Пусан

ЧонУ вернулся в Пусан. В конце концов, в Сеуле его уже ничто не держало. Ни работы, предложенной его теперь уже покойным начальником, ни девушки, ни съемной комнаты, никаких вещественных причин оставаться. Вот он и перебрался обратно в Пусан, позволяя матери позаботиться о нём некоторое время. Она не стала его ни в чём упрекать, просто стиснула в своих объятиях и присматривала за ним целую неделю, прежде чем решила, что он в безопасности и в состоянии жить отдельно. Это было успокаивающе... и сюрреалистично. Словно Сеул никогда не происходил, словно он и не уезжал вовсе. Никогда не менялся. Но он чувствовал беспокойство и тяжесть, чувствовал как что-то всё время шевелится у него под кожей. Иногда он вжимал зубы браслета в свое запястье, чтобы усилить это чужое давление, которое никак не могло быть его собственным пульсом. Даже себе он не мог объяснить, почему он всё ещё носит его. Поэтому большую часть времени он сидел у себя. В себе. И писал. ЧонУ переехал в Пусан и наконец-то закончил писать свой первый роман. Не о дантисте, а о пианисте. Не о сумасшедших маньяках, живущих в общежитии, а о музыкальных соперниках, непримиримых любовниках и извращенных фанатах. Не о щёлкающем браслете, сделанном из идеально отполированных зубов, а об ожерелье, сделанном из грубой фортепианной струны, царапающем нежную кожу на шее владельца, оставляющем светлую красную линию, напоминающую шрам. Убийства не хладнокровные и просчитанные, они страстные. Они пылают, жизни жертв пылают под его... нет, пальцами пианиста. В истории нет выживших. Не совсем. Однако есть ученик. ЧонУ не нравится думать об этой части. Он написал её. И оставил там, печатными чернилами на не совсем белых страницах, предназначенных для широкой публики. Но точно не для него. Они пугали его. —- Спустя полтора года после переезда его дни остались обыденными. Он просыпается и идет на свою работу на полставки в местной библиотеке. Платят немного, но деньги, вырученные с продажи его книги, держат его на плаву, он хотя бы в состоянии арендовать квартиру размером больше обувной коробки. А быть окружённым книгами каждый день – это своеобразный бонус. Всё могло быть хуже. На выходных ему даже хватает времени помочь матери на рынке или навестить брата. Впрочем, по вечерам, когда он идет домой, обычно слегка уставший, но никогда не измученный в край, каким он был каждую секунду каждого дня в Сеуле, его живот наполняется... чем-то. Большую часть ночей он не уверен, ужас ли это или, может быть, предвкушение. Потому что, когда он приходит вечером домой и открывает свою дверь, его встречает не пустая квартира, а запах приготовленных специй и нежная, хотя и слегка зловещая мелодия скрипки. Очевидно, пианино было бы слишком в лоб. —- Мунджо появился спустя год после возвращения ЧонУ в Пусан. Но это, вероятно, не правда, потому что ЧонУ начал видеть его гораздо раньше. Он не знает, как Мунджо провернул это, как он исчез и подделал свою смерть. Тем не менее, Чон У знает, что его собственное признание в убийстве оного было ложью. Он не убил Мунджо, ЧонУ почти и не боролся с ним. Он устроил адский разгром жителям Эдема и вернулся, чтобы провалиться в ожидающие объятия Мунджо, смех, такой чуждый для него, на его губах. Маниакальный... и свободный. Он почти не помнит, что происходило после. Помнит только, как Мунджо продолжал бубнить ему в ухо о том, как хорошо он потрудился, и «Скажи им, что ты убил меня, любимый. Скажи им, что ты спас свою девчонку. Жди меня. Дождись меня, милый.» И ЧонУ ждал. Он ждал в больнице, ждал во время короткого пребывания в отеле с Джиын, ждал в своем родном городе. Он ждал полгода, и наконец-то начал замечать его в городе. Проблеск бледной кожи здесь, темные волосы или свитер там, шелест голоса, кажущийся в его голове. И вот, одной ночью, спустя год жизни в Пусане, полгода после переезда в собственную квартиру, он здесь. Расслабленно готовит рамён на кухне ЧонУ, как будто это нормально. Будто так и надо. ЧонУ разувается, снимает рюкзак и начинает накрывать маленький стол на двоих. Они садятся и едят в тишине. Не нагруженно, не напряжённо, комфортно. Движение под кожей ЧонУ прекращается, браслет, кажется, становится легче, а дыхание упрощается. Он чувствует себя дома. Это должно пугать. --- ЧонУ не знает, чем занимается Мунджо на протяжении дня, но за короткое время его маленькие апартаменты заполняются всевозможными видами книг, начиная от дешевых романов из долларовых магазинов, заканчивая первыми изданиями в восхитительном состоянии. Он допускает, что Мунджо много читает. Он ещё и готовит. Готовит настоящую еду, которая не состоит из простого добавления горячей воды. Еду, не приправленную человеческим мясом. Иногда он сам покупает продукты, а иногда просит ЧонУ купить их. Иногда он, кажется, не выходит из дома днями напролёт, а иногда он отсутствует часами. Один раз он не вернулся до полуночи, и браслет стал казаться слишком тугим, скребущее чувство вернулось, и ЧонУ провёл несколько часов, сидя на диване и смотря на дверь, в ужасе. Боясь, что это все его галлюцинации, галлюцинации о нём. Когда он вернулся и увидел ЧонУ, стискивающего свою губу между своими зубами достаточно сильно, чтобы оттуда просочилась кровь, Мунджо, кажется, колеблется, и в этот момент что-то между ними меняется. Они не касались друг-друга с последней ночи в Эдеме. У Мунджо никогда не возникало проблем с тем, чтобы трогать его в общежитии. Рука на его плече или пояснице были естественными с самого начала. Тогда это выбешивало ЧонУ, то, как просто мужчина проникал в его личное пространство. Но они живут вместе уже несколько недель и ни разу не касались друг-друга, и ему волнительно признавать то, что он скучает по этому. Но сейчас Мунджо медленно садится рядом с ним и поднимает запястье ЧонУ вверх, скользя пальцами по вмятинкам, оставленным зубами на его коже. Не прерывая зрительный контакт, он мягко прижимает к ним свои губы. Его вторая ладонь поднимается, чтобы убрать капельку крови со рта ЧонУ. И вместо того, чтобы просто стереть её, как сделал бы нормальный человек, он подносит палец ко рту и слизывает её. ЧонУ вздрагивает - ему хотелось бы думать, что это было отвращение - и тянется к нему, чувствуя сильные руки, обхватывающие его, ограничивающие и совершенные. Мунджо больше не приходит домой поздно без предупреждения. —- Квартира небольшая, поэтому поначалу Мунджо спит на диване. Ну... Мунджо не спит. Что бы он ни делал, это не сон, потому что ЧонУ слышит, как он ходит, шаркает, бродит по его маленьким апартаментам. Иногда он даже представляет, что снова слышит равномерные ту-дум, ту-дум, ту-дум теннисного мяча. Но если Мунджо не спит, значит, и ЧонУ не спит, так что одной ночью, когда он почти свёл себя с ума, слушая, как мужчина, по-видимому, ходит из угла в угол, он вышел из своей комнаты, схватил Мунджо за запястье и затянул к себе в спальню. Там, под пристальным, настороженным взглядом он толкает Мунджо, пока тот не ляжет на кровать. Забирает книгу из его рук и откладывает её на прикроватную тумбочку. И так как кровать далеко не достаточно велика для двоих, ЧонУ колеблется на мгновение, но затем залезает и ложится прямо на него, натягивая на них одеяло. Их ноги спутываются вместе и Мунджо медленно двигает одной рукой, обхватывая талию ЧонУ. Вздохнув, ЧонУ прижимается к нему всем телом и с удивлением осознает, что их тела идеально сочетаются. И когда он чувствует, как чья-то рука нежно перебирает и тянет его за волосы, он пропадает. Когда звон будильника будит его утром, он с облегчением видит, что Мунджо по-настоящему спит, его дыхание мягко поднимает и опускает ЧонУ. Его больше не удивляет то, что он переживает за этого мужчину. Но желание остаться прямо там, где он сейчас, желательно навсегда, всё же немного его удивляет. Когда он возвращается с работы в тот день, он едва ли обращает внимание на новую большую кровать в своей комнате. Мунджо тоже ничего об этом не говорит. И даже несмотря на то, что у них теперь есть место, ЧонУ всё ещё засыпает, в основном лёжа на нём. —- Спустя три месяца их совместного проживания, Мунджо уже собирался уйти вечером, когда ЧонУ, наконец, заговорил. — Возьми меня с собой. Мунджо останавливается в двери, губы медленно растягиваются в улыбке. — Ты уверен? — Да, — натянув свои ботинки, ЧонУ встаёт рядом с ним. — Я много месяцев ничего не писал. Улыбка становится шире, горделивее. — Тогда веди меня, милый. ЧонУ не знает, кого Мунджо выбирает на улице, и на самом деле не хочет этого знать. Однако он знает, что его собственный выбор будет зависеть от меньшей случайности и доступности. Он ведет Мунджо в более живописную часть своего города, расположенную на приличном расстоянии от его родного квартала. Уже поздно, солнце село несколько часов назад, и толпа медленно выходит из баров и пабов, расположенных вдоль узкой улочки. Он прижимает Мунджо к одной из стен, а сам прислоняется спиной к его груди, и они оба растворяются в тени. А потом он ждет. Мунджо выпускает смешок в его волосы, поднимает руку, начиная ритмично поглаживать живот ЧонУ. Их дыхание синхронизируется, а сердца бьются в тандеме. Они ждут. Чону не сводит глаз с улицы и всего через десять минут находит то, что ищет. Две женщины выходят из бара, красивые, немного пьяные, хихикающие. Прекрасно, думает он и ждет неизбежного. Он напрягается в объятиях Мунджо и мычит что-то себе под нос. Буквально через мгновение из бара, спотыкаясь, выходит мужчина. Еще более пьяный, он слегка покачивается и преследует женщин. Чону слышит, как он зовет их, видит, как девушки ускоряют шаг, параноидально оглядываясь. Чону ухмыляется. — Он. Ещё один смешок теряется в его макушке и рука Мунджо быстро скользит над сердцем ЧонУ. — Как пожелаешь, любимый. И охота начинается. —- После такого долгого подавления своих нужд, своей злости, своей... страсти, первое убийство грязное. Снятие напряжения, слегка облегченное, но в основном лишь наблюдаемое Мунджо. Он следит за тем, чтобы девушки отошли достаточно далеко, и затем использует свои руки, использует их чтобы вбить пьяного извращенца головой в стену. Тот почти не сопротивляется, оцепенел из-за боли, из-за алкоголя. После он бросает его на землю, опускается сверху на него и ударяет лицом об асфальт снова и снова и снова. Кровь брызжет на него, на Мунджо, смотрящего с удовлетворением в глазах, и ЧонУ это обожает. Мунджо обнимает его после, прижимает ближе, ах, как близко, и затем помогает с уборкой. С тех пор он сопровождает Мунджо каждый раз. Изучает его методы, пробует свои. Экспериментирует. Импровизирует. Постепенно его второй роман начинает обретать форму. —- Их первый поцелуй. ЧонУ инициирует его на волне адреналина. Мунджо скалится на него, глаза сияют, зубы почти блестят в темноте, лицо залито краской. В его руке кровавый нож, а дождь вокруг них, кажется, спустил обороты и теперь падает в замедленной съёмке. ЧонУ испускает уверенный вздох и двигается вперед, окровавленные руки тянут Мунджо вниз за волосы. Поцелуй ощущается словно клеймо, словно связь укоренилась прямо в их душах. Он чувствует, как Мунджо удивлённо втягивает воздух, и слышит как нож стучит по земле под ногами, ведь вторую руку он протягивает к щеке Мунджо, чтобы притянуть его ещё ближе. Руки Мунджо хватают его за футболку и тянут, пальцы впиваются в кожу ЧонУ, придавая ей форму, почти отчаянно сталкивая их тела вместе и поглощая ЧонУ в процессе. Дождь пропитывает их, капли дождя и кровь смешиваются, стекая по их телам вниз, и впервые за много лет ЧонУ чувствует себя по-настоящему живым. — Спасибо, — шепчет он между их губ, пока ещё не совсем готовый отдалиться, дрожащий в руках Мунджо. — За то, что разрушил мою жизнь, ты, ублюдок. Затем ЧонУ видит то, чего до этого не видел, как минимум не с Мунджо. Открытую уязвимость, такое искреннее явление. Его ладони накрыты, объяты Мунджо, пальцы сплетены. — Это никогда не было обо мне, милый. С того момента, как я увидел тебя в Эдеме, я был твоим, телом и душой, — Он прижимает поцелуи к всё ещё кровавым рукам ЧонУ и улыбается, ярко и весело, так не к месту в нынешней обстановке, но так подходяще тем не менее. — Я лишь хотел вызвать твою истинную и самую завораживающую сущность. —- Впервые переспали они той же ночью. ЧонУ… девственник. Они с Джиын никогда не делали этот шаг, а помимо Джиын никого и не было. Они всегда ждали. Ждали независимости от собственной работы, уединения в собственной квартире, нужного времени. А потом случился Сеул. Случился Эдем. И ЧонУ порой гадает, ждала бы она так долго Джэхо. И он ненавидит себя за такие мысли, ненавидит себя за то, что сомневается в ней, а затем он вспоминает, что она так, так далеко. Они с Джиын никогда не делали этот прыжок. Но сейчас он делает его с Мунджо. И это пугающе просто, отдать ему контроль, позволить обращаться с собой так, как ему вздумается, позволить ему брать и брать и брать. Этот жестокий дьявол, это существо абсолютного хаоса, этот монстр в человеческом обличии, так легко быть потребляемым им. Быть наполненным им снова и снова, настолько болезненно, чтобы у него перехватило дыхание, настолько хорошо, чтобы превратить его в стонущий беспорядок. И когда ЧонУ кончает, его тело болит, его шея и грудь усыпаны следами укусов и царапинами, ладонь сжимает его горло, он кончает сильнее, чем когда-либо в своей жизни. Кровь стекает из глубоких рубцов на коже Мунджо, и ЧонУ ловит капли языком, отдаёт их обратно в рот Мунджо и тянет его длинные чёрные волосы так сильно, что, возможно, вырвал пару прядей. Он кончает с прошёптанной в своё ухо кличкой, он кончает так сильно, что ему почти кажется, что он отключился. И когда Мунджо обрушивается на него и глубоко вдавливает своим весом в матрас, маньяк остаётся внутри него, держит их в том положении, что выскользнуть ему невозможно, и ЧонУ, должно быть, такой же поехавший, ведь он не может сделать ничего, кроме как притянуть его ещё ближе. Держать его ближе и прижаться лицом в шею Мунджо. Вдыхать их смешивающиеся запахи, вдыхать знакомый запах Мунджо. — Я ненавижу тебя, — он бормочет бездыханно, безжизненно. — Я ненавижу тебя, — но он целует Мунджо, сливается с его ртом, преследует его вкус, его дыхание, его жизнь. — Я люблю тебя. — Я знаю, милый, — Мунджо целует его, целует его лоб и держит его рядом. — Я знаю. —- Через два года, после возвращения в Пусан ЧонУ побликует свой второй роман. Достаточно иронично, город никогда прежде не был так безопасен. В конце концов, он всегда ненавидел хулиганов.