней не появился слабый прямоугольник света у подвальной двери. Она влетела в него, захлопнув дверь за собой, и прислонилась к холодной древесине спиной, пытаясь перевести дух. Зов братьев остался там, в гнетущей темноте, вместе с костями и запахом тления. Кривой переулок. Мужчина, вся кожа которого была усыпана вздувшимися, багровыми бубонами, внезапно согнулся пополам. Из его горла вырвался не кашель, а целая кровавая масса, хлынувшая на залитые нечистотами камни мостовой. Он постоял секунду, покачиваясь, затем с трудом выпрямился, вытер рот тыльной стороной руки, оставив кровавый след по щеке, и поплёлся дальше, словно ничего не произошло. Это был лишь один фрагмент общей картины ада. Чумной квартал Вар Тынне представлял собой клоаку, зажатую меж высоких, облупленных стен. Воздух здесь был густым и едким — смесь вони неубранных трупов, дыма тлеющих на окраинах костров и смрада живой человеческой нищеты. Повсюду валялись отбросы, а по улицам медленно бродили, корчась от боли и бреда, те, кого ещё не скосила окончательно болезнь. Это был не город, а преддверие братской могилы. Стена отделяла этот ад от остального, ещё целого города. У массивной дубовой двери с зарешеченным окошком стоял стражник в потёртой кольчуге. Его лицо было серым от усталости и страха. Напротив него, невозмутимая и чёрная, как сама тень, стояла Гьялбоу, держа под уздцы своего вороного коня. — Не пущу вас, девица, — сипло сказал стражник, даже не глядя на неё, уставясь в щель в стене. — Сами видите из окошка, что там творится. Завтра-послезавтра сюда приедут эти рыцари Красного Пламени и подожгут всю эту заразу. Пущай так и будет, молю Троих на это. — Я думала, Трое ненавидят Красное Пламя? — её голос прозвучал спокойно, почти невинно. — Оно, может, и так, — мрачно буркнул стражник. — Но эти чумные весь город на уши поставили. Каждый день мы ловим десяток этих больных и принудительно переводим их сюда. — Он тяжело вздохнул и, наконец, повернулся к ней. — Куда же вы лезете, красавица?.. Не дам я вам туда пройти, не хочу я видеть потом, как вы бегаете в бешенстве и кусаете кого попало. Гьялбоу в ответ мило улыбнулась. Она протянула руку и погладила стражника по стриженной затылку, как ребёнка. Тот смущённо отвёл взгляд, поёжился. — Как твоё имя? — спросила она ласково. — Бэйл, красавица. Просто Бэйл, обычный стражник. — Ну так вот, Бэйл… Впусти меня. Не беспокойся за меня. Эта зараза не страшна для меня. Бэйл усмехнулся, но в его смехе была лишь горечь. — Откуда вам это знать? — Поверь мне, — её голос внезапно потерял всю ласковость, в нём зазвенела сталь. — К тому же, я всё равно найду способ туда попасть, но уже такой, который страже этого города не понравится. Впусти меня, и на этом всё. Бэйл заметался. Он посмотрел на её лицо, на её твёрдый взгляд, потом украдкой — на мощного вороного коня. — А… А конь ваш? — запинаясь, нашёлся он. — Сожрут его, красавица, сожрут живьём. Оставьте его лучше здесь, на коновязи. Гьялбоу медленно, с лёгкой ухмылкой, кивнула, молча согласившись с ним. Массивная дверь с скрежетом захлопнулась за спиной Гьялбоу, гулко щёлкнули железные засовы, повернулись ключи в тяжёлых замках. Она оказалась в ловушке. Добровольной. Из-за решётки окошка донёсся приглушённый голос Бэйла:— Да помогут вам Трое. Гьялбоу не обернулась. — Спасибо. Твоя доброта не останется невознаграждённой. Жди меня сегодня ночью, рядом с этим постом. В тишине, последовавшей за её словами, было слышно, как стражник сглотнул. Она оставила его гадать над смыслом этого обещания. Первый вдох ударил в обоняние, как физический удар. Воздух здесь был не просто грязным — он был густым, тяжёлым, видимым. Он был гремучей смесью: тошнотворная сладость гниющей плоти, едкий дым жжёной серы и полыни, кислый дух испорченной еды и затхлая вонь заплесневелого сена, на котором умирали и не один десяток человек. Камни под ногами были скользкими от плёнки нечистот, выплеснутых из верхних окон. Между булыжниками застревали обрывки грязных тряпок и сломанные стрелы, обмотанные пожелтевшей тканью — безмолвные знамёна карантина. Гьялбоу двинулась вперёд по центру улицы, избегая касаться почерневших от копоти и плесени стен. На каждой двери красовалось одно и то же уродливая надпись: намалёванные углём или мелом круги, а внутри — стрелы. Клеймо чумы. Знак отчаяния и приговора. Окна были заколочены грубыми досками. Из щелей между ними доносились звуки, слагавшиеся в симфонию конца: тихие, прерывистые стоны, хриплый, влажный кашель, вырывавшийся из самых глубин поражённых лёгких. На пороге одного из домов, свернувшись калачиком, сидел мальчик. Лет восьми. Он не плакал. Он просто смотрел в пустоту стеклянными, ничего не выражающими глазами. Кожа на его шее и руках была обезображена тёмно-багровыми, налитыми бубонами. Рядом с ним на камнях стояла миска с чем-то тёмным и жидким, кишащая чёрными мухами. — Вкусная похлёбка… — прошептал он монотонно, не глядя ни на кого. — Всего в обмен на кусок хлеба, или медяк… Гьялбоу замерла. Её взгляд упал на мальчика. Рука непроизвольно дрогнула и потянулась к сумке у пояса, где среди прочего лежали свёртки с целебными травами. Пальцы сжали мягкую ткань… И разжались. Она отвела руку, сжав кулак. Её лицо вновь стало каменной маской. Она была бессильна против этого недуга. В этот момент из-за приоткрытой двери позади мальчика вышла девушка. Она казалась призраком — не потому что была бледной, а потому что была… здоровой. Её кожа была чистой, глаза — ясными и живыми, на ней не было ни единой отметины болезни. — Это что за девица сюда прибыла? — её голос прозвучал насмешливо и громко в мёртвой тишине улицы. Она наклонилась к мальчику. — Как тебе она, Люка? — Красивая, — безжизненно ответил мальчик. — Такая же красивая, как мадам Ренаведд? Люка молча, медленно покачал головой. Девушка по имени Ренаведд тихо хихикнула и подняла на Гьялбоу свой взгляд. В её глазах читалось не просто любопытство, а оценка. Спокойная, уверенная, почти собственническая. Ренаведд хихикнула, её смех прозвучал странно звонко в гнетущей тишине мертвого квартала. Она оценивающе скользнула взглядом по Гьялбоу, с ног до головы. — Гадания, карты Джинна, а может, просто пришли расслабиться? — её голос был сладким, как испорченный мёд. — А здесь это возможно? — спросила Гьялбоу с лёгкой, почти невидимой усмешкой. Девушка снова издала свой короткий, птичий смешок. — Ну конечно! Боюсь только, что пользуются этим лишь местные. За кварталом люди опасаются даже притронуться к красивой девушке, если увидят на ней шрам давно прошедших бубонов. Она томно опустила взгляд на мальчика, сидевшего у её ног. — С ним тоже можно расслабиться. Он это очень любит. Гьялбоу ответила ей лёгкой, холодной улыбкой, в которой не было ни капли тепла. В душе ей хотелось разорвать её на части прямо сейчас. — Расслабления я не ищу. Мне нужен тот, кто разбирается в колдовстве. Ренаведд вдруг резко изменилась в лице. Она шикнула на Гьялбоу, приложив указательный палец к собственным губам. Её глаза расширились от внезапной тревоги. — Тш-ш-ш! О таком здесь лучше не говорить, – прошептала она, её взгляд метнулся по пустынным, зачумлённым улицам, будто высматривая невидимых соглядатаев. — Идёмте со мной внутрь, если золото есть с собой. Гьялбоу, не меняя выражения лица, сунула руку в карман штанов и достала оттуда тугой, явно тяжёлый кожаный кошель. Он глухо позвякивал в её ладони, обещая немалое богатство. — Уберите, не показывайте, хе-хе… — прошипела Ренаведд. Гьялбоу послушно убрала кошель обратно. — Хорошо, за мной, – проговорила ведьма. Ренаведд скользнула в тёмный проём двери, и Гьялбоу последовала за ней, шагнув из серого света умирающего дня в абсолютную темноту лачуги. Снаружи остался лишь мальчик Люка. Он сидел, не двигаясь, его стеклянный взгляд был устремлён в никуда. Его монотонный, заученный шепоток продолжал звучать, как заевшая пластинка, обращённый к пустым улицам и мёртвым окнам: — Похлёбка, совсем свежая, всего за медяк, или за кусок хлеба… Похлёбка, совсем свежая, всего за медяк, или за кусок хлеба… Его голос был единственным звуком, нарушавшим тишину чумного квартала. Надгробной молитвой по всем, кто остался здесь. Внутри дом Ренаведд оказался таким же мрачным и тесным, как и снаружи. Узкое пространство было до отказа забито хламом: груды пожелтевших книг, опрокинутые стеллажи, тюки с неизвестным содержимым, создающие лабиринты в этом маленьком доме. Всё это тускло освещалось редкими лучами солнца, пробивавшимися сквозь запылённые, заколоченные досками окна. Ренаведд шла впереди, ловко лавируя между завалами. — Нельзя при свете ворожить. Нужна тьма. Идём за мной… Она свернула за угол. Гьялбоу последовала за ней, и её взгляд упал на узкое оконце под потолком. На подоконнике, сливаясь с тенью, сидел чёрный кот. Его глаза были странными — полностью матово-серыми, без зрачков, бездонными и неживыми. Казалось, он смотрел прямо сквозь неё, видя что-то за её спиной. Гьялбоу на мгновение задержала на нём взгляд, затем безразлично отвела глаза и пошла дальше. Они спустились в подвал. Воздух здесь был ещё спёртым, пахнул сухой землёй, воском и чем-то горьким, вроде полыни. Единственным источником света были несколько толстых свечей, чьи язычки пламени отбрасывали на стены гигантские, пляшущие тени. Ренаведд взяла масляную лампу и аккуратно подожгла от неё последнюю, негорящую свечу в углу. — Ну, что ты хотела узнать? — спросила она, не оборачиваясь. Её голос в подвале звучал иначе — глуше, с лёгким эхом. — Изменяет ли тебе твой муж? Ждёт ли тебя богатство? Какими вырастут детки? — Другое, — голос Гьялбоу был ровным. — Более сложное. Ренаведд фыркнула — короткий, надменный смешок. Она повернулась и подошла к Гьялбоу так близко, что между их лицами оставался сантиметр, не касаясь её. — Глупышка. Для Них нет ничего сложного. Это лишь вопрос их желания, ответят ли они тебе или нет. Гьялбоу молча кивнула. — Понятно. — Она сделала небольшую, намеренную паузу, давая тишине сгуститься. — Тогда мой вопрос таков: «Чего мне следует опасаться в замке дан Джуби»? Выражение лица Ренаведд изменилось мгновенно. Вся её напускная игривость исчезла, сменившись настороженностью и холодной оценкой. — Зачем это тебе? — Уверена, что демоны в курсе. Ты просто спроси у них. — Могу и без демонов ответить тебе, — резко сказала Ренаведд, её глаза сузились. — Тебе следует опасаться быть убитой. Это место не для наших ушей и глаз. Они давно уже не правят этими землями, передав всю власть городскому совету. — Интересно… Проснулось чувство демократии? — язвительно спросила Гьялбоу. — Нет. Проснулось чувство того, что есть вещи более опасные и важные, чем человеческие проблемы, — прошипела Ренаведд. — Это место облетают даже стаи птиц, и лишь совы, пособники демонов, не сторонятся этих земель. — Она тяжело вздохнула, словно смиряясь с неизбежным. — Вижу, тебе всё равно на это. Что же, желание клиента — закон для меня. Она резко протянула руку, ладонью вверх. — Восемь золотняков. — Серьёзные нынче цены. — Всегда были. Гьялбоу без возражений достала кошель, отсчитала восемь тяжёлых золотых монет и положила их на ладонь гадалки. Тот самый кошель, что так позвякивал у неё в руке. — Вот. Ренаведд сжала монеты в кулаке, почувствовав их холод и вес. Она не стала их пересчитывать. — Хорошо, — сказала она, и её голос вдруг стал низким, безжизненным. Она отошла в центр подвала, где на полу был начертан странный узор. — Не двигайся. Не произноси ни звука. Что бы ты ни увидела, ни услышала. Иначе они могут обратиться к тебе. А ты не хочешь, чтобы они обратились к тебе. Она закрыла глаза, начала что-то бормотать на непонятном языке, а монеты в её руке вдруг начали светиться тусклым, зловещим светом. Пентаграмма, начертанная на грязном каменном полу, вспыхнула. Не светом, а густым, кроваво-красным сиянием, что казалось физической субстанцией, заполняющей низкие своды подвала. Воздух затрещал от напряжения, запахло озоном и палёной шерстью. Ренаведд рухнула на колени в центр знака, запрокинула голову и взметнула руки к потолку, выкрикивая гортанные, нечеловеческие слова: — Ar lá a bháis, ghlac sé an plunge. Lig di do ghuth a chloisteáil, lig di do chumhachtaí a thuiscint agus lig di a bheith i do sclábhaí anois agus go deo. Её ладони вспыхнули тем же адовым багрянцем. Она с силой, с криком, в котором смешалась боль и экстаз, ударила ими по пентаграмме. И её тело затряслось в конвульсиях. Голова дёрнулась, и когда она снова подняла лицо, её глаза закатились так, что были видны только белки. А из её горла полился голос. Не её. Чужой, скрежещущий, словно лом об камень, лишённый всякой теплоты. — Мы знаем, кто ты. Знаем, зачем пришла. Ты нас не обманешь. В других обстоятельствах мы бы не соизволили на диалог с тобой… Гьялбоу стояла не шелохнувшись, её тень плясала на стенах в такт пламени свечей. Тело Ренаведд дёрнулось снова. Голос изменился, стал ниже, влажнее, но столь же чужим и металлическим. — Освободи дух той, которая вернулась не по своей воле, а затем делай с ними что хочешь. И тут же тон сменился на третий — пронзительный, полный нечеловеческой тоски. — Но не трогай Акки. Не трогай невинное дитя, не знавшее ласки и жалости. — Хорошо. Я сделаю это, — ровно ответила Гьялбоу. Свечение пентаграммы погасло так же внезапно, как и вспыхнуло. Тьма и тишина обрушились на подвал, оглушительные. Ренаведд, вся обмякшая, с стоном рухнула на потухший знак. Её дыхание было хриплым и прерывистым. — Долго… Слишком долго… — выдохнула она, с трудом поднимаясь на локти. Лицо её было мокрым от слёз и пота. — Демоны так долго не общаются c… Гьялбоу шагнула вперёд, протянула руку, чтобы помочь ей подняться. Но едва её пальцы коснулись кожи Ренаведд, та дёрнулась, как от ожога, и отползла назад, вжавшись в стену. — Кто ты такая?.. — прошептала она, и её голос дрожал. — Они что, знают тебя?.. — Успокойся… — начала Гьялбоу, но ведьма резко мотнула головой. — Нет! — её крик был полон чистого, животного страха. — Прошу, уходи. Сейчас же. Возьми свои деньги и уходи. Она отшатнулась ещё дальше, словно Гьялбоу была источником той самой чумы, что косила город снаружи. Ренаведд, всё ещё дрожа, судорожно запустила руку в карман своих поношенных штанов, вытащила скомканный платок, а из него — те самые восемь золотых монет. Она не глядя швырнула их в сторону Гьялбоу. Золотняки звякнули о каменный пол и покатились в разные стороны. — Забирай, — её голос сорвался на шёпот, полный отвращения и страха. — Мне они не нужны. Долгов у нас никаких нет. Уходи. Просто уходи. В этот момент её взгляд упал на вход в подвал. В проёме, сливаясь с тенями, стояли две фигуры. Чёрный кот, которого видела Гьялбоу у окна. И рядом с ним — крупный, костлявый пёс неопределённой породы. Их глаза были одинаковыми — стеклянными, мутными, бездонными и абсолютно безжизненными. Они не смотрели — они впитывали. — А вы что пришли?.. — прошептала Ренаведд, и в её голосе была не радость, а новая волна трепета. — Полагаю, я им интересна, — спокойно констатировала Гьялбоу. Она переступила через брошенные монеты, будто не замечая их, и прошла мимо прижавшейся к стене Ренаведд. Та вжалась в камень, подняв руки в защитном жесте, словно ожидая удара. Гьялбоу не удостоила её вниманием. Она остановилась перед немыми тварями, склонив голову набок. Её тень накрыла их. — Что вы здесь делаете?.. — её голос прозвучал тихо, почти интимно, в гнетущей тишине подвала. — Вас тут держат насильно? Кот и пёс не моргнули. Не пошевелились. Они просто продолжали смотреть на неё своими мёртвыми глазами, в которых не было ни мысли, ни души, лишь пустота. Ренаведд, осторожно наблюдая за этим со стороны, прошипела:— Они здесь по собственной воле. Прошу, не трогай их. Гьялбоу медленно обернулась. Её взгляд скользнул по ведьме, и в нём не было угрозы — лишь холодное, безразличное любопытство. — Не буду. Просто дам совет: не обижай их. Их взгляды встретились на мгновение — полный ужаса взгляд Ренаведд и ледяной, нечитаемый взгляд Гьялбоу. Этого было достаточно. Не сказав больше ни слова, Гьялбоу развернулась и вышла из подвала, её шаги быстро затихли на скрипучих ступенях. В подвале остались Ренаведд, всё ещё прижатая к стене, и двое немых стражей у входа. Кот и пёс неподвижно смотрели в пустоту, туда, где только что стояла незваная гостья, провожая её своими стеклянными, всевидящими глазами. ᚱᛖᚩᛚᛁᛚᚱᚳ  «***» Храм был скелетом былого величия. Его высокие, устремлённые в небо своды тонули в непроглядной тьме, а сквозь гигантские разбитые витражи лунный свет падал косыми, пыльными столпами, выхватывая из мрака клубящиеся частицы пыли. Они кружились в этом молчаливом танце, словно души давно забытых прихожан. В центре, на низком полуразрушенном алтаре, стояли три обветшалые статуи. Всеотец с расколотым жезлом, Всемать с пустой чашей на коленях и Странник без лица. Их каменные лики были изъедены временем и вандалами, глаза выколоты, оставив лишь пустые, слепые впадины. Воздух был неподвижен, густ и тяжёл, пропахший столетиями пыли, влажной плесени и тихого тления. Напротив этого немого судилища, на коленях, стоял молодой парень. Его пепельные волосы сливались с полумраком, а бледная кожа почти светилась в лунных лучах. Он был жилист и силён, но худощав, словно его вытянули на дыбе. На нём был старый, потёртый кожаный доспех без рукавов, обнажавший мускулистые, исполосованные шрамами руки. Неподалёку, аккуратно прислонённая к обломку колонны, лежала изящная, с тонким клинком сабля. Игг дан Джуби стоял на коленях, его тело было напряжено до дрожи, каждый мускул вибрировал от сдерживаемой ярости и отчаяния. — Слышите?.. — его шёпот был хриплым, сорванным, но он нёсся под сводами, словно крик. — Вы слышите меня? Я знаю, вы давно ушли отсюда. Но я больше не могу. Он с силой ударил кулаком о каменный пол. Раздался глухой, костяной щелчок, и по камню растеклось тёмное пятно крови. — Каждое утро... я просыпаюсь, — его голос срывался, переходя в рычание. — Под ногтями — земля. В зубах — вкус меди. В горле — крик, который я не помню. А в сердце — ужас от того, что я натворил, пока меня не было! Он поднял лицо к безликим статуям. По его грязным щекам катились слёзы, оставляя чёрные борозды. — Я не знаю, что творю! Я вижу лишь обрывки... Тень на стене, нож в руке, чужие глаза, полные ужаса... передо мной! Я просыпаюсь в чужих домах, в чужих полях, в чужих могилах! Внезапно он дёрнулся, словно его ударило током. Его пальцы дрожа достали из-за пояса маленький, заточенный до бритвенной остроты кинжал. Он провёл им по ладони, не моргнув, и на коже проступила кровь, сливаясь в знакомый, кошмарный узор.  Метка. Одна из тех, что были на предплечьях Гьялбоу. — Я вижу это везде: во снах, наяву, во тьме!.. — он завыл, тыча окровавленной ладонью в сторону богов. — Что это?.. Это знак?.. Метка?.. Проклятье?! Он тяжело выдохнул, его силы, казалось, иссякли. Он протянул дрожащие, окровавленные руки в немой мольбе. — Я не хочу прощения. Его нет для меня. Я хочу кары! — его голос снова набрал силу, превратившись в оглушительный рёв, который подхватило и разнесло эхо под сводами. — Трое, ниспошлите кару на меня и на Красное Пламя, что вершит судьбы людей заместо вас! СОЖГИТЕ ГРЕШНИКОВ! Эхо подхватило его слова, зашептав с десятка сторон: «...сожгите... меня... меня...». — Пожалуйста... — это уже был совсем тихий, разбитый шёпот. — Сожгите... В этот миг тишину храма пронзил одинокий, высокий, дребезжащий звук. Колокол. Где-то наверху, на покосившейся, сорванной ветром колокольне, качнулся старый, треснувший колокол. Он издал несколько слепых, пронзительных, нестройных ударов, будто по нему ударила невидимая рука. Звук, металлический и болезненный, вонзился в Игга, как лезвие. Он вздрогнул всем телом, его глаза закатились, оставив лишь белки. Его взгляд, помутневший, успел зацепиться за фигуру, что стояла теперь рядом с ним, словно возникнув из лунной пыли. Молодая светловолосая девушка в белом балахоне, скрывающем лицо в глубине капюшона. Тело Игга обмякло и безвольно рухнуло на холодный камень, в луч лунного света. А затем… Тишина. Лишь пыль продолжала свой неторопливый, вечный танец в бледных столпах света. ᛈᛚᛈᛚᚠᚢᛒ  Таверна «Под великаньим колпаком» была старой, пропахшей десятилетиями прокисшего пива, дыма и человеческих историй. Столы были исцарапаны, стулья скрипели, но почти все места были заняты. В углу, на невысоком помосте, слепой бард перебирал струны лютни, напевая под нос меланхоличную балладу о забытых богах и потерянных войнах. В самом тёмном углу, за грубым деревянным столом, сидели Гьялбоу и Бэйл. Молодой стражник откинулся на спинку стула, затягиваясь длинной глиняной трубкой, набитой травами. Дым стелился густыми, тяжёлыми клубами, смешиваясь с общей мглой. Гьялбоу скользнула взглядом по его трубке. — В моих землях трубки уже давно не курят. — Да? — Бэйл приподнял бровь. — Почему же? — Переходят на другой вид. Их называют у нас папиросы. Делают из бумаги. Бэйл удивлённо таращил глаза, делая новую затяжку. Дым ударил ему в горло, он резко закашлялся, выдыхая клубы пара. — Ого, — прохрипел он, откашлявшись. — Даже не могу себе представить, как это. — А что ты куришь? — спросила Гьялбоу, её голос был ровным, без намёка на насмешку. — Травы, — ответил Бэйл, постучав пальцем по трубке. — Нам их прописывают доктора. Говорят, дым с травами уничтожает всякую болезнь. Помогает не заразиться. Гьялбоу тихо фыркнула, но ничего не сказала. — А ты как защищаешься, раз не боишься чумных кварталов? — поинтересовался Бэйл, пристально глядя на неё. Она сделала небольшую паузу, её взгляд стал отстранённым. — У меня иммунитет. — Имму… что? — Я не могу заразиться чумой. Вот и всё. — И как ты это поняла? — не унимался Бэйл. Гьялбоу отпила из своей кружки, отводя взгляд. — В детстве… Когда потеряла всю семью за год. Меня тогда посчитали ведьмой, пытались сжечь… Я бежала… В общем, это долгая история. К их столу подошёл хозяин таверны, коренастый мужчина с залысиной и засаленным фартуком. Он молча поставил перед ними две новые кружки с тёмным, мутным пивом. — Благодарю, — кивнул Бэйл. Гьялбоу просто подняла кружку в знак благодарности. Хозяин удалился, не сказав ни слова. Она сделала небольшой глоток. — Не самое плохое пиво. Бэйл усмехнулся. — А как же! Ты же гостья, не стал бы я тебя вести в какое-то плохое заведение. — Да… — её ответ прозвучал рассеянно. Внезапно она почесала правое предплечье. Она оттянула рукав куртки и провела пальцами по коже, где тускло поблёскивали старые, выжженные глифы. В этот момент взгляд Бэйла упал на её руку. Он видел эти странные символы и раньше, но сейчас один из них, самый маленький и сложный, будто… сиял. Не физическим светом, а каким-то иным, притягивающим взгляд, заставляющим сердце биться чаще. Он резко отвёл глаза, уставившись в свою кружку. Гьялбоу заметила его реакцию. Её брови чуть приподнялись. — Что такое? — Да, ничего… — пробормотал Бэйл, делая вид, что поправляет свою трубку. — Показалось, наверное. Гьялбоу медленно опустила взгляд на свои руки, на тусклые метки. Потом подняла глаза на него. Но теперь её взгляд был иным — не отстранённым, а пристальным, изучающим, полным внезапно проснувшегося интереса. — Наверное, устал сильно, — поспешно добавил Бэйл, чувствуя себя неловко под её взглядом. — Тебе есть, где спать? — Нет. — Можешь снять комнату здесь… — он запнулся, затем добавил: — Или у меня. Гьялбоу слегка наклонила голову. — Тоже снять? Бэйл снова усмехнулся, но на этот раз с лёгкой смущённой ухмылкой. — Нет, бесплатно. Дом у меня небольшой, за городом, но в целом ничего. Гьялбоу позволила себе лёгкую, едва заметную улыбку. Её голубые глаза, обычно холодные, как лёд, смягчились, но в них читалась не благодарность, а скорее любопытство. Любопытство к тому, что же он на самом деле увидел. ᚠᚱᛋᛞᚢᚷᛚᚠᚻ  Дом Бэйла напоминал скорее старый сарай, чем полноценное жилище. Он припадал к земле, крыша просела, стены покосились от влаги, а сквозь широкие щели в древесине проходил ветер. Часть этих щелей были закрыты соломой, но Гьялбоу всё равно отчетливо ощущала потоки холодного ветра, проникающие в дом. Внутри стоял отчётливый запах плесени, дополнявшийся смрадом навоза и дерьма со стороны коновязи позади дома. – Всё, что досталось мне отца родителей, – отметил Бэйл, присаживаясь за табуретку у стола. – Что с ними стало? – спросила Гьялбоу. – То же, что многими в этом городе… Я имею в виду чуму, конечно же. – Значит, судьбы у нас похожи. – Как видишь… Они долго молчали. Неприлично долго. Лишь завывание ветров звучало в этот момент, а им аккомпанировали сверчки у пруда неподалёку от дома Бэйла. Однако затем прозвучал звук, пробравший до дрожи даже саму Гьялбоу, не говоря о Бэйле. Длинный, истошный рык шёл издалека, но эхом разнёсся по всем пригороду. Гьялбоу вздрогнула, прислушалась. Это был человеческий крик, но звучал он так, словно нёс за собой века боли и страданий. – Что это? – спросила Гьялбоу. – Невовремя ты приехала сюда. «Он» снова гуляет по нашим землям. – Кто «он»? – Его все здесь знают. Это Игг дан Джуби, младший из детей Его Сиятельства, – Бэйл встал со стола, подошёл к висящему на гвозде кожаному мешочку у порога дома и достал оттуда небольшой мелок. – Сейчас мелом побелю порог и всё будет в порядке. Гьялбоу была удивлена таким решением. В её землях никто не использует мелок и подобные диковины. Они, безусловно, у них есть, но никто не использует их по такому назначению. – И что он делает в такие моменты? – спросила она, глядя на Бэйла, рисующего широкую полосу мела на пороге. – Всякое, но у нас ходят легенды, что он забирает в замок маленьких девочек, а потому приводит в замок. Если кто–то встанет у него на пути, то беда его будет ждать, это точно. – Он… чудовище? Бэйл дорисовал полосу мела у порога и испуганными глазами глянул на Гьялбоу. – Ты что?! Никогда не называй его так! Никого из них! – прошипел он. – Они наши владыки, мы должны их уважать и служит им. Лишь они удерживают нас от погибели Мора. – С помощью Красного Пламени? – с лёгкой насмешкой спросила Гьялбоу. – Ну конечно! – он усмехнулся, словно издевательски. – Кто ещё спасёт нас от Мора? Никто. И я очень надеюсь и жду, что к утру они прибудут сюда и очистят этот город. Как ты не понимаешь… Мы остались наедине со злым Роком, и лишь Красное Пламя обережёт нас. В Троих я перестал верить в тот день, когда увидел маленькую девочку, всю в бубонах, лежащую без сознания, пока крысы объедают её ноги и руки. Разве ж боги бы допустили бы это, если ж они существуют? Что об этом думают люди из твоих земель? Гьялбоу задумалась, прежде чем ответила на его вопрос. – Думаю, они бы посчитали бы случай с девочкой возмездием. Бэйл не успел как-либо ответить на слова Гьялбоу, потому как издалека послышался новый истошный крик… но с каждым мгновением его было слышно всю четче и четче, пока не раздался оглушительным рёвом рядом с ними. Бэйл тут же спрятался в углу дома, рядом с печкой, испуганно и волнительно глядя на Гьялбоу. Та не сдвинулась с места, смотрела на дверь, словно ожидая, когда её откроют. И вскоре это произошло. В дом спокойно, как ни в чем ни бывало перешагнув полосу мела у порога, вошёл полуголый парень с пепельными вьющимися волосами и бледным лицом. Его торс был испачкан чей–то свежей кровью, ровно как и рот. Он шёл косолапо, еле удерживая равновесие. Казалось, он мог упасть в любой момент. Также он протянул одну руку вперёд, словно пытаясь нащупать пространство вокруг него, и поэтому действию для Гьялбоу стало понятно, что он ничего не видел в тот момент. Однако, со слухом у него всё было в порядке. Невольный писк, вышедший изо рта Бэйла, мгновенно привлёк его внимание. Игг направился в его сторону, размахивая правой рукой во все стороны. Ещё чуть-чуть, и он бы нащупал Бэйла, но тот внезапно закричал: – Я ваш верный слуга, господин Игг! Я лишь простой стражник Вар Тынне, только и всего! Не троньте меня, прошу вас! Игг остановился, прислушавшись к его словам, но ничего не ответил. – Вы пришли за чужестранкой? Она здесь, но не рядом со мной! – от страха голос Бэйла сорвался, а слова он произносил с невероятно сильным заиканьем. – Не трогайте меня, я молю вас! Если Вы здесь, то Вы здесь за чужестранкой, так? Младший из детей Реона дан Джуби ответил ему, но на неизвестном языке. Говорил он тихо, неразборчиво, слова соединялись воедино. Гьялбоу слышала, что он говорит, но и ей не под силу было разобрать его речь. ᛗxᚢᚹ ᚹᚲᛚᚲᚾ ᚠᛃᚨxᚹᛉᚲᛞᚹ ᚲᛞᛁᚺ ᛚ ᚷᚱᚲᚺ Внезапно Игг замешкалась, словно задумался о чём–то. Гьялбоу действовала быстро. Она резко приподняла свою плащ, достала кинжал на поясе, быстро сократила расстояние между ней и Иггом и тут же вонзила ему в спину, в районе ниже правой ключицы. Игг тут же завопил, резко развернулся, размахивая своими руками. Гьялбоу предполагала подобное, потому тут же отбежала после удара кинжалом. Слепой, обезумевший и раненный, Игг носился по всему дому до тех пор, пока не нашёл выход, после чего тут же выбежал из дома. Гьялбоу выглянула в окно и увидела, что Игг побежал по направлению Луны. Тем временем Бэйл приходил в себя от произошедшего. Он встал и направился к ведру с водой возле печи и засунул в неё голову. Гьялбоу презрительно наблюдала за этим. Он всё ещё дрожал от страха, глаза налились слезами и покраснели. – Прости меня, – повернувшись, проговорил он дрожащим голосом. – Я не хотел, но я так боялся за свою жизнь. Мел на сработал… Он искал тебя… Краем глаза он заметил, как вновь заблестела эта таинственная метка на правом предплечье Гьялбоу. Заметила это по острой жгучей боли и она сама. Метка сияла ярким огненным цветом, словно прожигая ещё кожу. – Что она значит?.. – заикаясь, спросил Бэйл. Гьялбоу молчала, переминаясь с ноги на ногу. Бэйл не сводил с неё глаза. Он наблюдал и оценивал каждое её движение. Она медленно пятилась назад, к одному из окон напротив дверей, рядом с которым лежал её меч. – Не трогай! Что ты хочешь сделать?! – Окажу милость Троим, Красному Пламени, или кому вы там молитесь… Бэйл медленно пятился назад, взглядом ища хоть что-нибудь, чем можно защититься. Его меч лежала вдалеке, прямо в противоположном углу от него. Он быстро обнаружил кочергу у печки и схватил его, впившись обеими руками за неё. Гьялбоу стояла неподвижно, опершись о свой меч. Меч был такой длинны, что она не сгибалась, а стояла прямо. – Кто ты такая?! Откуда ты?! – нервно спросил Бэйл. – Название этого место тебе ничего не даст, – Гьялбоу стала медленно сокращать дистанцию между собой и Бэйл, пока тот упирается о стену дома. – Не бойся, хотя бы в последний миг своей жизни. Она резко сократила дистанцию одним стремительным движением, настолько молниеносным, что Бэйл успел лишь взметнуть кочергу вверх, но это был скорее жест обреченного, нежели защита. Гьялбоу не составило труда быстрым взмахом прорубить подколенную ямку правой ноги. Сухожилия хрустнули, и от резкой боли парень опустился на левой колено, выставил кочергу вперёд, попытался замахнуться, но ничего из этого не вышло. Гьялбоу достаточно было лишь сделать шаг в сторону, и кочерга просвистела мимо неё. Левой рукой она схватила меч за рикассо, контролируя клинок, а затем вонзила коротким, мощным толчком остриё под ребро, в самое сердце. Бэйл не вскрикнул, а жалобно заскулил, захлёбываясь в слезах и слюнях, после чего последний раз вдохнул холодный навозно-плесневый воздух и испустил свой дух. Но на этом Гьялбоу не остановилась. Как только тело Бэйла затихло, она достала свой кинжал и вырезала из глазниц глазные яблоки паренька. Лезвие со скребущем, противным звуком входила в глазницы, но Гьялбоу это делала с каменным выражением лица. Через миг в её ладони лежала два слизких, мутных шара, которые она положила себе в карман. Перед этим она в последний раз глянула на них. На лице Гьялбоу возникла невинная улыбка. - Трус, – проговорила она. Игг лежал на полу сырого, холодного пола родного подвала. На спине больше была видна отчётливая рана от кинжала. Рана постепенно заживала благодаря слизи старшего брата Игга – Тура. Слизняк с лицом мужчины медленно полз по полу, расположившись между Иггом и Нередом, задумчиво глядящим в пустоту. – Что ты слышишь, брат? – спросил Тур у Нереда. Корни Нереда не были простыми корнями. Они разошлись по всему замку: ими он дышал, чувствовал и слышал всё, что происходит внутри. – Мама и Фэй недовольны этим. Отец молчит, как всегда, но он недовольно шипел, услышав о том, что случилось с Иггом. Фэй и мама говорят, что никто не смеет нападать на членов дан Джуби. – Истинные слова, – отметил Тур. – Что они предлагают? Нужно убить того, кто это сделал! Я с радостью исполню это желание. Сожру паскуду, медленно, по кусочку, чтобы помучился. – Кто это был, Игг? – спросил Неред. – Я не видел… меня охватило безумие… Но это была девушка. Парень что-то говорил про неё… что она чужестранка… – «Красное Пламя прибудет утром», говорит Фэй, – пересказал Неред. – «Они займутся девкой». – Вот уж времена, чернь восстаёт против нас! – фыркал Тур, скользя с неприятным звуком по каменному полу. – Если не отдадут девку мне, пусть сожгут её на людях, покажем им кару, которую всех ждёт. – «Пускай Эсме займётся девкой, как она умеет», говорит мама. – Мама всегда была строга к ней, – отметил Тур. – Уж прости, что говорю про твою родную сестру, Игг, но она явно не удалась. На эту работу она не годится. – А кто ещё? – спросил Неред. – Завидев тебя на улицах, только слепец не упадёт в обморок, а я с места сдвинуться не могу. Игг ослаб, ему нужен покой, а мама и Фэй ни на что не годятся. – Моя мама может помочь, – сказал Игг охрипшим голосом, приподнимая с пола. – Она хорошая магичка, всегда помогала отцу. Но Эсме тоже хороша, вы её недооцениваете. Ей просто нужна… храбрость. – Она говорит…, – проговорил Неред, погрузившись в пучину слов, проникающих в него из корней ноги. – Я сделаю это, если того требует честь нашего рода, – сказала Эсме, широко задрав голову, пряча свой взгляд от извивающегося корня дерева, шевелившегося в щели пола. Реон смотрел на неё своими серыми, слепыми глазами, довольно кивая головой. – Ты сделаешь это, а затем приведёшь её сюда, и мы решим её судьбу, всей семьёй, – суровым голосом сказала Фэй. – Никто не смеет посягнуть на нас. Фэй достала из кармана платочек, заляпанный в крови Игга. Кровь свежая, влажная. Она протянула её Эсме, и та взяла платок в руки. – Потрогай платочек, Эсме. Чувствуешь? Это кровь твоего братика, бедного братика, который страдает всю свою жизнь. Нелёгкая судьба досталась ему, а теперь он вынужден бояться. Ты ведь не хочешь, чтобы твой братик боялся? Ты всегда оберегала его в детстве… так обереги его от этой опасности. Эсме поднесла платочек к носу и вдохнула весь аромат свежей крови. Аромат боли и безумия, которым Игг уже давно полностью пропитался. Эсме вернула платочек и кивнула головой. – Я сделаю это, мама. Обещаю тебе, Лив, папе, братьям… Я приведу её сюда уже в эту ночь. – Ты приведёшь её. Иначе тебе придёт конец, – проговорила угрюмая тётушка Лив. – Истинные слова, – снова сказал Тур, довольно покачивая своё склизкое тело. Игг же сидел молча. В голове промелькнула мысль о том, что может случиться с Эсме. Это были как хорошие, так и дурные мысли… дурных было больше. Игг не видел девицу, но понимал, что перед ним стояла опытная воительница, не побоявшаяся дать отпор ему… или же безумная дура, не придумавшая ничего лучше, кроме как вонзить нож ему в спину. И всё же одна вещь не выходила из его головы – то, с чем он не стал делиться со сводными братьями. Метка… Снова та же самая, что и в его видения… та же, что изрезана на его руке… Почему-то в тот момент на мгновение но всё же увидел что-то в своей слепой ярости, и этим что-то стала та же самая метка: две волнистые линии, соединённые между собой. Есть ли в этом какой–то смысл? Игг не знал. Ровно как и не помнил, как метка появилась у него на руке. Может быть, это дело рук этой девицы, а он просто не помнит этого? Игг не знал наверняка. И боялся знать.

«***»

Не трудно было догадаться, что Игг бродил по пригороду Вар Тынне. Эсме поняла это, стоило ей заехать туда по дороге в город. Вокруг одного собрался народ. Хата это была старая, сильно просевшая, сырая. Стояла она возле болотистого пруда. Подъехав поближе, она заметила, как из открытой двери виднелось чьё-то тело и лужа крови вокруг него. Жители пригорода перешёптывались, обеспокоенно оглядываясь по сторонам. Эсме держалась подальше от них, стараясь не привлекать к себе внимания. Всё это время она слушала рассказы местных. Все рассказы как на подбор. Один старик говорил о том, что видел огромного чёрного нетопыря, кружащего над городом, и что краем глаза он заметил, как нетопырь двинулся в сторону этой хаты. Деду довольно быстро перестали верить, и весь оставшийся разговор грубо затыкали, пока, наконец, он не выдержал и не ушёл к себе домой. Версия местного мельника выглядела правдоподобнее: ночью он вышел из дома и заметил невероятно быстрого мужчину, которая беспорядочно бегал среди кустов, а на его спине зияла отчётливая рана, из которой текла кровь. Однако, причины такого поведения мельнику были неизвестны. Ещё несколько жителей высказывали свои сумасшедшие предположения об оборотне, вампире и даже о самих Троих – якобы это они наслали это существо на грешного парня из этой хаты. Соседка умершего паренька рассказала, что он был новобранцем в страже Вар Тынне, а до этого занимался всякого рода подработками, и все заработанные деньги тратил на выпивку и девок. Она не видела, что произошло с ним, но она проснулась после резких криков со стороны его дома, а когда она выглянула в окно, то увидела вдалеке высокую светловолосую девушку, удалявшуюся в сторону города на своём вороном коне. Услышав об этом, люди тут же испуганно переглянулись. Кто-то обвинял старую соседку в безумии и лжи, но та клялась, что ни за что не стала бы лгать об этом. Большинство ей поверили, и с ужасом перешептывались о том, что этот город уже не спасти. Эсме внимательно прислушивалась к ним, не совсем понимая их опасений. Она была далека от веры в Троих и прочих «сказок», но жители искренне верили в это. Лишь один из жителей громко провозгласил: – Убирайтесь по домам и посыпьте порог солью, а кровати свои обведите мелом. Это будет долгая ночь…, – он взял паузу, поглядел на всех, и даже на стоящую в стороне Эсме. – Ибо сегодня ночью к нам пришла Смерть. Тяжёлый стук в двери разбудил из глубокой дрёмы Ренаведд. Она с ужасом заметила, что напротив неё смирно сидели чёрный кот и пёс. Они никогда ранее не вели себя подобным образом, и это настораживало ведьму. – Что вам надо? – она глянула в сторону входной двери, которую было видно из дверной щели её спальни. Дверные стуки не прекращались, продолжая ударять по голове Ренаведд ритмичными тяжёлыми звуками. – Кто там? Кот и пёс молчали, как и всегда. Своими стеклянными глазами они смотрели ей прямо в глаза. Ведьма окинула взглядом комнату. Ночной мороз нарисовал на окнах затейливые и причудливые узоры. Удивительно было видеть нечто подобное в августе, несмотря на то, что лето в этом году было самым холодным на её веку. А тем временем стуки не прекращались. Они вынудили Ренаведд встать с кровати и дойти до двери. По пути она вооружилась кухонным ножом, готовясь постоять за себя в случае чего. Стоило ей подойти к двери, как её резко охватила головная боль, в глаза помутнело, и даже под закрытыми глазами ей виделись узоры той самой злополучной метки, что она увидела на предплечье этой странной девушки, напугавшая её до дрожи. Ведьма сгорбилась от резкой боли, с трудом удерживая равновесие от внезапного головокружения. Сердце яростно застучало, ноги отказывали, а из носа потекла кровь. Последняя, что она увидела – это чёрного кота и пса, стоявший рядом с ней, уставившись прямо на неё. – Проснись. Звучный девичий голос прозвучал в голове Ренаведд. Она открыла глаза, постепенно начиная различать очертания своей спальни. Рядом с её кроватью на табуретке сидела та самая светловолосая девушка, не сводящая глаз с неё. С другой стороны сидели чёрный кот и пёс, но теперь они уставились не на неё, а на девку. В это время Ренаведд заметила и Люка, промёрзшего до посинения. Лишь тогда она вспомнила, что оставила мальчонка на улице, позабыв о том, что это будет холодная ночь. Теперь он сидел и глядел на неё своими пустыми глазами и мёртвым взглядом. – Проснулась? – спросила Гьялбоу, глядя на ведьму. – Кто тебя впустил? – с трудом спросила Ренаведд. – И зачем вернулась? Я тебе зла не желаю, но если пришла за помощью, но я тебе не помогу. Не подумай, что со злости… Но после тебя Голоса С Той Стороны перестали говорить. Ты их либо напугала, либо насторожила, либо обидела, но в любом случае отвечать за это придётся мне. – Вряд ли. Твои дружки же всё ещё с тобой, – Гьялбоу указала рукой на чёрного кота и пса. – Не прикидывайся, будто не понимаешь, о чём я. Они ведь, как ты говоришь, «С Той Стороны». Я это чувствую. Правда, почему-то они всё время молчат… Наверное, им нечего сказать. – Они говорят, но лишь в магические дни… До ближайшего три месяца. Придётся подождать, если хочешь услышать их. Ренаведд не ожидала того, что случится дальше. По правде сказать, она и не верила в то, что такое может случиться. Кот и пёс достались ей по наследству от одной знакомой, разочаровавшийся и в питомцах, и в жизни в целом. – Между прочим, это довольно спорное заявление, что можно считать магическим днём, – проговорил спокойным, дворцовым тоном Чёрный Кот, лениво потянувшись на стуле следом. Ведьма испуганно глянула на Гьялбоу, затем на молчаливого мальчика, а потом снова на своих питомцев. Их стеклянный и мёртвый взгляд никуда не делся, но теперь им не составляло труда заговорить своими голосами. – Одно ясно, Ренаведд… Сегодня действительно магическая дата, – дополнил Чёрный Пёс. – Эта ночь будет необычайно долгой, в этом можете не сомневаться. – Что происходит? Я сплю? – недоумённо покосилась на светловолосую девушку Ренаведд. – Твои дружки не врут. Это будет долгая ночь. Нужно всё успеть до того, как сюда на рассвете прибудет Красное Пламя. Ты сама, думаю, понимаешь, что это будет значить для тебя и всех, кто живёт здесь, – Гьялбоу наклонилась к Ренаведд прошептала ей. – Помоги мне, и я в долгу не останусь. Я окажу тебе самую большую милость, которую только можно оказать. Ренаведд до конца не понимала, что под этим имела в виду эта таинственная девушка, но она понимала, что тот, кто заставляет демонов замолчать, отнюдь не простая фигура. – Демоны молчат, – отметила она. – Как ещё я тебе могу помочь? – У двери твоего дома стоит мой конь. У него сложное имя, не к чему тебе его узнавать, всё равно не запомнишь. Защити коня, если кто-то захочет навредить ему. Я не могу взять его с собой туда, куда собираюсь пойти, потому прошу оберегать его в эту долгую ночь. Он никуда не уйдёт до тех пор, пока я позову его на помощь, поэтому, если он уйдёт сам – значит он услышал мой зов. – И… это всё? – с лёгким недоумением спросила ведьма, приподнявшись с кровати. – Сделав это, ты окажешь мне большую услугу, и я хорошо отплачу тебе за неё. Но будь начеку… ночь будет долгой, – Гьялбоу встала со стула и направился к выходу. У порога спальни она развернулась к ведьме. – Твой мальчик не хотел заходит в дом, но я его всё же заставила. Надеюсь, это не проблема для тебя? Ренаведд покачала головой. – Ни в коем случае. Гьялбоу одобрительно кивнула головой, косо поглядела на кота и пса. Те продолжали сверлить её своими стеклянными глазами. Затем она развернулась и покинула комнату, а затем и дом ведьмы, оставив ту наедине со своими мыслями и питомцами. Весь город к этому моменту знал и чувствовал, что эта ночь будет длиннее, чем любая другая. Для этого не нужно было быть проницательным мудрецом или учёным человеком – достаточно было лишь лечь спать, проснуться бодрым и полным сил, а потому с удивление глянуть в окно и увидеть глубокую ночь и полную Луну. Среди местных ходили легенды о Длинной Ночи, которая в знаковый момент времени обрушится на город всей тяжестью звёздного неба, а по домам будет гулять сама Смерть. Были и те, кто выходил наружу, и их было немало. Потом они возвращались и рассказывали людям о том, что видели на улицах Вар Тынне светловолосую бледную девушку, спокойно гуляющую в одиночку по городу, с мечом наперевес. Кто–то, ради окрашивания своей байки, менял меч на косу, под стать принятому образу Смерти у местного народа. Мало кто мог поверить в то, что это случится на их веку… Но были и те люди, кто говорили, что по городу ходит вовсе не светловолосая девушка, а темноволосая, тоже одна, и никакого меча у неё нет, ровно как и любого другого оружия. ᛖᛚᛁᚳᛋᚢᚠᛞᚹᛚᚱᚳ  Взгляд у Эсме был странный, во всём был виноват её правый закрытый глаз, который она никогда не открывала, если того не требовал случай. Она шла аккуратно, оглядываясь по сторонам, ожидая эту светловолосую девушку, которая, как она предполагала, в эту ночь дома не сидела. В прогулке по городу она забрела в гнилой переулок – узкой, пропитанной запахом прокисшего пива и мочи мостовой, – стараясь идти по ней как можно быстрее, не привлекая к себе излишнего внимания. Однако, удача в эту ночь не была на её стороне. Их было трое. Вывалились из местного кабака с пошлым названием, отсылающим к одной из поз, в которой можно слиться в акте любви. Пахло от них ничем не лучше, чем от запаха этого переулка. Один из них, сиплый, вечно чесался свой тощий зад, часть его правой ягодицы вываливалась из дырки с штанах. Второй был высоким и с рельефным телом, что максимально не сочеталось с его спутником. Третий был настоящим боровом, с сальными тёмными волосами и парой–тройкой подбородков, а из носа вечно текли бледно-зелёные сопли, который он охотно проглатывал, стоило им дотронуться до его губ. – Глянь-ка на эту ночную мышку, – прошипел сиплый, а затем принялся чесать теперь и свой пах. – Вы её тоже видите? – И вправду, – отметил высокий, резко сократил дистанцию между собой и Эсме и схватил её за руки. – Куда мы спешим, красотка? Холодно, наверное? Мы можем согреть. Эсме сначала молчала, не пыталась сопротивляться, просто пялилась на них. Затем подошёл боров и начал поглаживать её сначала по спине, а потом резко щипнул её по заднице. От страха Эсме резко дёрнулась и тут же поняла, что высокий настолько сильный, что она не сможет высвободить свои руки… А значит, она лишилась своей главной силы – глаза, намертво прикрытого веком. – Какие формы, – проговорил боров, слизав соплю с губ. – Такая гладкая, упругая. Ты не отсюда, что ли? – Меня зовут Эсме дан Джуби! – прошипела Эсме, пытаясь высвободить свои руки. – Отпустите меня! Мужики лишь посмеялись в ответ. Высокий резко заломал ей руки, опустив лицом вниз. Эсме закричала от резкой боли, но ничего не могла сделать. Боров приспустил её штаны и влюблённо глядел на её безупречные гладкие формы под штанами. Он принялся засовывать свой палец ей внутрь, отчего Эсме закричала ещё сильнее. – Погоди-ка! – остановил борова сиплый. – Может, не врёт она? Вы же слышали, что у дочери графа особенный глаз, который она держит закрытым. Сами поглядите, всё же сходится. Высокий и боров переглянулись между собой и засмеялись. Боров шлепнул Эсме по ладони, а затем снова принялся засовывать пальцы ей внутрь, отчего та кричала от неизмеримой боли от отчаяния своего положения. – А ты это только понял? – сказал высокий сиплому. – Мы это сразу поняли, как только она сказала своё имя. Правда в том, что сегодня для всех нас – это последний день на земле. В эту Длинную Ночь нас всех заберёт с собой Смерть. Дай хоть развлечься с дворянской особой под конец жизни. Высокий рвал ткань на её плече. Сиплый, принявший слова своих спутников, зажимал ей рот тканью от её же одежды, заглушая её истошные крики. Для Эсме весь мир сузился до вонючего дыхания, скрежета зубов и омерзительной тяжести чужого тела, восседавшего над ней в виде вонючего волосатого борова и его гнилого отростка, вяло входящего и выходящего из неё. Отчаяние, острое и холодное, как лезвие меча, пронзило её с ног до головы. Она перестала сопротивляться. Всякий раз, стоило ей попытаться освободить свои руки, она получала по лицу и животу, и после пятой попытке на это сил уже не хватало. Её левая рука, которую сиплый прижимал к стене, судорожно изогнулась. Правую руку заломил за спиной высокий, попутно лапая её груди, который обнажались под рваными дырками на её рубашке. Высокий опустил её голову к своему отростку, заметно большему, но не менее отвратительному ей. Сиплый стоял, не вынимая своего отростка, – судя по тому, что он не выпирал из его старый портках, он давно перестал им пользоваться по назначению. Высокий и боров посмеивались над ним, а ему оставалось лишь лапать Эсме в интимных местах и лезть своим ртом к её большим красивым губам. Она всячески отворачивалась от него, но сиплому всё же удавалось облизать её губы своим чёрствым посиневшим языком. – Интересно, почему это её глаз называют особенным? – неожиданно спросил сиплый, щипая её левый сосок груди. – Не вздумай открывать его, идиот, – простонал боров. – Это волшебный глаз, если ты не в курсе. Им она может одурманить любого, кто посмотрит на неё. Зараза… Слова сиплого словно разогрели огонёк надежды внутри Эсме, но боров быстро потушил его. Ей пришлось и дальше терпеть это невыносимое издевательство над собой. – Остановитесь. В десяти метрах от них, в полутьме, прозвучал женский звучный голосок. Мужики и Эсме глянули в ту сторону и увидели там светловолосую бледнолицую девушку с мечом наперевес, медленно идущую в их сторону. Они прекрасно знали, кто это. Все знают фигуру Смерти, мрачной сестры Троих, не входящая в пантеон божеств. Боров тут же отошёл от Эсме, подняв свои штаны. – Не… не подходи! – заикаясь, проговорил боров, приподнимая руки. Со лба его потекли капли пота. Гьялбоу сделал резкий, молниеносный выпад вперёд, тут же воткнув остриё меча в борова, что тот даже не успел сделать какое-либо движение. Сиплый и высокий тут же отпустили Эсме, но девочка резко схватила за руку сиплого. – Отпусти, прошу! Я тебе ничего не сделал! – крикнул сиплый, наблюдая, как высокий убегал вниз по переулку, а сама Смерть провожала его холодным взглядом. – Прошу!.. Эсме не слышала его. Или не хотела слышать. Свободной рукой он поднесла два пальца к веку и раскрыла его настолько, насколько могла. И сиплый увидел его: изумрудный, хищный вертикальный зрачок, сузившийся до тоненькой чёрной полоски. Мгновение спустя сиплый уже ничего не видел перед собой, кроме этого завораживающего глаза. Мысли сбились в голове в огромную кучу переплетённой бессмыслицы, и лишь одно было ясно ему – этот глаз был самым прекрасным и величественным из явлений, что он видел в своей жизни. Гьялбоу наблюдала за этим со стороны. Глаза сиплого выражали лишь безмерную пустоту его головы и беспрекословное подчинение Эсме. Она что-то шепнула ему, а затем широко улыбнулась и хихикнула. Сиплый поклонился, как мог, слегка сгорбив сутулую спину. Затем произошло то, что Гьялбоу никогда не видела и не могла даже себе представить. Сиплый отошёл от Эсме, вплотную подошёл к каменной стене полуразрушенного здания, некогда служившего магазином ювелирных изделий, пока этот район не превратился в трущобы. Сиплый долго смотрел на булыжник стены завороженными глазами, а затем… Удар. Сиплый со всей силы воткнула башкой в стены. Гьялбоу подошла поближе, чтобы разглядеть его. От первого удара повылетали пара зубов, из носа потекла кровь. Затем он снова ударился головой, потом ещё раз, и ещё раз. Зубы крошкой вылетали изо рта, нос изогнулась в неестественной позе, глаза затекли кровью. Он продолжал биться башкой, издавая нечленораздельные звуки, и тихо постанывал, будто бы получает от этого настоящее сексуальное удовольствие. Гьялбоу заметила, как из его портков приподнимается отросток, отчего кровавые глаза сиплого выражали небывалую радость, а разбитые рот изогнулась в безумной улыбкой раскрошенных зубов. После ещё пары ударов портки залились непонятной жидкостью, а сиплый радостно простонал. А затем упал. Лицо его было сплошным кровавым месивом, оставившим свой отпечаток на каменной стене. Эсме подошла к нему и довольно поглядела в его лицо, или в то, что осталось от него. – Вы в порядке? – спросила Гьялбоу, держа Эсме на расстоянии. – Да, вполне… Голова только кружится немного, – Эсме глянула в серые глаза бледнолицей светловолосой девушки и тут же узнала в ней ту девушку, о которой говорила соседка погибшего паренька из пригорода. – Ты не боишься меня? – Я впервые видела что-то подобное, но, думаю, я знаю, кто ты такая. – И кто же? – Эсме дан Джуби, полагаю. Мне довелось слышать рассказы о дочери графа, способной одним своим взглядом очаровать кого угодно. – Это всё, чем я известна за стенами фамильного замка. Ну, хоть что-то. Пусть люди боятся того, на что я могу быть способна. Гьялбоу улыбнулась, опустила голову на мгновение вниз. Эсме тут же воспользовалась этой секундной слабостью. Она быстро поднесла пальцы правой руки к векам своего змеиного глаза и раскрыла их. Гьялбоу увидела перед собой этот завораживающий глаз, который был поистине красивым… И на этом всё. Мысли не сбились в кашу, взгляд не стал пустым. Она просто стояла и косо наблюдала за жалкими потугами Эсме как-либо повлиять на неё. – Что за чёрт?! – возмущенно вскрикнула Эсме. – Почему не работает?! Быть того не может! – Как видишь, может, – проговорила Гьялбоу и спокойно схватила правую руку Эсме, опустив её вниз. Змеиный глаз вновь закрылся под веком. – Интересно, что ты хотела сделать со мной. Тоже хотела поглядеть, как я разбиваю своё лицо? Эсме опустила взгляд, недоумённо покачивая головой. По лбу потёк холодный пот, дыхание сбилось. – Это ты убила того парня из пригорода? – Да. – Значит, и ты ранила моего брата. За это ты должна ответить перед моей семьёй. Приказываю тебе отправиться со мной в фамильный замок дан Джуби. Гьялбоу поначалу молчала, но затем всё же заговорила. – Знаешь, я всё это время стояла за углом и наблюдала за тем, что эти уроды творили с тобой. Не подумай, что я жестока к тебе и хотела тебя помучить. Я просто опешила…, – Гьялбоу наклонилась к Эсме и прошептала ей в ухо. – Ты ведь могла их остановить. Я видела по твоим глазам, что ты ожидала такого от них. Ничего не мешало тебе в самом начале избавиться от них, или хотя бы заставить их отстать от тебя. Так почему же ты позволила с собой так поступить? Эсме удивлённо глядела на неё, опустив взгляд, словно ей было стыдно. Она почесала свой змеиный глаз, тяжело вздохнула, засопела. – Мне было… интересно. Любопытно. Хотела посмотреть на то, что они сделают со мной. С начала чумы я не выходила в город, да и до этого моя семья почти всё время проводила замке, – Эсме тяжело подбирает слова, будто бы стесняясь своих мыслей. – Я хотела ощутить, что такого в этом акте любви, который разрешался в доме лишь отцу и тем, с кем он этого захочет. Со мной он никогда не хотел… Слуги в замке были не более бездушными, чем камень. А мои братья… Тур – омерзительный каннибал–слизняк, Игг сам себе на уме, а Неред просто не способен на это из-своих особенностей. Хотя, пару раз его ветки приползали к моей кровати, когда я в тихие ночи хотела доставить себе удовольствие. Он же всё слышит своими корнями, и конечно он слышал и меня, – Эсме глядела на слегка сморщенное от этих историй лицо Гьялбоу. – Но это не считается, знаешь ли, да и потом мы об этом никогда не общались. Как тут пообщаешься, когда в подвале рядом с ним ползает слизняк-ублюдок. – Ты довольная откровенна со мной, – отметила Гьялбоу. – Интересно, почему же? – А мне есть ещё с кем поговорить об этом? Хоть со своей спасительницей поговорю, – Эсме вновь глянула на размозжённого сиплого и убитого борова. – Жаль, третий сбежал. Но ничего… он ещё долго не сможет забыть об этом. – Наверняка. – Позволь спросить… Ты и вправду хотела убить моего брата? – Не знаю. Если бы я ничего не делала, наверняка он бы убил меня, – проговорила Гьялбоу. – Что с ним вообще такое? – Моя семья не знает. Мы… мы все просто родились с какими–то особенностями, – прохладным голосом сказала Эсме. – Иггу сняться кошмары, а в полнолуние он становится слепым, но при этом начинает видеть что-то в слепоте, что заставляет его вести себя агрессивно. Он не знает что, ведь всегда просыпается в беспамятстве. Думаю, он и сам не знает, зачем пришёл к тебе и этому пареньку, – вдруг Эсме вспомнила о нём и о его безжизненном теле, лежащим на луже крови. – Ты убила его, ведь так? Почему же? – Я оказала ему величайшую милость за все его заслуги в жизни, – со стороны реки позади Гьялбоу, проходящая через весь город, до неё доходит ужасно вонючий запах тухлятины и гнили, пробивающий её носовые рецепторы. – Давай-ка лучше отведи уже меня в свой замок, пока меня не стошнило от этих запахов. – Странно, запах мертвечины, мочи и спирта тебе не заставил кривиться, а наша вонючая река заставила, – Эсме захихикала, внезапно приобняв Гьялбоу за талию. – Надеюсь, моя семья помилует тебя… Не хотелось бы так рано лишаться такой прекрасной знакомой. – Что ты делаешь? – проговорила Гьялбоу, наблюдая за тем, как руки Эсме поглаживали её спину, постепенно поднимаясь до грудей. – Это так необходимо? – Для меня, да. Знаешь, мне было очень больно, когда эти ублюдки взяли вверх надо мной, а когда я заставила того дохляка размозжить себе голову, и тот испытал истинное наслаждение от этого… Мне стало невероятно приятно внизу. Прости, но я не могу себя контролировать, но если дашь мне это сделать, то я замолвлю за тебя словечко, обещаю. Эсме аккуратно провела руками по плечами, медленно спускаясь к её кистям. И вот, проводя руками по предплечьям, она заметила это… Яркое свечение на левом предплечья, сложно прожигающее рубашку под курткой Гьялбоу. Она резко приподняла её, и Эсме увидела метку, так часто являвшуюся ей во снах в последнее время. Чем–то она напоминала глаз, обведёнными чуть дальше от него двумя полукругами, поверх которых была нарисована прямая линия, пересекающая их по центру. Увидев эту метку, Эсме тут же отпрыгнула назад от Гьялбоу, недоумённо глядя на неё. Она начала медленно отходит в сторону. – Что это?! Неужели слухи правдивы? Ты – Смерть? – с тяжестью проговорила Эсме. Гьялбоу усмехнулась, посмотрела на горящую метку, а затем подняла свой умиротворённый взгляд на Эсме. – Она зовётся Соблазном, – указав пальцем на метку, объясняла Гьялбоу. – Мне придётся оказать тебе наивысшую милость, которую ты только достойна. Эсме молча. Сердце её бешено стучало, она оглядывалась по сторонам, не зная, в какую сторону ей стоит бежать. Взгляд упал на длинный, тонкий, в каком–то смысле идеальный меч Гьялбоу. Она подняла его вверх, а её бледное лицо сверкала в отражении клинка. – Не бойся, больно не будет. – Нет! – рявкнула Эсме, а затем резко повернула в сторону, куда убежал некоторое время назад высокий ублюдок. Она бежала настолько быстро, насколько могла. Она лишь раз обернулась, а когда увидела быстро приближающуюся Гьялбоу, решила больше поворачиваться. Спуск по переулку был довольно крутым, поэтому Эсме с трудом контролировала свою скорость. Ноги быстро заплетались, и вскоре она поняла, что больше она не имела власти над ними. Она споткнулась о собственную ногу и упала плашмя на каменную кладку дороги. От удара она разбила своё лицо и локти с коленями. Из носа пошла кровь, и ей сразу же вспомнился сиплый ублюдок и его кровавое месиво на лице. Мысленно Эсме уже представляла себе на месте этого ублюдка. Шаги позади неё перестали звучать, а над ней нависла гигантская тень. Эсме приподнялась, хотела взглянуть на Гьялбоу, но первым делом она увидела торчащий изо рта клинок её меча. Кровь потекла рекой изо рта, а картинка перед глазами постепенно темнела, пока Эсме и вовсе перестала что-либо видеть… кроме яркой своей горящей метки, догоравшей у неё в глаза до пепла. А затем было ничего.        Потом говорили, что тело темноволосой красавицы было найдено с признаками насилия. Предполагали, будто мужики не поделили её, и у них начался конфликт. Девушка воспользовалась этим моментом, но, к несчастью, кинжал толстого мужчины смертельно ранил её в момент побега. О высоком ублюдке никто и не вспоминал, его просто не было для всех остальных. Лишь приближенные к роду дан Джуби знали настоящее имя погибшей девушки, но народу они это не раскрывали. Тело Эсме похоронил лично капитан гвардии – Эрнан. Фамилии у него не было, ибо был он простолюдином, заслуживший верной службой доверие графа. Могила располагалась далеко от города, у нетронутого людьми озера за горным ущельем, куда нога людей не ступала.

«***»

Иггу снился сон. Ему всё же удалось заснуть, несмотря на жгучую боль раны и ужасный смрад в подвале от разлагающей плоти очередного заключенного городской темницы, пойманного на воровстве на торговой площади. Сон был довольно странным. Он внезапно очутился посередине пшеничного поля. Погода была знойная, солнечные лучи ослепляли глаза, Иггу приходилось держать практически закрытыми и прикрываться ладонью. Пойдя в одну из сторону поля, Игг постепенно адаптировался к яркому свету и опустил ладонь. Он абсолютно не подозревал, как он здесь оказался и что ему делать. Спустя пару минут брождения по полю он наткнулся на интересную картину: в поле виднелась обгоревшая пшеница, шедшая по определённой траектории. Из своего центра узор волнами уходим в противоположные стороны словно буквой «S». По центру этого узора лежала какая-то мелкая вещица, которая ярко отражалась на свету. Игг заметил её и направился к ней. Подойдя к центру узору, он увидел, что это нечто иное, как серьга Эсме в виде змеи. Он её хорошо помнил, ведь сестрёнка не снимала её даже во сне. Она до ужаса боялась змей, несмотря на то, что природа одарила её змеиным глазом. «Да кому я вру!» – отозвался внутренний голос Игга. «Как природа могла создать таких, как мы?!». Он со злостью фыркнул и схватил брошку. В этот же момент пшеничное поля исчезло из-под его ног, и он нырнул в огромную бездонную пустоту. Падал недолго. Казавшаяся поначалу бездонность окончилась, и Игг очутился на невидимом полу пустоты. Лишь тогда до него дошло, что значила пшеничное поле. «Мы ведь гуляли с Эсме как-то раз в таком поле! Это был первый и последний раз, когда мы бывали так далеко от родного дома. Мама тогда сильно отругала нас за наш побег. Отец уже тогда потерял дар речи, но по его взгляду мы сразу поняли, что мы потеряли его уважение». Пока он размышлял об этом, Игг также шёл по пустоте, в которой не было ни света, ни звука, ничего… Самая настоящая пустота. Игг кажется понял, к чему всё это. «Быть может, Трое проверяют меня? Вот только… на что?». Трое, вот так забава. Отец Игга устраивал массовые гонения на последователей Троих. Такова была его прихоть, внезапно возникшая, по рассказам, Тура, сразу после оного рождения. Тур подозревал, что отец винил Троих в том, что его первенец родился непонятным существом, который явно не был сотворён по образу и подобию Всеотца, Всематери и Странника. Странник… какой странный бог, подумал Игг. Легко понять значения Всеотца и Всематери, но вот третий бог всегда вызывал смешанные чувства у Игга. Размышления о Троих в своих мыслях словно материализовались в пустоте Игга. Он вдруг увидел напротив себя знакомого священника Троих. Он видел его все лишь раз в жизни, на костре, прежде чем верная гвардия отца – Красное Пламя – не сожгло его. В пустоте он предстал перед Иггом с обгоревшими ногами. Плоть на них была словно сажа, кожа отслаивалась прямо у него на глазах. Туловище и голова при этом оставались здоровыми, видимо потому, что Игг отвернулся в тот момент, когда почувствовал ужасный запах жжёной плоти и прижался к отцу. Затем Игг ушёл в сопровождении гвардии, не обернувшись ни разу на сгоревшего священника. – Здравствуйте, – почтительно поприветствовал его Игг, кивнув головой. – Здравствуй, дитя. Тебя что-то беспокоит, раз пришёл ко мне? Не бойся спрашивать, ибо я проводник между тобой и Троими, и готов направить их ответы тебе. – Мне жаль, что с вами случилось тогда, на площади. Я был маленьким, ничего не понимал. Сейчас бы я не стоял в стороне. – Всё идёт так, как этого хотят Трое, дитя, – спокойно отвечал священник, махнув рукой. – Я не страдаю, не бойся. Я здесь для того, чтобы Трое услышали тебя вновь в эту Длинную Ночь. – Я так и знал! Они слышат меня! – радостно проговорил Игг. – Они слышат всех нас, дитя, – священник переминулся с одной ноги на другую, отчего часть кожи на правой голени слезла и неприятно свисала на ноге, обнажая голые поджаренные мышцы. – Спрашивай, что душе угодно. – Я хочу знать… что всё это значит? – Игг окинул взглядом пустоту. – Это Трое сделали? – В каком-то смысле. – Тогда… для чего? Чем я заслужил их признание? Я лишь порождение ужасных решений моих родителей и собственных уродств. – Помнишь ли ты то, что произошло в эту Длинную Ночь? – спросил его священник. Игг задумался, и внезапно его словно осенило. В голове словно бурлили потоки воспоминаний, опережающие друг друга будто бы это скачки. Резко наступило головокружение, из которого вылились воспоминания. – В Храме, когда-то уничтоженном по приказу отца, я просил их убить меня… Не поэтому ли меня настигла та девушка? Кто она, священник? – Я не знаю, но Трое говорят мне, чтобы ты дал ей завершить начатое. – В смысле, убить меня? – Трое не говорят прямо, но они знают, что ты выполнишь всё так, как нужно. Просто плыви по течению и всё сам увидишь. Не бойся её и её действий, если ты и вправду веришь в Троих. – Больше всего на свете! – воскликнул Игг. – Но… кто она такая? Священник задумался, молчал долго. – Трое не хотят отвечать прямо, дитя. Они думаю, что, когда ты узнаешь, кто она, то ты поступишь неправильно. – Она… плохая? – Она делает то, что должно. Игг задумался на минуту, переваривая сказанное Тремя. Он уселся на невидимый пол, и священник тоже. Они недолго глядели просто в беспросветную тьму. Наконец, молчание прервал тот, кто его и начал. – Могут ли Трое объяснить мне, кто они такие? Священник улыбнулся, по–искренне. – Это могут сделать и я, дитя, – священник уселся по–удобнее, насколько это вообще было возможно с его ногами. – Трое существуют не просто так. Они создали этот мир, а затем покинули его, и теперь наблюдают за ним со звёдного неба. Всеотец символизирует собой жёсткий порядок, контроль, можно сказать догму. От людей он требует дисциплины, справедливости и принципиальности. Всематерь олицетворяет собой инстинкты и выживание. Она отвечает за плодородие и здоровье, за рождение новых людей, животных, и даже растений. Если на их землях началась Чума, то это означает лишь то, что в этих землях перестали верить в Троих. – Именно поэтому по всему Апогону идёт Мор? – Верно, дитя. Всё это началось лишь тогда, когда эти земли отреклись от Троих, – священник пустил нервный смешок, прервавшись на мгновение. – Меня заставляют сказать тебе, что не всё так просто, но суть я уловил. Впрочем, ты сам всё потом поймёшь… Ах да, и последний… Странник. Не находишь странным такой состав богов? Игг кивает головой. Священник снова искренне улыбается. – Это тёмная сторона мира. Тот, кто чужд и опасен. Тень, безумие, озарение… Хаос, самый настоящий хаос. Он не подчиняется ни порядку Всеотца, ни инстинктам Всематери. Странник предлагает иной путь для обращения к Троим… Вижу, я тебя запутал? Ничего, это свойственно всем, кто впервые начинает осознанно молиться Троим и узнавать о том, что они значат. – Странник является плохой сущностью? – Нет, но его появления всегда означает какую-то опасность. Он тот, кто заставляет Всеотца и Всематерь, а также смертных, задуматься о том, что поджидает каждого во тьме. Опасность, тьма, зло… И он же обращает неверных в страх, заставляя их обрести покой в Троих. – Как всё сложно… – Таков мир, дитя. Странник, может быть, не всегда честен, добр и миролюбив, но без него не построить мир, в которым все могут жить в мире и любви. Он, я бы сказал, Меньшее Зло, нужное для того, чтобы сотворить Большое Добро. Внезапно пустоту словно сотрясло. Несколько резких и тяжелых толчков насторожили Игга. – Что это? – спросил он у священника. – Похоже, нас торопят, дитя, – священник встал на ноги, который уже еле удерживали его. Из левой обгоревшей голени через поджаренное мясо вылезла малоберцовая ткань. Это было настолько легко и плавно, что Игг был шокирован. Ему всё же удалось схватить падающего священника. – Благодарю. Надеюсь, ты сделаешь так, как пожелали Трое, и мы встретимся снова. Ты удивишься, но я запомнил тебя в ту, мою последнюю минуту жизни. Ты был единственным, кто отвернулся в тот момент, – священник шепнул ему на ухо слова, которые Игг не слышал, но всегда хотел услышать. – Я горжусь тобой, Игг. Жду тебя у пшеничного поля. Игг не успел что-либо сказать в ответ, как священник буквально растворился в горку пепла у него под ногами. Он недолго глядел на эту горку, а потом исчезла и пустота. Он проснулся. Вновь в холодном и вонючем подвале, но уже другим. Это был новый Игг.

«***»

Гьялбоу стояла в нескольких метрах от ворот родового замка дан Джуби. Путь до него проходил через заброшенную дорогу, которая петляла среди холмов, а затем ввела вниз, к отделённой от остального мира долине вокруг массивных гор. Там было довольно прохладно и влажно, отчего у Гьялбоу изо рта шёл пар. Башни замка были похожи на обломанные когти, крыша цвета запёкшей крови была пошарпанной, а у ворота была настолько повреждена, что могла в любой момент отломиться и грохнуться кому-нибудь на голову. От замка веяло старостью, но не благородной, а безнадёжной. И тем не менее, Гьялбоу охватывала жуть от его испорченного, но всё ещё вселяющего ужас вида. Внезапно массивные, ржавые ворота медленно и со скрипом отворяли двери перед ней. Рука Гьялбоу тут же легла на рукоять меч, висящего на поясе. Она сделал шаг вперёд, но тут же попятилась назад. Из–за каменных устоев ворот вышли две фигуры, скрытые под полутьмой. Они были вооружены топорами, их глаз не было видно из–за шлема, но была отчётлива видна их безумная улыбка. Они двинулись на неё молча, без капли дрожи и страха в движениях. Гьялбоу обнажила свой меч. Она не стала ждать их и тут же рванулась им навстречу. Уклонилась от первого удара меча, описав плавную дугу, затем её меч молнией прочертил горло первому стражник. Тот упал на колени, перед этим раскрыв на мгновение своё лицо Гьялбоу. Она хорошо запомнила его: лицо было бледным, а глаза – мутные, как у мертвецов, смотрели сквозь неё. Затем стражник упал лицом в землю. Второй стражник в это время зашёл к Гьялбоу сзади и направил топор прямо в сторону её спины. Гьялбоу словно почувствовала это, вовремя уклонившись в сторону. Топор стражник вонзился прямо в доспех первого, пробив его насквозь. Из живота уже поверженного стражника потекли струйки крови, запахло смрадом внутренних человеческих отходов от пробитого кишечника. Гьялбоу в это время воспользовалось замешкой второго стражника и его попыток достать прочно застрявший топор. Она перехватила меч и направило остриё в незащищенную часть голени правой ноги, отчего тот упал коленом на другую ногу. Гьялбоу свисала большой тенью над вторым стражником и, недолго думая, с размаху рубанула его в голову. Бледная башка, с такими же мутными глазами, как и у первого стражника, покатила вниз по холму, остановившись у куста можжевельника. В Чумном квартале воздух как будто бы стал тяжелее. Продолжал стоять мороз, отчего даже внутри дома Ренаведд дрожала от холода. Маленький ребёнок Люка лежала старом кресле, под старым порванным одеялом. Рядом с ними лежали чёрный кот и пёс, своими телами согревавшие больного мальчика. Ренаведд услышала их раньше, чем увидела. За углом дома нарастал глухой гул, похожий на огромный единый ропот зла. Он приближался мощным приливом прямо к дому ведьму. Она подошла к окну, приоткрыла тюль и увидела их. Возле дома стояли пара десятков болезненного вида мужиков, тела которых были покрыты бубонами, а руки и ноги косились от холода. Но он продолжали стоять, держа в руках всё, что попалось под руку: вилы, дрыны, ножи, топоры, тесаки. Ведьма быстро заметила, что все они смотрели на одного из них, менее болезненно выглядевшего. Это был молодой сутулый парень, тело которого также было покрыто бубонами, но они ещё не подорвали его здоровье, как в случае с другими. Взгляды людей косились на вороного коня Гьялбоу, стоявшего под окном ведьминого дома. Он стоял к ним спиной, пожевывая растущий на камнях мох. Ренаведд понимала, что они пришли за конём. В этом квартале животные не задерживались надолго. Съедали всех: тараканов, здоровых крыс и мышей, больных крыс и мышей, что уже говорить о мясистых породистых конях, вот так вот просто стоящий снаружи. Это была словно благодать для всех местных. Недолго думая, ведьма направилась к выходу, прихватив свою сумочку, в которой хранила различные мази и лекарства, надеясь обменять их на жизнь коня. Когда она схватила дверную ручку, в глаза снова помутнелось, голова закружилась, стало не по себе. В бледной пелене перед глазами снова образовалась это злополучная метка, которую она уже видела перед последней встречей с Гьялбоу… метка, похожая на палочного человека, размахнувшего руки в стороны, словно он раскрыл свой невидимый плащ. Под палочными руками этого человека виднелись по три точки, похожие на головы, с каждой стороны. Затем видение исчезло, и Ренаведд пришла в себя. Она тут же открыла дверь и, с трудом удерживая равновесия, вылезла за порог дома. Там её ждала картина: трое мужчин с огнём глаза рассматривали коня вблизи, словно проверяя его на агрессивность. Ведьма резко рявкнула и топнула ногой. – Руки прочь от коня, уродцы! Со всем уже озверели?! – Смилуйтесь, госпожа. Еды нам надобно, – прохрипел один из тех, кто подошёл к коню. Ренаведд взмахнула рукой, и он вместе с двумя другими вернулся к толпе. – Не получится ничего. Мой это конь, – заявила ведьма. Она аккуратно прощупала свою мантию. Во внутреннем кармане она нащупала свой кинжал. – Уходите, не то пожалеете. – Послушайте нас, госпожа, – самый молодой и здоровый из толпы подошёл поближе к ведьме, остановившись в паре-тройке шагов от неё. – Люди видели, что не ваш это конь. Какая-то девица пришла к вам с конём и оставила его у вас несколько… ах, не понятно, сколько времени уже успело пройти. Мы голодаем, на улице и в домах мороз, наши родители, жёны, детки медленно умирают, а ночь всё не собирается заканчиваться. – Длинная Ночь станет последней для всех нас, – отчаянно отметил старец позади молодого. – В эту ночь она заберёт всех нас… так пусть же наши семьи хотя бы в последний час жизни покушают на славу. Смилуйтесь над ними, госпожа. – Это не даёт вам права пытаться выкрасть у меня коня. Он не принадлежит вам, а я отвечаю за него, – она подошла к вороному коню и погладила его по холке. – Не видите ли, чей это конь? Бледнолицая девица на вороном коне прискакала к моему дому! Кто же это, подумайте сами! Ведьма надеялась, что это сработает. Она не верила в богов, и уж тем более в Смерть в виде человека. Она достаточно прожила в обществе демонопоклонников, чтобы понять, что в реальности всё иначе… Но она и сама позабыла о том, что была одной из тех, кто стоял рядом с графом дан Джуби и поджигал священников, разрушал храмы Троих и наказывал тех, кто верит в богов, а не в род дан Джуби. Это было давно, память об этом постепенно стёрлась, но теперь вернулась. Это была ночь, когда был разрушенным последний из Храмов Троих во всём графстве. Ренаведд сидела у камина гостиной родового замка. Она помнила ужасные звуки, доносившиеся из подвала, а также ветки неизвестного ей дерева, растущие прямо из-под пола. Вскоре пара безликих стража прибыла к ней и произнесла лишь одну фразу «Его Сиятельство». Ренаведд всё сразу поняла. Она дошла до покоев графа. Тот не спал, постоянно метался по комнате, глаза горели серым блеском, на лбу выступал липкий пот. Она вошла и застыла на пороге от увиденного. Граф стоял на коленях, под ним кроваво-красными лучами сияла пентаграмма, а на кровати лежала разлагающееся тело его возлюбленной Панны, родившая ему аж двенадцать прекрасных деток, правда все они были девочками, что несколько раздражало графа в определённые моменты. Мухи кружили вокруг неё, в комнате стояла невероятной трупная вонь вперемешку с серой. Ренаведд чуть было не вырвало, но она сдержала себя. – Она умерла, – тихо проговорил Реон дан Джуби. – Они не хотят услышать меня. Говорят, что я обманул их, и не раз, и всё ради власти и могущества. Они просят меня остановиться, но я не остановлюсь. И ты, Ренаведд, это знаешь. – Знаю, – сухо сказал она. – Найди мне других демонов, Рена. Эти перестали меня слушать. – Другим доверять опасно. Все демоны алчные, но ваши были наименее алчными из всех. Рассчитывать на других опасно, они могут попросить больше, чем вы сможете им дать. Придётся идти на большие уступки. – Мне плевать! – рявкнул Реон, поднявшись с пентаграммы и бросившись на темноволосую девушку. Граф схватил её за шею, прижал к стене и прошептал на ухо: – Делай свою работу. Я готов отдать всё, что угодно, ради моей Панны. Она не родила мне сына, но это неважно. Мне в жизни нужна лишь она одна. – Слушаюсь, Ваше Сиятельство, – проговорила Ренаведд, и граф отпустил её. Теперь по центру пентаграммы сидела Ренаведд, а граф наблюдал за ней со стороны. Она аккуратно расставила драгоценные камни в новые места по внешнему кругу. Затем она достала порошок альбедо и посыпала его на каждый конец пентаграммы в форме рунических символов. Когда всё было готово, она тыкнула ножом по пальцу, и кровью пометила верхушку пентаграммы. Сделав это, она тут же вошла в транс. Сначала Ренаведд кричала и билась в агонии, словно горела в этот момент. Постепенно боль проходила, и с графом в комнате заговорил властный женский голос. Сначала она похихикала над ним, чего граф не до конца понимал. Ренаведд всё это время находилась в сознании, но не могла что-либо делать: тело полностью принадлежало существу из другого измерения. – Наконец-то ты явился за советом к нам! – улыбнувшись ртом Ренаведд, произнёс чужой властный голос. – Я прошу вас, силы Извне, явите мне дорогу на пути к воскрешению любимой супруги! – Мы на многое способны, но нам не свойственно, в отличии от других, надменность. Мы прекрасно знаем, что ты сам способен на это. – Это как? – запинаясь, спросил граф. – Путь к силе и могуществу лежит в твоей семье, граф. У тебя родятся новые детки, и они помогут вернуть твою Панну к жизни. – У меня появится новая возлюбленная? – И не одна! – захохотало неизвестное существо. – Они прямо здесь, в твоём замке. – Кто они? – спросил граф, но, кажется, к ужасу своему стал понимать, о ком идёт речь. – Те, кто родились из крови Панны. Союз ваш родит прекрасных детей. Родятся у тебя и сыновья, граф, о которых ты так мечтал, – голос ненадолго замолкает, а затем снова хихикает. – Правда, в таком случае, Панна уже никогда не сможет до конца восстановиться от разложения, граф. – Мне не нужна кукла, имитирующая человека! Мне нужна Панна! – Тогда придётся отдать кое-что. Не все твои детки нужны тебе, чтобы исполнить твоё желание стать отцом сыновей, который помогут тебе обрести могущество. Тебе достаточно будет двоих, самых старших. – Лив и Фэй… А остальные? К чему вы клоните? Голос снова хихикает, затем замолкает и серьёзным холодным голосом произносит: – Десять младший дочерей в обмен на жизнь Панны, граф. Тогда мы обещаем тебе, что она проснётся из своего сна и не превратиться в гнилую куколку. Граф долго метался в словах. Ренаведд всё слышала и не могла ничего поделать. Демоны же всё больше дурманили его разум, повторяя раз за разом слова о могущества и будущей славе рода дан Джуби. Быть может, это была и правда, но явно не та, которую ожидал граф. Он дал согласие в ту ночь, а затем его безликие стражники привели десять младший дочерей. Лив и Фэй продолжили спать в ту ночь крепким сном, ничего не подозревая, пока в запертых покоя творилась богопротивное, бесчеловечное жертвоприношение. Девочки долго сопротивлялись, кричали, плакали, не могли поверить в то, что происходит. Некоторые приобнимали гнилое тело матери и просили её вернуться и остановить это безумие, но ничего из этого не вышло. Вскоре вся комната окрасилась в алый цвет, а реки крови напитала пентаграмму. Демоны в теле Ренаведд радостно рассмеялись и велели ждать утра. На утро тела дочерей и следы насилия исчезли, а сам граф проснулся на кровати и увидел свою Панну, старую и больную… но живую. В того дня замок изменился навсегда. Это был день, когда Ренаведд перестала верить в Троих. Боги не могли позволить так поступить с этими детьми. Для Ренаведд эти воспоминания длилось словно вечность, но в реальности прошло лишь мгновение. Она оглянулась по сторонам и вновь увидела двадцать голодных мужчин, странно смотрящие на неё. – Думаешь, здесь кто-то верит в байки про Троих? – спокойно спросил возглавлявший их юноша. Он потёр грязными пальцами своё огрубевшее сухое лицо. – Нет, госпожа. Вы видите перед собой тех, кого боги бросили, оставив на съедение грязи, крысам и людям, которым больше нечего терять. Вера в Троих не окрепла в нас, хотя многие из наших братьев и сестёр по беде воспылали вновь к этой забытой практике. Но вы, госпожа, видите перед собой тех, кто не верит во всю эту чепуху. В живых останутся лишь те, кто стремятся к этому, а не уповают на силу Троих. Поэтому вам нас не запугать сказками о бледнолицей девушке на вороном коне. Юноша сделал несколько шагов вперёд. За ними пошли и другие голодающие мужики. Ренаведд стояла столбом, не зная, что делать. Впервые за время её жизни здесь люди не бежали от неё и не падали на колени, а бесстрашно наступали. – Нет! Нельзя! – отчаянно выкрикнула ведьма. Она подбежала к вороному коню, наклонилась к его морде и шепнула: – Беги! Вороной конь не слушался. Но сделал другое, чего Ренаведд никак не ожидала. Конь посмотрел на неё своими глазами. Очи его были словно две мазутных шара, из ноздрей шёл тёплый пар. Ренаведд пересеклась взглядами с ними, и в глазах его она увидела это… Метка… Та самая метка, что виднелась ей не раз. Теперь она видела её в чёрных глаза коня. В них они воспылали как в огне, и свет от метки ослепил Ренаведд. Она упала в грязь, взгляд стал мутным, она что-то бормотала, а в это время голодные мужики могли видеть что-то страшное, что происходило тогда с ведьмой. Она стала словно таять. Её пышные тёмные волосы истончились, постепенно превращаясь в тонкие остатки седых волос на лысой морщинистой голове. Кожа, некогда прекрасная и упругая, превращалась с нечто бурое и сухое, а по всему телу стали проступать бурые пятная бубонных шрамов. Перед толпой лежала не властная женщина, а хрупкая, покрытая язвами старуха, с трудом поднимающаяся на ноги. Наступила мёртвая тишина. Все застыли, уставившись на неё. – Она такая же, как и мы, – хладнокровно отметил юноша. Другой мужчина, почесывая свою бубону на плече, сплюнул и проворчал: – Колдунство, мать её! А мы-то думали, что вы особенная, что и вправду чуму можете лечить! Ярость охватила всю толпу. Ренаведд, еле волоча ногами, обошла коня и спряталась за ним. Однако внезапно заржал, затоптал ногами, а затем резко встал на дыбы. Толпа резко отбежала назад. Конь же резво поскакал в сторону ворот. Один из мужчин безуспешно кинул в его сторону своё копьё, которое плашмя упало в грязь – в место, которое конь пробежал пару секунд назад. – Зараза! – воскликнул один из мужиков и со злости вонзил вилы в землю. Толпа обернулось к немощной бабке, усевшейся на каменное основание своего дома. Они медленно шли к ней, недовольно покачивая головами и постукивая по земле своими орудиями. – Не трогайте, молю! Всё отдам! Всё! – с трудом проговорила бабка, прикрыв лицо руками. – Моя мамка вам верила, – со злостью в голосе сказал возглавлявший толпу юноша – Вы ей мази давали, а на свои пайки. Так значит, не работали ваши мази? – Такую старуху даже драть мерзко, – сплюнул один из мужиков. – Ничего. Мы ей покажем, как квартал ей «благодарен», – процедил юноша и замахнулся вилами. Ведьма резко охнула, видя приближение вил. Маленький Люка, вместе с котом и псом, наблюдали, как с особой жестокостью толпа раздирала бабку на множество кусочков. В щели тюли Люка увидел, как один из мужиков вырезал её груди и с радостью поднял её вверх, а затем принялся сосать её, истерично смеясь. Другой же вырезал её сердце и радостно воскликнул, что сварит сегодня суп на всю семью. – Не бойся, – произнёс чёрный кот. – Она не мучилась, да и они долго издеваться над ней не будут. Дома их ждёт семья и ужин, которого они так ждали. – Они не войдут сюда? – тихо спросил Люка. – Не смогут, – проговорил чёрный пёс. Один из мужиков действительно вскрикнул другим, что надобно обворовать весь дома и забрать все вещи, которые когда-то ведьма забрала у них. Все его поддержали и принялись стучаться в дверь, а затем пытаться выбить. От сильных стуков из потолка посыпалась пыль. – Они её выбьют, – тихо сказал Люка и спрятался под оборванным одеялом. – Не бойся, не смогут, – вновь тихим и спокойным тоном успокаивал его чёрный кот. «Зараза, крепкая дверь!» – выкрикнул один из мужиков. Затем кто-то принялся пытаться выбить окно, но и из этого ничего не получилось. Окна в этот момент стали словно камень, об который мужики поломали свои дрыны. «Ладно, оставьте дом. Наверное, он заколдован» – констатировал возглавлявших их юноша. Мужики были недовольны этим, но ничего возродить не могли. Всё и вправду походило на то, что дом заколдован. Вскоре шаги толпы становились всё тише, пока и вовсе не исчезли. Люка выглянул из окна и огляделся по сторонам. Мужиков больше не было, а у дома красовалась большая лужа крови, которая постепенно смешивалась с грязью. Это всё, что осталось от тела. ᚠᚱᚢᚢᚱᛋ ᚠᚱᚳᚠᚻᚳᚹ  Гьялбоу вошла во внутренний двор замка. К её удивлению, никакой охраны больше не было. Двором здесь служил большой пустырь, на котором ничего не росло, кроме мха и сухого карликового дерева, стоящего рядом с одной–единственной деревянной скамейкой. Клумбы для цветов стояли пустыми, брусчатка побита и скорее походило на каменное нечто вперемешку с землёй. Когда Гьялбоу подошла к высоким дверям замка, они медленно раскрылись перед ней. Напротив неё стояли две светловолосые, но уже постепенно седеющие, женщины. Их морщинистые лицо искривились в недовольной гримасе. В руках они держали что-то наподобие жезлов, которые по краям светились красноватым магическим свечением. По нему Гьялбоу сразу определила, что это дело рук гоэтической магии, то есть демонической. – Где Эсме? – нетерпеливо фыркнув, спросила Фэй. – Она не мучилась, – спокойно ответила Гьялбоу, обнажив свой меч. Затем она подвернула правой предплечье и показала женщинам горящие на её руках три метки. – Я оказала им большую милость. Внезапно она резко вскрикнула от жгучей боли в левом предплечье. Женщины недоумённо покосились на неё. Гьялбоу раскрыла другую руку и увидела новую горящую метку. По ней она сразу поняла, что свою жизнь завершила Ренаведд. – Что это за хреновина? – спросила Лив. – Метки. Лив и Фэй всмотрелись в них на расстоянии и заметили, как на обоих предплечьях медленно начинают светиться новые метки тусклым красным цветом. Каждая видела отдельную метку: Лив увидела метку, своими линиями походившую на скорпиона с закрученным хвостом, а Фэй виделись восемь свечей, соединяющиеся на единой опоре. Они также прекрасно понимали, что красное свечение означает. Они смятенно переглянулись, но не отступили. – Не знаю, кто ты, но ты ответишь за всё, – с уверенностью в голосе произнесла Фэй. – Мы не боимся подобных тебе, не раз они приходили к нам и уходили ни с чем. Ты же забрала мою дочь… и ты не просто не уйдёшь отсюда в живых… Вся твоя жизнь сведется к тому, что ты будешь молиться каждую секунду о том, чтобы это закончилось. – Это вряд ли, – Гьялбоу оглянула на свои предплечья, затем развернула рубашку и вновь скрыла их. Затем она подняла свой взгляд на Фэй и Лив. – Вы ведь тоже увидели метки? Это значит, что пора оказать вам наибольшую милость. – Чужеземная грязь! Ты умрёшь! – рявкнула Фэй и тут же бросилась вперёд. Лив неуверенно, но последовала за ней. Они атаковали в едином порыве, идеально чувствуя друг друга. Фэй — яростно и прямо, её жезл метил в голову. Лив — сбоку, пытаясь подсечь ноги энергетическим кнутом, что вырвался из её жезла. Гьялбоу не стала встречать удар в лоб. Сделав шаг в сторону, она встретила клинком меча жезл Фэй с громким лязгом, которого полетели искры. Одновременно она поймала энергетическую плеть Лив левой рукой. Гьялбоу вскрикнула, магия обожгла кожу ладони, но она мужественно сдерживала боль. Затем Гьялбоу резко дёрнула на себя, срывая Лив с баланса. Энергетическая плеть исчезла, а сама Лив тут же отбежала назад. Фэй атаковала снова, яростно и сокрушительно размахивая своим жезлом. Бой стал походить на смертоносный танец жезла и меча. Алое сияние оставляло в воздухе дымящиеся полосы, а каждой блок жезла мечом сопровождался всплеском кипящей яркой энергии, ослеплявшей всё вокруг для них двоих. Лив действовала хитрее, её жезл плевал короткими, жгучими зарядами энергии, от которых Гьялбоу приходилось уворачиваться, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом от статики. Сёстры зажимали бледнолицую чужеземку с двух стороны, не давая ей что-либо сделать. Гьялбоу успевала лишь отбить или увернуться, но возможности ответить у неё не было. Фэй кричала что-то нечленораздельное, обрушивая очередной удар сверху. Это был быстрый и, кажется, необдуманный удар. Гьялбоу не стала его блокировать. Пока Лив отбежала в сторону, восстанавливая дыхание, она сделала резкий выпад вперёд, под атакующий жезл, и со всей силой воткнула остриё меча рядом с правым локтем Фэй, отчего та вскрикнула от боли. Жезл ударил по земле, пролетев на волосок от Гьялбоу. Фэй оступилась и грохнулась на землю. Гьялбоу в это время уже стояла справа от неё, обрушивая ещё один удар меча по ней. Однако тут же бледнолицая девица ощутила резкий обхват своих ног. Она остановила удар, глянула вниз и увидела, как из-под земли её ноги обвивали крепкие корни неизвестного ей дерева, стремительно поднимающиеся по её ногам. Сзади же послышался резкий хлыст, а мгновение спустя она ощутила плеть, обернувшуюся вокруг её шеи и яростно обжигающую её. Гьялбоу взвыла и скривилась от боли и попыталась мечом отпилить корни. У неё это неплохо получилось, однако плеть стремительно душила её. Тогда она переключилась на неё и попыталась вырвать её, но каждое прикосновение по ней приносила ей адски жгучую боль. Фэй тем временем поднялась на ноги. Правая рука не могла согнуться из-за раненого локтя. Она перехватила жезл в левую руку и встала напротив скованной Гьялбоу. Из навершия вырвался тонкое кольцо извивающейся энергии. Фэй направила навершие жезла к лицу чужеземки. – Мы жестоко караем всех, кто задумал пойти против нашего рода, – с горящими от безумия глазами произнесла Фэй. – Сейчас я этим жезло изуродую твоё лицо, а если ты умрёшь от этого, то не переживай… мы-то знаем, как возвращать жизнь С-Той-Стороны. Фэй занесла свой жезл левой рукой по голове Гьялбоу, со всей силой, которую она только могла это сделать одной рукой… Но её рука замерла в воздухе, когда за спиной послышалось ледяное фырканье. Со стороны ворот, с оглушительным топотом, ворвался вороной конь с чёрными очами и озлобленной мордочкой. Он мчался по двору, его копыта словно не касались земли, а из ноздрей шёл не пар, а чёрный дым. Лив и Фэй замерли в ужасе, завидев коня. – Кэльпи… – прошептала Лив, и её голос дрогнул от первобытного ужаса. Она метнула свой взгляд на Фэй. Та замерла с поднятным в левой руке жезлом, а её взгляд также устремлялся на вороного коня, о которым они слышали немногое, но и этого было достаточно, чтобы понять, какая сила стояла перед ними. О коне знали немногие, и ещё меньше знали его истинную природу. Для всякого рода сказителей это было морское существо с телом коня и хвостом рыбы, но знатоки гоэтии знали, что Кэльпи мог выглядеть и как обычный вороной конь, в зависимости от условий, в которых его призвали. Если Кэльпи на стороне этой бледнолицей чужеземки, то всё хуже, чем сёстры предполагали. Взгляд вороного коня упал на Лив. Его чёрные огни глаз вспыхнули, и энергетическая плеть на шее Гьялбоу испарилась в то же мгновение. Можно было бы сказать, что их и не было вовсе, если бы не широкие багровые ожоги вокруг шеи Гьялбоу. Затем те же огни опустились к ногам чужеземки, и тогда корневые путы стали словно гореть изнутри, отчего тут же быстро иссохли, превратившись в сухостой. Гьялбоу не составило труда вырвать из сухих веток, которых крошились и с треском ломали от любого её движения. На этом Кэльпи не остановился. Он рванулся к Фэй. Та в ужасе отшатнулась, подняла жезл для защиты, ведь на большее времени уже не было. Конь подбежал, резко встал на дыбы, и мощное копыто с размаху обрушилось на её плечо. Раздался ужасающий звук ломающейся ключицы. Фэй тут же грохнулась на землю, а следом и передние копыта Кэльпи, ставший давить её на земле. Лив стояла в шоке, не зная, что и делать. Гьялбоу воспользовалась этим моментом. Она тут же схватила меч с земли и бросилась на неё. Лив от страха словно не могла сдвинуться с места. Осознание происходящего пришло ей лишь в последний момент, когда клинок меча обрушивался со всей силы ей сбоку в шею. Она рефлекторно приподняла жезл, но было уже поздно… Её голова звонко упала и покатилась по земле, а тело грохнулось в спиной в землю. Гьялбоу заметила для себя, что отсечённая головая еще пару раз моргнуло, прежде чем перестало двигаться. Резко заболела правое предплечье, и на нём нарисовалась новая метка, чем-то напоминающая скорпиона. Затем Гьялбоу резко вспомнила и про вторую сестру. Обернувшись, Гьялбоу увидела, как её вороной конь стоял рядом с окровавленным телом Фэй, которая изо всех сил пыталась подняться, но её хватало лишь на то, чтобы слегка приподнять шею. Гьялбоу встала с другой стороны, напротив коня, и села на корточки. Она всмотрелась в испуганные глаза Фэй, глядящие вверх, на ночное небо, удивительно тёмное, без единой звезды на небе. Лишь Полная Луна ярко светило в небесах. – Эти корни… это ведь не ваших рук дело? – прищурившись, спросила Гьялбоу. Ответа не последовало. Вряд ли Фэй вообще могла ответить в таком состоянии. Гьялбоу долго не церемонилась. Она встала и занесла последний, смертельный удар остриём прямо в сердце. Следом её обожгла ещё одна метка, но уже на левом предплечье, чем-то напоминавшая восемь свечей на единой прочной опоре. Повернувшись к коню, Гьялбоу погладила его гриву. – Спасибо тебе, но находиться здесь тебе опасно, – тихо сказала она. – Уходи как можно дальше от этого места и жди моего свиста. Я боюсь, что эти люди способны изгнать тебя из этого мира, и мы больше никогда с тобой не увидимся. Кэльпи издала тихое, похожее на стон, ржание, уткнувшись мордочкой ей в плечо. Гьялбоу почесала ей за ушком и поцеловала в носик. – Иди, – нежно приказала она. Конь задержался на мгновение, после чего развернулся и галопом поскакал прочь туда же, откуда пришёл. Гьялбоу проводила его взглядом, затем развернулась и направилась к дверям, из которых вышли Фэй и Лив. Она схватилась за шею, всё ещё болящую от жгучей боли. Сил оставалось мало, но останавливаться не было смысла.

«***»

Внутри замка Гьялбоу тут же ощутила густой, вязкий дурной воздух, словно его никогда не проветривали. Её тут же встретили пустые коридору, шаги глухо отдавались под высокими, закопчённым деревянными сводами. Она осматривала висевшие на стенах гобелены и картины в потускневших рамах. На них были изображены различные моменты из истории Апогона и этого графства в частности. На первой попавшейся картине была изображена огромная баталия на пустырнике между войсками под знаменем красного орла на чёрном фоне и белым медведем на тёмно-зелёном фоне. Под гобеленом виднелась надпись: «битва на Холме Грешников. Конец войны Апогона и Тейгра». Дальше по коридору шел портрет высокого статного мужчины с аккуратной чёрной бородой и суровым взглядом. По правым глазом у него чудовищного вида шрам, судя по всему, от стрелы. На подписи внизу мужчина именовался как Эрих дан Джуби, где его также именуют героем битвы на Холме Грешников. Но уже следующая картина омрачила всю ту славу, которую выражали предыдущие картины. На ней Вар Тынне предстала в испепеляющем пожаре, уничтожающий город и людей. Над городом висит огромный клуб дыма, в котором изображались гротескные злобные физиономии пантеона богов – Троих. Следом шла картина, на которой добрый народ Вар Тынне восстанавливал город, а затем портрет молодого болезненно худого парня с усталым взглядом и мешками под глазами, с подписью: «Реон дан Джуби, первый своего имени граф Тынне». Гьялбоу двигалась дальше, свернув по коридору налево. Она сразу заметила различие в кладке пола: в это части она была неровной, а из щелей виднелись корни дерева. В то же мгновение Гьялбоу поняла, что эти корни ничем не отличаются от тех, что связали её ноги во внутреннем дворе. Но было уже поздно. Резко каменная кладка затряслась, а из-под неё резко повылезали узкие, скрюченные корни, вновь обвив ноги Гьялбоу. Она пыталась вырезать их своим мечом, но выходило неуклюже и плохо. Очень быстро корни дерева сжали её икры, а затем и бёдра, словно питон, душащий свою жертву. Затем пол под ней затрещал. Гьялбоу видела, как каждое движение корней расшатывает каменную кладку, а в некоторых местах уже отчётливо были видны отверстия, ведущие куда-то вниз. Обвившие ноги бледнолицей девицы корни резко дёрнулись, разрывая слабую кладку. Камни стремительно уходили из-под ног, что Гьялбоу даже не успела вскрикнуть, как вдруг она провалилась в зияющую темноту, летя вниз в облаке пыли и каменных обломков пола. ᚠᚱᛞᚩᚻᚠᚠᚻᚳᚠᚻ ᚠᚱᚢᚢᚳᛋᛋᚹᛚᚱᚳ  Упав с высоты, Гьялбоу ловко амортизировала удар, сделав кувырок. В этом месте было ужасно темно, а единственным освещением служила дыра в потолке. Её взгляд метнулся на меч, лежавший неподалёку от места падения. Но также она увидела и нечто, стоявшее в паре шагов от него. Существо было похоже на огромного слизняка без панциря, с человеческим морщинистым озлобленным лицом. Он полз медленно, глаза его горели от ярости. – Шлюха чужеземная, – прохрипел слизняк Тур. – Мы всё слышали. Ты ответишь за нашу маму, тётю и кузину! Я тебя заживо съем! Периферией зрения Гьялбоу заметила, как свисающие с потолка корни деревьев сворачиваются и направляются куда-то вправо от неё. Взглядом она проследила их путь и заметила ещё одно человекоподобное существо. У него было вполне человеческое лицо и тело, но вот вся левая сторона походила на столб дерева с корнем внизу, под левой ногой гуманоида. – Стой, погоди! – воскликнул древочеловек Неред, разглядывая её с интересом своим правым, здоровым глазом. – Пусть сначала скажет, зачем она это делает! Я понимаю, что в тебе горит ярость, но перед нами непростой человек, это ясно, – в отличии от бульканий слизняка, Неред говорил чётко и внятно глубоким басом. – У неё есть Кэльпи, Тур! Книжки тебя никогда не интересовали, но я прекрасно знаю, что простой человек не может обладать этой демонической лошадью. Тур издал звук, похожий на трясущееся желе, а затем сплюнул на пол. Гьялбоу, не спуская глаз с Тура, медленно выпрямилась, а затем резко бросилась в сторону меча. Он молниеносно схватила его с пола, отпрыгнула назад и направила в сторону омерзительного слизняка. – Стой на месте, – сухо сказала Гьялбоу. Затем она отошла назад, на расстояние, на котором было комфортно общаться с Нередом. – Вы тоже непростые люди. Я бы сказала, я никогда не видела ничего подобного. – Такими мы уродились, – проговорил Неред, почесывая лицо здоровой правой рукой. – Отец считает это проклятием, но я называю это даром, – он взял паузу, прежде чем спросил: – Ты вообще что-нибудь о нас знаешь? Гьялбоу приоткрыла, чтобы ответить, но тут же ощутила теплоту в предплечьях. Неред и Тур устремили взгляд на неё и увидели их, как видели их Эсме с Лив и Фэй прежде. На левом предплечье засияли две метки, совсем непохожие друг на друга. Неред увидел что-то, напоминающее символ «æ», а Тур – длинную горизонтальную полосу, протыкаемую в разных местах вертикальными. Значение этих меток было непостижимо их уму, однако же они тут же приковали их взгляды на себе. Для бледнолицей девицы это сработало похожим образом, и она тут же позабыла, что хотела сказать Туру и Нереду перед этим. – Всё не важно. Важно то, что я окажу вам наивысшую милость. Тур тут же издал протяжный, полный ненависти вой, а затем стремительно пополз в её стороны. Одновременно с этим из его слизкой поверхности тела вылезли две небольшие ручки с тремя пальцами на каждой. Неред ругнулся про себя, а затем взмахнул правой рукой, словно командуя своими наростами, обвивавшими весь подвал. Те стремительно двинулись по стенам подвала, став своего рода щупальцами Нереда. Гьялбоу увернулась и тут же рубанула один из первых наростов. Тут же на его месте появилось ещё двое, поднявшихся из-под щелей в полу. Это уже были корни Нереда. Отличить их было нетрудно: корни представляли собой чёрные волшебные древесные корни, на которых также располагались шипы, напоминавшие по структуре шипы колючей сейбы. Биться сразу с двумя стало непростой задачей для Гьялбоу. Тур сильно давил своего массой, заставляя её отбегать, а корни и наросты Нереда не давали ей приблизиться к нему. В один момент корень неожиданно для неё вылез из-под пола и резко обхватил её ногу. Гьялбоу рухнула на землю с такой силой, что кости ноги неприятной затрещали. Ей с трудом, но удалось удержать меч в падении и тут же схватить его остриём вперёд. Этого не ожидал Тур, который уже был готов откусить ей голову. Он резко наклонился, и тут же под его глазами сверкнул меч, а затем послышался резкий выдох. Тур глянул вниз и увидел, что клинок Гьялбоу вошёл в его дряблое, мягкое тело почти наполовину. Свободной ногой она пнула его в лицо, а затем вытащила клинок из него. Из обширной дыры под головой потекла зеленоватая желеобразная кровь. – Не-е-е-ет!!! – воскликнул Неред, а затем со злости заставил корни на ноге Гьялбоу обвиться ещё сильнее. Вскоре она услышала хруст – резкий, противный. Затем ещё несколько раз, а вместе с новыми хрустами и адскую боль. Корни Нереда не оставили и шанса для ноги Гьялбоу. Она завопила так, как никогда в жизни. Казалось, её крик могли услышать в Вар Тынне. Неред не собирался останавливаться. – Сдохни! – рявкнул древочеловек. – За всех нас! Плевать, кто ты, мы никого не боимся! – Стой! Неред поднял взгляд. Это был крик не Гьялбоу, а его брата Игга, стоявшего у порога входа в подвал. В руках он держал свои парные сабли, с выгравированными на нём узорами, поблескивающий красным светом во тьме. Он подошёл к съежившийся от боли Гьялбоу, тяжело дышащей и корчащейся от боли. Игг глянул на неё. Гьялбоу увидела его серые большие глаза, его бледное лицо и серые волнистые волосы. Затем он стал медленно идти в сторону Нереда. – Она… Она убила их, Игг… Давай прикончим её, здесь и сейчас! Игг на мгновенье посмотрел на Гьялбоу, а затем перевёл взгляд на Нереда. – Трое говорят мне, чтобы я дал ей завершить начатое, – сухо проговорил Игг. – Что?! Что ты несёшь?! – удивлённо воскликнул Неред, медленно начав подтягивать свои корни и наросты. – Так значит, эта девка пришла от их имени… Ничего не понимаю… – прошептал Неред, а затем завопил: – Очнись, Игг! Ты, как и все мы, живы вопреки их воли! Они нас ненавидят! Игг будто бы не слышал его, продолжая идти на своего брата с саблями в руках. Неред быстро понял, что к чему. Это же почувствовал и его брат. Игг рванулся вперёд, сверкая красноватыми клинкам сабель. Бежал быстро, с невероятной ловкостью, которая позволяла ему ловко уворачиваться от корней и наростов. Неред даже не успел опомниться, как его брат стоял уже в сантиметрах от него и заносил сабли в его сторону. Первым слетела человеческая рука Нереда, а затем и его голова. У Нереда не было и шанса. Корни и наросты тут же замедлились, затем замерли, а потом стали иссушаться и исчезать прямо на глазах. Крепкий корень на правой ноге Гьялбоу разложился и высвободил свои крепкие оковы. Нога тут же упала на пол. Гьялбоу попыталась пошевелить ею, но ничего из этого не вышло. Игг подошёл к ней и опустился на корточки, глянув поблескивающими на свету из дыры в потолке серыми глазами. – Не шевелись, – его голос был спокоен. Он вытащил из кармана своей курточки небольшой стеклянный флакон и протянул его Гьялбоу. – Это снимет боль. Ненадолго. Гьялбоу попыталась что-то сказать, но Игг мягко и настойчиво влил ей в горло эту неизвестную горьковатую жидкость. Гьялбоу машинально сглотнула её. Эффект быстро наступил, и боль сменилась резкой теплотой в теле. – Твою ногу уже не спасти, – потрогав её правое бедро, отметил Игг. – Я найду, на чём ты сможешь передвигаться. Кажется, у нас где-то были запасные коляски. Игг встал и направился к выходу. Гьялбоу попыталась сказать что-то вслед, но взгляд стремительно становился мутным, чернел, пока она и вовсе перестала что-либо видеть. Язык словно онемел, она простонала, а затем наступила тьма. Сознание вернулась к Гьялбоу волной резкой ноющей боли, охватившей её виски. Взгляд из мутного постепенно становился отчётливым, и перед собой она увидела Игга. Затем она заметила, что не лежит, а сидит Осмотревшись по сторонам, она поняла, что находилась в коридоре первого этажа. Сидела Гьялбоу на кожаном сиденье инвалидной коляски с деревянными колёсами. Живот обхвачен ремнём и закреплён к высокой спинке. – Я не видел тебя, но ты, думаю, знаешь, кто я, – тихо сказал Игг, присев на корточки. – Может быть. – Так тебе неизвестен наш род? Как далеко твоя родина от нас? Ты точно не из Апогона, и не из земель этого региона, если ничего не знаешь про род дан Джуби. – Это тебе я ранила недавно. Неплохо держишься… – Гьялбоу хотел сказать ещё что-то, но тут же заметил тёплый свет на предплечье. Это был один из двух ещё не горящих меток. – Ты её тоже видишь? Игг молча кивнул головой. Затем он поднял и показал ей правую ладонь, на которой виднелся шрам, похожий на его метку. – Я давно стал замечать этот знак. Почти с месяц уже как. Он следовал за мной в моих кошмарах, – Игг заметил, как правая рука Гьялбоу опустилась с подлокотников и спряталась под рукой, копошась в поясе. Он сразу понял, что та собирается делать. – Я знаю, что у тебя там кинжал. Я не стал его убирать. – Я должна оказать тебе наивысшую милость, – сказала Гьялбоу, а затем заметила, как взгляд Игга упал на иссушенную половинку тела его брата Нереда и склизкое тело брата Тура, под которым растеклась зеленоватая жидкость, служившая ему кровью. – Мне придётся это сделать, таков долг. – Я знаю, – спокойно ответил Игг, чем слегка озадачил Гьялбоу. Он не сводил взгляда с тел своих братьев. – В эту странную ночь я встретил одного священника Троих. От их лица он попросил менять не мешать тебе. Не следует мешать начатому процессу… смерти моего рода. Этого он не сказал, но я всё сам понял, – Игг поднял на неё тяжёлый взгляд своих серых глаз. – Отец ждёт тебя наверху, у камина. Игг вновь глянул на метку. На его лице не было ни капли страха. Он наклонился к ней положил голову ей на левую коленку, обнажив свою шею. – Окажи мне милость, Странник. Забери мне к Троим. Гьялбоу молча достала кинжал и глянула ему в его серые глаза в последний раз. Он выглядел абсолютно расслабленным. Долго она не колебалась. Нож легко вошёл в его шею. Внутри она прокрутила его, изо рта Игга полилась кровь. Он грохнулся на пол, так и оставшись лежать в воткнутым кинжалом. От его смерти Гьялбоу впервые за это время испытала… жалость? Ощущение были такие, будто бы её разорвали на части. Она почувствовала пустоту, пробирающую её до костей. Гьялбоу наклонилась и достала свой кинжал. Она аккуратно объехала Игга и направилась дальше по коридору. Предпоследняя метка запылала огнём. ᚩᛒᛚᛁᚠᛡᚾ Кресло с глухим стуком катилось по каменным плитам. Гьялбоу подъехала к широким дверям. Открыв их, её тут же встретил яркий свет от камина. У него сидел за похожей как у Гьялбоу коляске Реон дан Джуби. Он смотрел на пляшущие в камине огоньки и неспешно обернулся, услышав её шаги. Он был высохшим, немощным стариком с гнилыми зубами, от него ужасно пахло смесью пряностей и пота. – А вот и ты, – неожиданно заговорил он, хотя всей семье казалось, что говорить он разучился. – Я так долго ждал этого, девочка моя. – Ты, видимо, с кем-то меня путаешь, старик, – ответила Гьялбоу, с трудом подъехав на коляске к камину. – Тяжёлая вещь для управления. – Это так. Обычно я пользовался помощью моих детишек, но, с твоими усилиями, мой дом опустел. Слух меня почти всегда подводит, но я точно слышал как пали все мои дети. Эсме, Фэй, Лив, Тур, Неред, Игг… Я слышал, как умирал каждый из них. – Жаль это слышать, – проговорила Гьялбоу, смотря на трескучий огонь камина. Затем она увидела и красное свечение на её руке. Это была последняя метка, напоминавшая чем-то глаз с большими ресницами. Увидел её и Реон. Он усмехнулся и выкашлял мокроту, которую выплюнул в камин. – Я знаю, что значат все эти метки. Удивительно, как ты их всех собрала за одну эту ночь. – Это была долгая ночь. – Да, это так, – усмехнулся Реон. – Позволь мне рассказать тебе одну историю, раз уж мы так уютно сидим за камином. Это история обо мне и моих решениях, которые изменили Апогон. – Ну, думаю, выбора у меня нет. Рассказывайте. Реон кивнул и тяжело вздохнул. – Это история началась, когда мне было шестнадцать лет. Я стал графом Тынне, после моего легендарного отца Эриха. Он был героем войны, спасителем Апогона. Его любили настолько, что ходили слухи о том, чтобы устроить переворот и посадить его на престол. Ты представляешь себе, что такое армия в три тысячи человек против тридцати тысяч человек? Разница немаленькая, неправда? Но отцу хватило этих трёх тысяч, чтобы сразить армию империи Тейгр в битве на Холме Грешников. Тогда-то пошли слухи о том, что род дан Джуби занимается тёмной магией, и что мой отец продал душу дьяволу в обмен на победу. В Апогоне из этого слуха сделали шутку, но, как ты знаешь, в каждой шутке есть доля правды. Отец и вправду заключил сделку с демонами, а те попросили взамен души первых двух близких, которые встретят его с похода. Ими стали мои старшие братья, хотя раньше со всех походов отца первым встречал я. В течение года они заболели чем-то неизвестным и быстро сгорели. Я же, никому неизвестный книжный червь, ни на что не претендовавший, внезапно стал наследником. Тогда и меня стали обвинять в смерти братьев, хотя я любил их до глубины души. – Должно быть, отец не был рад смертям своих старших сыновей, – отметил Гьялбоу. – Не то слово! – воскликнул Реон. – Отец был так поддавлен, что ещё месяц практически не ел. Затем он пришёл в себя, понимая, что ему нужно готовить из меня своего преемника. Я стал быстро постигать это дело. И отец не прогадал со временем моего обучения: довольно быстро и его забрала болезнь, но то была обычная смерть во сне. Я стал графом Тынне, но, в отличии от отца, я не был военным человеком. Быть графом я не стремился, но всё же стал им, но от этого энтузиазма у меня не прибавилось. Я ушёл с головой в себя, а большей частью дел занимался Совет. Они мне искали жену, но я отверг всех… И влюбился лишь в одну, безродную девушку. Её звали Панна. Она была самой прекрасной девицей из всех, каких я встречал. Я взял её в жены, несмотря на недовольство совета. Мы мечтали о сыне, но рождались лишь дочери. Я же продолжал мечтать о сыне, и тогда в мой замок пришёл молодой школяр из столичной академии, которого звали Йорум. – Картограф Йорум? – удивлённо спросила Гьялбоу. – Именно он. Вижу, вы с ним знакомы. Но он не только был картографом. Его всегда тянуло к большим знаниям, с которыми он стал охотно делиться со мной. Он рассказал мне о том, что в древности, когда культа Троих ещё не существовала, все прибегали за помощью к демонам, ведь те охотно соглашались помогать смертным. Так, я узнал о гоэтии – науке о демонах и их призывах. Я стал учиться призывать их, а в этом мне стала помогать молодая ведьма Ренаведд, поселившаяся в Вар Тынне. Я поселил её в моём замке, и она помогла мне установить связь с демонами. Я стал просить их о том, чтобы Панна родила мне сына, и те сказали, что у меня будет сын от её крови, но этому мешает некий барьер, который они мне не раскрыли. Я решил, что во всём виноваты Трое. И я объявил им войну. Я уничтожил все храмы в графстве, сжёг всех священников. Королю было не до этого, назревала война со Скипией на востоке, а я исправно отправлял в столицу солдат и золото, потому он закрывал глаза на мои действия. Но от искоренения Троих ничего не изменилось. А вскоре после рождения десятой дочери, Панна заболела и умерла. Тогда с помощью Ренаведд я установил связь с другими, более жестокими демонами. Они объявили, что у меня родятся ещё дети, и даже сыновья, но не с Панной, а с моими дочерями. Согласен, звучит абсолютно отвратительно, но деваться было некуда, если я хотел обзавестись наследником. Однако… за жизнь Панной, которую я не хотел терять, они взяли у меня восьмерых дочерей, оставив двух старших – Лив и Фэй. – И ты так просто это сделал? – с недоумением спросила Гьялбоу. Огни камина резко треснули в этот момент. – Да, – сухо ответил Реон. – Я сделал это без колебаний. А затем Панна вернулась в жизни и быстро поняла, что я натворил с нашими детьми. Она возненавидела меня, а мне пришлось запереть её, подальше ото всех, в тайной комнате, куда можно было попасть только через мои покои. Лив и Фэй быстро смирились с этим, а также с их новым положением. Фэй, как мне казалось, искренне верила в мои идеи, а Лив меня всегда ненавидела, как и своих детей. Она первее Фэй родила мне первых сыновей. Они родились проклятыми, и я знал, что это её рук дело! Она тоже связалась с демонами и попросила что-то, что она мне так и не раскрыла, но в итоге, как это обычно и бывает, демоны поняли всё по-своему. А вот Фэй родила мне детей, о которых только можно мечтать. Прекрасная Эсме и её волшебный глаз, а также Игг, превосходивший всех моих рыцарей в силе и ловкости. Но была ещё одна… Фэй хотела назвать её Акки. Она родилась, но умерла на следующий день. Я был так растроен, что понимал… есть лишь один способ вернуть её к жизни. – И вы снова обратились к демонам? – Это было и вправду рискованно. Демоны ненасытны в этом деле, и каждое новое желание требует новых жертв. Поначалу это мелочи, но ставки быстро повышаются. Но за Акки я готов был отдать всё, что у меня было. Ты не поверишь мне, но я видел во снах Игга и Акки до того, как они родились. Они должны были стать моими идеальными преемниками, возможно даже как муж и жена, которые правили бы графством и вели его к процветанию. Но Трое забрали у меня её! И я уверен, что это была их месть! Демоны не говорили прямо, но я знал, что они тоже считали смерть Акки проявлением божественной воли. За это они потребовали огромнейшую жертву. Я отдал им своё графство. Оно попало во власть Мора, а умершие от него отправлялись в их мир становились их рабами. За несколько лет дело моего отца и деда превратилось из богатого графства в земли беззакония, страха и голода. – И всё ради этой Акки? – Да. Всё было ради неё. Гьялбоу слегка повернулась в кресле, сморщившись от боли в ноге. – Так демоны выполнили своё обещание? – Конечно, но, как всегда, по-своему. Они сказали мне о том, что Акки родится в эмбрионе другой матери, но совершенно такой же, какой я себе её представлял. Когда наступит нужный час, она вернётся домой. В этот момент Акки замерла, сглотнула комок в горле, который тут же появился снова. Сердце застучало, дыхание стало прерывистым. Она не могла поверить в то, куда эта история заходит. Реон видел её взгляд и понимал, что она чувствует сейчас. Он слегка улыбнулся. – Но этот древний ритуал также требовал ещё одной жертвы. Чтобы она стала полноценным человеком, Акки должна была совершить определённый обряд, который заключался в том, чтобы собрать души людей, на которые укажет определённые метки. – Заткнись, старик! Закрой свой поганый рот! Ты врёшь! – завопила Гьялбоу. Она просто не могла в это поверить. Сердце стала бешено стучать, поломанная нога заболела ещё сильнее. – Неужели? Тогда откуда я так много знаю о тебе? Ты ведь тоже задумывалась о том, что ты не совсем похожа на человека? Лицо у тебя слишком бледное, грудное молоко твоей матери тебе не подходило, и лишь её знакомая ведьма знала снадобье, которая подходило тебе. Неужели я не прав… Акки? Гьялбоу резко ударила левой рукой по подлокотнику. С широком раскрытым ртом она закричала: – Не называй меня так! Меня зовут Гьялбоу! Я из Фильсаритского Доминиона, мои родители умерли от вспышки чумы, когда мне было семь лет… – Однако же ты выжила тогда! Подумай сама: вся твоя семья погибла, как и вся деревня, и лишь одно дитя не только не выжило, но даже не заболело! Думаешь, тебе просто повезло? А как же твой исключительный талант в гоэтии? Ведьмы из Иоаласа не могли в это поверить, ведь так? – Как… как вы всё это знаете? – недоумённо спросила Гьялбоу, схватившись за голову от нарастающей боли. – Потому что я знаю весь путь, который ты прошла. Я видел его глазами козлёнка Каштанчика из твоего родного дома, глазами кошки Искры в доме ведьмы Миарвэй, взявшей тебя на обучение, в совах, гнездившихся под деревьями во время твоей поездки сюда. Твой великолепный конь Кэльпи очень не любил этих сов и постоянно пытался прогнать их своим ржанием, из-за чего не давал тебе спать. Гьялбоу было невероятно сложно поверить во всё это. Но, кажется, Реон не оставил ей иного выбора. Он сжала кулаки, по щекам потекли слёзы. В голове пробегали последние мгновения жизни Лив, Тура, Нереда, её родной сестры Эсме, биологической матери Фэй и родного брата-двойняшки Игга. Они продолжали быть для неё незнакомыми, но на клинке меча была их кровь. Гьялбоу лишила жизней свою родню, о которой она ничего не знала пару дней назад, но теперь их жизни нависли на ней огромным грузом. – Вы сказали, что слышали смерть каждого из своих детей… – Да, – сухо ответил Реон. – Почему же вы меня не остановили?! – воскликнула Гьялбоу, она же Акки. – Потому что я знал, что демоны решили сыграть со мной злую шутку. Они сказали, что метки были повешены на случайных людей, которых Акки встретит в своей жизни. Но это был обман. Все эти люди, так или иначе, были связаны со мной. Даже твой дружок-стражник, ведь он дальний родственник моей Панны! Не знаю, за что демоны с ним так жестоко обошлись, но их сложно понять. И когда я понял, что эти метки нацелены на всю мою семью… Я это принял и стал ждать. – Но… почему? – тихо спросила Гьялбоу. Реон наклонился к ней и громко произнёс: – Потому что я их ненавижу, – процедил Реон. – Все они предали мои идеи. Тур и Неред были порождениями проклятия, Лив меня всегда ненавидела, Фэй была слаба и ни на что негодна, кроме как родить мне детей; Эсме была трусливой и не стремилась ни к чему; а мой дорогой Игг… стал грёбанным почитателем Троих! Я всю жизнь отдал на то, чтобы уничтожить их, а Игг стал себе лоб разбивать, молясь им! Он не подозревал об этом, но я всё видел… У меня много глаз. Наступила долгая тишина. Гьялбоу просто глядела в камин, переваривая всё сказанное Реоном. Она бросила взгляд на метку – последнюю сияющую, среди уже обожжённых. – Думаю, самое время всё закончить, – проговорил Реон, устроившись поудобнее на коляске. Из кармана своего кафтана он достал небольшой ключик и бросил его Гьялбоу. Та поймала его в полёте. – Эту ключ от тайной комнаты. Загляни туда, как прикончишь меня. Только не затягивай с этим, Акки, просто закончи дело и стань полноценным человеком. Гьялбоу молча подъехала на коляске вплотную к коляске Реона и достала свой кинжал с пояса. Он был покрыт кровью Игга, что теперь заставляло Гьялбоу дрожать только от одной мысли о том, что она сделал со своим братом. – Вы самый худший человек, которая я только встречала, – охарактеризовала графа Гьялбоу, оскалив зубы от злости. Кинжал быстро проник через кафтан прямо ему в сердце. Граф резко охнул, схватил её за руку и нежно погладил её. – Акки… – сказал Реон напоследок. Гьялбоу не отстранила его руки. Вскоре граф сам отпустил её и запрокинул голову на спинку коляски, а на предплечье загорелась последняя метка. Гьялбоу больше не корчилась от боли – никакая боль не смогла бы заглушить боль от содеянного в эту Длинную Ночь. Гьялбоу отъехала назад, развернулась и увидела за своей спиной вырез, отлично подходящий под дверь, а также небольшую замочную скважину. Судя по следу стены, шкаф слева от двери раньше прикрывал её за собой. Вставив ключ и прокрутив его, дверь отворилась. Взору Гьялбоу была представлена небольшая тёмная комната, по центру которой находился стеклянный гроб, внутри которого лежала молоденькая девушка. Подъехав поближе, она смогла разглядеть её подробнее. На вид её было около восемнадцати, лицо было бледным, волосы были чёрные как уголь, как и глаза. На ней была приличная белая сорочка, из которой виднелась прелестная грудь. – Панна… – тихо проговорила Гьялбоу. Внезапно глаза девицы широко раскрылись и уткнулись в лицо этой незваной гостьи. Затем Панна, кажется, успокоилась, и переместила взгляд в сторону середины гроба, как бы указывая взглядом на что-то. Гьялбоу глянула туда и увидела замочную скважину. Она вставила тот же ключик в скважину, и он также отворил и гроб. Гьялбоу открыла стеклянную крышку, и Панна тут же заговорила с ней. – Это ты? Акки, да? – схватившись за горло, сказала Панна. – Прости, мне тяжело говорить. Я этого так давно не делала. – Ничего, и да… Это я. – Ох, значит, дело практически сделано… – Панна встала с свесила ножки с гроба. Она была очень низкой и миниатюрной. – Он часто сюда приходил и говорил со мной, а мне приходилось слушать его. – Ваш муж… мой отец… Он всё мне рассказал, – борясь с комком в горле, проговорила Гьялбоу. – Это хорошо. Значит, ты знаешь, как сильно он ждал твоего возвращения. В замке стало тихо, а ты стоишь здесь… Ты всё сделала правильно. – Я так не думаю, – сухо сказала Гьялбоу. – Это неважно. Важно, что ты помогла всем: и демонам, и Троим, и простым людям, – Панна задумалась и тяжело вздохнула. – Правда, ещё не до конца. Я – твой последний штрих. Гьялбоу недовольно покачала головой и отвернулась от Панны. – Нет, хватит с меня, – она бросила взгляд на свои обгоревшие метки. – Я сделала достаточно. – Не до конца. Мор никуда не уйдёт, покуда я жива. Демоны возродили меня, демоны помогли Реону омолодить меня. Я – продукт их богопротивной магии. Окажи милость мне и всему несчастному народу Тынне. – Ты и вправду этого хочешь? – спросила Гьялбоу, медленно подходя к ней. – Больше, чем что-либо. Все мои дети мертвы, а я жива только лишь по воле слуг дьявола. Мне такая жизнь претит. Сделай это, Акки. – Погоди… Если я убью тебя, я всё равно останусь как наследница дан Джуби. Мор ведь не закончится из-за этого? – Закончится, Акки. Потому что оказала милость всем, и потому что ты не из этих земель. Я это знаю, потому что в моей голове звучат голоса демонов и голоса Трёх. Поверь мне, и покончи со мной. Только так закончится Долгая Ночь. Гьялбоу развернулась, подъехала на коляске к гробу вплотную и посмотрела на Панну, возвышающуюся на гробу. Она замахнулась, сделала это быстро и настолько безболезненно, насколько это было возможно.       

«***»

Снаружи её ждал холодный рассвет. В тёмно-голубом небе засияла красная заря, с золотой полосой на горизонте. Гьялбоу вдохнула свежий утренний воздух и облегченно вздохнула, поправив лежащий рядом с ней меч. Она впервые дышала с полной грудью. Лишь в это утро она почувствовала себя по-настоящему живой. Внезапно она почувствовала, что боль в ноге больше не беспокоила её. Интуитивно она попыталась встать с коляски и у неё это получилось, причём довольно легко, словно её кости не были раздроблены в крошку. А у ворот замка её уже ждал Кэльпи. Конь радостно заржал и фыркнул. Гьялбоу почесала его гриву, а затем запрыгнула в седло. – Да, мой мальчик, всё кончено. Теперь отправимся туда, где потеплее. Уж больно здесь холодно, ты не находишь? Конь нервно фыркнул, замотал головой. – Что такое? – в этот момент Гьялбоу словно почувствовала то, что ей отвечает Кэльпи и согласно кивнула. – Точно, мальчик ведь остался без своей хозяйки. Согласна, заедем в город, заодно и посмотрим, что там изменилось. Вар Тынне встретил её удивительно радостно. Жители этого старого городка с широкими улыбками встречались друг с другом, ведая истории о том, как они пережили эту Долгую Ночь. Ситуация в чумном квартале же поразила не только местных, но и Гьялбоу. Въехав туда, она обнаружила не разлагающихся заживо людей толщиной со спичку, а вполне здоровых мужчин и женщин, будто бы чумы и голода никогда и не было. И все они смотрели на Гьялбоу, словно на свою спасительницу. Одна из девочек подошла к ней и прямо спросила: – Вы ведь здесь по воле Троих? Вы спасли нас, да? – Может быть. Трое никогда не говорят правду, – усмехнувшись, ответила Гьялбоу. Девочка улыбнулась и радостно побежала к родителям. Они крепко приобняли дочь и уважительно поклонились, увидев взгляд Гьялбоу на себе. Так сделали и все остальные. Были также и те, кто верили, что умерли, и теперь просто оказались в раю, и те, кто с ужасом в глазах глядели на бледнолицую Смерть, в которую они не верили, когда пришли в эту Долгую Ночь за мясом вороного коня. Юноша с рыжими волосами и веснушками, возглавлявший тех мужиков, упал на колени перед ней и молил о пощаде, уверяя, что лишь хотел спасти свою семью от голода. Он глядел в чёрные глаза Кэльпи. Конь отвернулся от юноши, а Гьялбоу просто молча пришпорила его и ничего не сказала пареньку. Тот ещё долго стоял на коленях и размышлял о Долгой Ночи. У порога ведьминого дома Гьялбоу уже поджидали чёрный кот и пёс, а за ними абсолютно здоровый Люка. Он помахал Гьялбоу, а затем вернулся в дом. – Вижу, вы в здравии, – сказала Гьялбоу, привязывая Кэльпи к коновязи. Кот и пёс молчали. – Ладно, поговорим внутри. Так и получилось. Кот заговорил первым, стоило Гьялбоу закрыть за собой дверь. – Благодарю тебя, Акки дан Джуби, – прошипел кот. – Не называй меня так, прошу. Просто Гьялбоу. – Ты не только завершила свою миссию, но и спасла наши души. Со смертью Ренаведд мы стали свободны. Мы решили подождать тебя, прежде чем покинуть этот мир. Благо, через Кэльпи было легко попросить об этой встрече. – Вижу, ребёнка вы бросать не захотели, – отметила Гьялбоу, глядя на Люку, играющего с плюшевым зайчиком на кровати Ренаведд. – У мальчика нет родни, ему некуда идти, а этот дом ему не принадлежит, – сказал чёрный пёс, усевшись на кресло. – Понимаю, к чему клоните. Меня уговаривать не надо, я его заберу. – Благодарим тебя, Гьялбоу, – чёрный кот поклонился головой. – Позаботься о невинном дитя. Надеюсь, ты усвоила урок своей семьи. После этих слов, чёрный кот и пёс исчезли, словно их и не было. Люка спустился с кровати и недоумённо поглядел на Гьялбоу. – А где пёсик и котик? – Ушли. Ничего, Кэльпи от нас не уйдёт. Он очень добрый и ласковый, вот увидишь. – Вы забираете меня с собой? Хорошо! Мне здесь не нравится, тут злые люди. Гьялбоу пустила лёгкий смешок и приобняла Люку. Тот довольно легко и непринуждённо схватился за неё обеими руками и ещё долго не отпускал. Долго они не собирались, сразу же отправились в путь. Люка, не переставая, расспрашивал Гьялбоу обо всём на свете. Она терпеливо и с улыбкой на лице отвечала на все вопросы. По дороге из Вар Тынне, их встретил отряд со знаменем пламени на красном фоне. Орден Красного Пламени… Гьялбоу напряглась, проезжая мимо них, но им не было никакого дела до неё. Рыцарь угрюмо вели лошадей вперёд, а на телегах в конце цепи вели тележки, переполненные телами погибших собратьев. Тела их были покрыты бубонами. Гьялбоу проехала мимо них и, вздохнув, пообещала про себя, что больше не вернётся в эти земли. Никогда в жизни. ᚠᚻᚷᚳᛋᚠᚹᛚᚱᚳ ᛖᛚᛁᚳᛋᚢᚠᛞᚹᛚᚱᚳ ᛈᛚᛈᛚᚠᚢᛒ ᚱᛖᚩᛚᛁᛚᚱᚳ ᚠᚱᛞᚩᚻᚠᚠᚻᚳᚠᚻ ᚠᚱᚢᚢᚳᛋᛋᚹᛚᚱᚳ ᚠᚱᚢᚢᚱᛋ ᚠᚱᚳᚠᚻᚳᚹ ᚠᚱᛋᛞᚢᚷᛚᚠᚻ ᛖᚩᛞᚠᛋᚳᚻᛈᛒ