Затишье

— В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою.  И сказал Бог: да будет свет. И стал свет. — Борис шепчет в никуда. Обычно его слова продолжали доброжелательным «И увидел Бог свет, что он хорош, и отделил Бог свет от тьмы», однако Олег, в отличии от всех приближенных Верховного, верующим не был. И Библию не читал. Зато ловко отвечал всегда одно и тоже: — Бога нет. Земля произошла в ходе взрыва. — А люди? — Борис не глупый, Борис, может, и учился у свято верующих, но знает основу биологии. Предпочитает о ней не думать. — В ходе эволюции. В голове звучало спокойное «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их», ему матушка зачитывала Ветхий Завет перед сном заместо распевания колыбельных, Борис ей верил больше, чем холодному тону наемника, ему оставалось усмехнуться.  Он продолжал, продолжал холодно, пусто, но веря, что произносимое — правда. Красивая, сказочная, далекая от всего правда. В этом мире в такое не верят, вера сулит спасение, а тут спасение никому не нужно, тут все безотрадные глупцы, которым свечи нужны для причинения себе вреда, а не молитвы. Странные, Борису было бы от них тошно, если бы душа его не была мягкой, по-детски наивной. — А знаешь, почему есть несколько версий Евангелия?  — Мне не интересно. — Олег хмур, серьезен, на него смотреть печально, Борис чувствует, как холодеет что-то внутри. Тревога нарастает, Верховный жжет себе пальцы огоньками свеч и печально улыбается. Ему тут, вообще-то, очень одиноко. — Ты хоть сделай вид, что хочешь поговорить со мной, тебе ведь не трудно послушать? — Я не хочу видеть тебя.  Он впервые видит взгляд Волкова, он холодный и презирающий, так на Бориса смотрел настоятель и все святые с икон, с такой же суровостью его учили читать молитвы, так же бесстрастно отчитывали за неверные строки.  Знать Библию наизусть это не легко, у Бориса отличая память, ибо он узнает главу по первым словам. Только Олег не пожелает этого проверить. — Монахов целуют в лоб. Бесстрастно, дружески. Братски. В приветствие. — Я не монах. Олег хмурится, и Борису это надоедает, почти злит. Он хмурится в ответ, неохотно жмется к его щеке так же бесстрастно, как обычно приветствуют новых воспитанников. Противно, даже если он ничего не чувствует, кроме касания в целом. Это не так, как с Сергеем. У Серого губы всегда особо нежные, даже если покусанные и обветренные, а Борис отчего-то ощущается грубо. Его уста покусаны нервно и болезненно, его, наверное, закалывали препаратами и ему было больно-больно, как и Сергею когда-то. Его уста целовали горячие кресты и руки настоятеля монастыря, его, наверное, нередко били по ним за лишние слова. Едва ли Волков чувствует сочувствие, но чувствует, как, наверное, унизительно получать перед взором Господа. Каким был Борис, когда он был маленьким? Его, как во всех статьях-книгах-фильмах про секты таскали за руку на службы, ставили на гречку и били прутом за лишнюю улыбку? Олегу любопытно потому, что тут совершенно нечего делать, тут все пустое, разрушенное, Олег знает, что Сергей за ним не придет, и что все тут, помимо Бориса, стремные чучела в знакомых оболочках. У них мало патронов, но у Бориса их на четверых — запас для ока, и с Борисом, наверное, ничего не страшно, если его слушать. Борис, помимо цитирования молитвослова, и о себе говорил, и о не-то помутнении рассудка, не-то о видении, свойственном, кажется, только верующим. Олег рад, что никогда не носил крест у груди, что никогда не крестился тремя перстами, и вообще не крестился. Не хотелось бы перестать понимать реальность. Борис, наверное, не убил себя только потому, что самоубийство — грех. Никто не простил бы замученную и промытую головушку за жажду найти спасение, потому что что жизнь, что само видение наверняка Божьи дары. — Как там говорилось? — Где там? — Борис смотрит на него с глупым непониманием. Хочется разозлиться, но во взгляде уставшем есть что-то щенячье, напоминающее Сергея. И еще потому, что ему нельзя шуметь, потому что он знает, кто приходит на лишний шум. — Ну, там. В библии. Не помню где. — Я тебе так и не скажу. Не знаю, чего ты хочешь, вот и не могу сказать. — Если бы ты умел читать мысли, как один мой знакомый, было бы еще хуже. Оставайся таким же непонимающим.  Борис просто жмет плечами, и Олегу совершенно неясно, что он имеет в виду. И ведь вечно так делает, будто назло. Снег, когда тает, неприятной влагой остается на водолазке, и от всего этого так тут противно, дискомфортно. Олег больше ни во что не верит, он и не верил, вообще никогда. Но если бы Бог был, он бы уберег хоть какое-то место от всего этого. Он чувствует чужую руку на своем плече, и начинает сомневаться, что его мысли не читают. Борис, наверное, просто сомневается в своей здравости, потому ему надобно всякий раз прикоснуться к Волкову, убедиться, что его тело все еще теплое хотя бы тут, что он не очередное чучело с неясным белым внутри, что Борис находится в безопасности. Олег бы ему сам в лоб выстрелил, но Олег не знает как отсюда выбраться, потому терпит и навязчивую компанию, и неприятную щекотку на щеке, когда Борис к нему наклоняется, а локоны его касаются лица. Хочется отвернуться, но это будто-бы слишком показушно, потому он держится. Борис обещал, что они выберутся, и тогда Волков сможет сжать своего Серого в объятиях, а Верховный, наверное, сможет провести очередную службу, коснуться своего ближайшего окружения и, наконец, понять, что весь кошмар кончился. Для Бориса кошмар кончается тогда, когда его обдает свечным теплом, характерным церквям. Там, где есть Бог, не место нечести. Борис наклоняется к нему совсем близко и осторожно шепчет: — Заряди пистолет. Но тихо. Настолько, насколько возможно. Олег нехорошо косится в сторону.