Волшебник-грязнуля в царстве чистоты

Гребешковый лес остался позади, сменившись аккуратными аллеями, вымощенными чем-то гладким и скользким. Илья, все еще ощупывая свою изрядно поредевшую шевелюру, брел по этим аллеям, то и дело поглядывая в зеркала, которые, впрочем, при его приближении услужливо затуманивались, не желая иметь дела с таким неряхой. — И не надо! — фыркал Илья в сторону обидчивых стекол. — Я и сам знаю, как хорош! Вскоре аллея вывела его на огромную площадь. Посреди нее, сверкая и переливаясь на неестественно ярком свету ядовито-голубого неба, возвышался дворец. Илья замер. Дворец был выстроен из белоснежного фарфора, с башенками и колоннами. Шпили увенчивались крошечными, но сверкающими зубными щетками. По периметру дворца тянулась изящная ограда, а над главным входом, выложенная из золотистой щетины, сверкала надпись: «Чистота — залог здоровья и благородства». Илья поморщился, будто от зубной боли. — Тьфу, — сплюнул он на белоснежные плиты, и плевок уродливым пятном расплылся по их идеальной поверхности. — Залог здоровья… Тьфу! Залог скуки и лицемерия, вот что! У ворот, широких и приветливых, на первый взгляд, стояли двое. Илья узнал их породу сразу — банные щетки, подобные той, что чуть не содрала с него шкуру у Мойдодыра. Только эти были массивнее, суровее, с черной, остро пахнущей щетиной. Они стояли по обе стороны прохода, перегораживая его своими жесткими боками. — Стой! — рявкнула левая, щетина ее встала дыбом. — Кто таков? По какому делу? — Волконский, Илья Александрович, — произнес он, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — К Ее Величеству Королеве. Из мира людей я. Щетки переглянулись. Вернее, слегка наклонились друг к другу своими щетинистыми головами. — Из мира людей? — пророкотала вторая. — Что-то больно ты, барин, неопрятен. Не положено таким к Ее Величеству. — Да как вы смеете! — взвился Илья, чувствуя, как краска стыда, перемешанная с грязью, заливает его веснушчатое лицо. — Я к самой королеве! У меня дело государственной важности! — Дело? — переглянулись щетки. — Какое же у такого замарашки может быть дело? — А такое, — выпалил Илья, лихорадочно соображая. — Я… я должен лично предупредить Ее Величество о заговоре! Гребешковый лес бунтует! Они хотят устроить переворот и посадить на трон свою… свою расческу! Щетки замерли. Левая неуверенно шевельнула щетиной: — Гребешковый лес? Бунт? — Истино так! — врал Илья, вдохновляясь собственной ложью. — Они меня чуть не убили, когда я пытался их остановить! Вон, — он ткнул пальцем в свою неровно остриженную голову, — смотрите! Это следы их злодейства! Они уже начали действовать! Требую немедленной аудиенции! Щетки заколебались. С одной стороны, пропускать такого чумазого было против всех правил. С другой — если и впрямь бунт… Они не решались брать на себя ответственность. — Ладно, — скрепя щетиной, сказала наконец правая. — Иди. Но учти: если обманул, мы тебя потом сами выскребем до костей! Илья, не дожидаясь, пока они передумают, юркнул в ворота и понесся по сверкающим щеточным коридорам, оставляя за собой грязные следы и запах, который, казалось, заставлял сами стены вздрагивать. Тронный зал оказался круглым, словно огромный футляр. Свет шёл откуда-то сверху и разливаясь мягким, успокаивающим сиянием. В центре, на возвышении, восседала Она. Королева Зубная Щетка. Она была прекрасна. Не той холодной красотой, что свойственна бездушным вещам, а живой, теплой, материнской. Ее ручка, изогнутая плавно и изящно, была инкрустирована перламутром и серебром, щетинки, ровные, упругие, переливались, словно шелк. На ней было некое подобие короны. Лицо, нежное, спокойное, с мягкими чертами, смотрело на Илью с выражением одновременно строгим и ласковым. Глаза были похожи на два прозрачных, чистых кристалла. Илья, несмотря на всю свою наглость, на мгновение смутился. Так смотрят на расшалившегося ребенка, которого непременно накажут. — Ваше… Величество, — выдавил он, стараясь придать голосу побольше уверенности. — Я Илья Волконский. Требую, чтобы меня немедленно вернули домой! В Петербург! Это ваши эти… Мойдодыры, мочалки, гребешки… безобразие чинят! Я не намерен здесь оставаться! — Илья Александрович, — заговорила она, и голос ее был подобен журчанию чистого ручья, текущего по белым камешкам. — Как же ты докатился до такой жизни? Взгляни на себя. На тебя же смотреть страшно. — А что такого? — нахально огрызнулся Илья. — Я… я естественный. Я без всяких там… притираний. — Естественный? Ты,Волконский, не естественный. Ты запущенный. Стыдно, сударь. Стыдно молодому графу, из древнего рода, быть хуже последнего трубочиста. Илья вспыхнул. Обида, острая и детская, полоснула его по сердцу. Он привык к насмешкам Августа Павловича, к гневу отца, к брезгливости слуг. Но этот спокойный, печальный укор, в котором не было ни злобы, ни желания унизить, а была лишь искренняя жалость и разочарование, задел его за живое. — Да что вы все пристали! — закричал он, топая ногой. — Не хочу я мыться! Не буду! И не стыдно мне! Это вам должно быть стыдно — людей заставлять себя водой мучить! И не смейте на меня так смотреть! Я не ребенок! — А кто же ты? — тихо спросила Королева. — В семнадцать лет ведешь себя, как несмышленый младенец, который боится воды и мыла. Ты гордишься тем, что должен вызывать лишь отвращение. Ты позоришь свой род, свое имя, свою магию. И вместо того чтобы исправиться, ты требуешь, чтобы тебя отпустили продолжать это безобразие. — Отпустите и продолжу! — выпалил Илья, сжав кулаки. — Я горд тем, что я такой! Я не какой-то там чистюля вылизанный! Королева долго смотрела на него. В ее кристальных глазах мелькнуло что-то похожее на грусть. — Что ж, — сказала она наконец. — Ты сам выбрал. Домой я тебя не отпущу. Не заслужил еще. Но есть место, где тебе будет… вольготно. Она подняла свою изящную ручку и юный граф перестал чувствовать под собой пол и полетел куда-то вниз, в неизвесность. На миг его охватила тьма, а затем глаза его ослепил неяркий, но какой-то липкий, желто-зеленый свет. Он стоял на пороге мира, который, казалось, был создан по чертежам его самых заветных и постыдных грез. Страна Грязнуль простиралась перед ним, как бесконечная ярмарка абсурда. Небо здесь было не голубым, а мутно-коричневым, словно его затянуло испарениями прокисшего пива и жареного сала. Вместо солнца светил огромный, маслянистый фонарь, подвешенный на ржавых цепях, и свет его был густым, как патока. Воздух, далекий от мыльной свежести, пах сложно: здесь были и жареные пирожки с требухой, и дешевый табак, и кислое пиво, и запах немытых тел, и что-то сладковато-гнилостное, отчего кружилась голова, но кружилась приятно, по-пьяному. Дороги здесь не было в привычном смысле. Вместо мостовых змеились тропинки из спрессованной грязи. По обе стороны от них возвышались строения — но не дома, а скорее нагромождения всего, что может создать человеческая неряшливость: башни из пустых бутылок, шалаши из рваной одежды, качели, свитые из грязного белья, и беседки, где вместо крыш нависали горы объедков, щедро политых подливкой из пролитого пива. Повсюду, куда ни кинь взор, играла музыка — нестройная, пьяная, но залихватская. Кто-то пиликал на расстроенной балалайке, кто-то дул в бутылку, а один усатый молодец в рваном камзоле времен Екатерины бил в сковороду, как в литавры. Первые часы пролетели как мгновение. Он нашел компанию — троих парней, которые сидели прямо на земле и играли в кости. Они были одеты кто во что горазд: один — в камзол екатерининских времен, весь в пятнах; второй — в какую-то странную куртку с медными пуговицами, явно из прошлого века; третий — и вовсе в лохмотьях, которые помнили, возможно, еще смутное время. Все они были молоды — лет по двадцать, не больше, — и все грязны до такой степени, что Илья почувствовал себя перед ними чуть ли не щеголем. — Новенький! — радостно заорали они, увидев его. — А ну, рассказывай, как сюда попал? — Не захотел мыться, — гордо ответил Илья, плюхаясь в грязь рядом с ними. — О, это мы любим! — захохотал парень в екатерининском камзоле. — У нас таких много. — А мыться зачем? — философски заметил третий, ковыряя в носу. — Грязь — это же память. Каждый слой — история. Вот у меня на шее, — он гордо вытянул грязную, полосатую шею, — слой с прошлого года. Когда я изюм воровал на базаре. А этот, — он показал на темное пятно на щеке, — это когда в драке кровь носом пустили. Не смывать же такое! Илье эта философия пришлась по душе. Он с наслаждением погрузился в жизнь страны. Там были игорные дома, но не такие, как в Петербурге, а какие-то… странные. Карты были липкими от немытых рук, фишки — из засохшей грязи, и никто не следил за правилами. Выигрывал тот, кто громче кричал или лучше всех толкался локтями. Илья, мастер по части локтей, выиграл несколько партий и почувствовал себя героем. Были там и трактиры, где подавали еду, которая не требовала мытья посуды — потому что посуды не было. Ели из общих мисок, руками, и никто не смотрел, у кого какие руки. Илья с упоением ел жирное, острое, липкое, запивая каким-то мутным, сладковатым пойлом, от которого голова шла кругом. Были там и другие развлечения. Можно было, например, запустить в кого-нибудь грязью, и это считалось не оскорблением, а приветствием. Можно было залезть в огромную, вонючую лужу посреди главной площади и валяться там, как тюлень, пока другие кидают в тебя объедками или посоревноваться в дальности плевка. Можно было просто сидеть и ничего не делать, глядя, как медленно, очень медленно, все вокруг покрывается все новыми слоями грязи и запустения. Спустя время, час, или день, сложно было разобраться, Илья заметил свиней. Они бродили среди грязнуль свободно, как равные. Толстые, розовые, с маленькими глазками-бусинками, они тыкались пятачками в ноги играющим, подбирали объедки, а иногда и просто лежали посреди улицы, никому не мешая. Илья сначала не придал им значения — ну свиньи и свиньи. Но потом присмотрелся. Одна из них, особенно крупная, лежала у входа в игорный дом. На ее боку, в складках кожи, Илья разглядел что-то знакомое. Клочок ткани. Темно-синий, с выцветшим узором. Такой же, как на камзоле того парня, с которым он играл в кости в первый день. — Эй, — спросил он у проходившего мимо оборванца, — а где тот, в синем? Который про слой на шее рассказывал? — А вон, хрюкает. — засмеялся оборванец. Илья посмотрел на свинью. Та, будто почувствовав взгляд, подняла голову и посмотрела на него. В ее маленьких глазках не было ни ума, ни узнавания. Только тупая, животная сытость. Что-то холодное шевельнулось у Ильи внутри, но он тут же прогнал это чувство. Мало ли что. Парень просто… ушел куда-то. А свинья — просто свинья. Потом он заметил, что один из его новых знакомых, парень в рваной рубахе из давно прошелшей эпохи, с которым он вчера дрался за последний пирожок, сегодня уже не дрался, а только хрюкал, роясь в мусорной куче. Нос у него стал курносым, а уши — большими, розовыми, торчащими из спутанных волос. — Ты чего? — спросил он, подходя ближе. Парень поднял на него взгляд. В нем еще теплилась искра человеческого сознания. — Не знаю, — прохрипел он. — Я просто… хотел есть. И спать. И чтобы никто не заставлял… ничего делать. А теперь… — он всхлипнул, и всхлип этот больше походил на хрюканье. — Теперь мне уже все равно. Я просто хочу… в грязи поваляться. И все. Он отвернулся и на четвереньках побрел прочь, роя носом землю. Илья отшатнулся. Сердце его забилось чаще. Нет, с ним такого не случится. Он — Волконский. Он — маг. Он просто повеселится и уйдет. Так ведь?... Примерно на следующий день он проснулся с ощущением, что мир стал каким-то… плоским. Мысли текли медленно, как патока. Ему не хотелось ни о чем думать. Не хотелось ничего, кроме как есть, спать и, может быть, поваляться в той большой луже на площади. И еще — почесаться. Все тело зудело, и он с наслаждением чесался, оставляя под ногтями черные полоски. Он побрел к луже, но по дороге остановился у мутного, засиженного мухами осколка зеркала, торчащего из кучи отбросов. В зеркале на него смотрело чужое лицо. Нет, вроде его, но… нос стал шире, курносее. Ноздри раздувались сами собой. Уши — он потрогал их — стали больше, и кончики их загибались вперед, как у поросенка. Волосы свалялись в войлок, сквозь который проступала розовая, грязная кожа. А когда он открыл рот, чтобы охнуть, из горла вырвалось не слово, а короткое, испуганное: — Хрю! Илья зажал рот руками. Сердце ухнуло вниз. Он ощупал спину. Под рубахой, на самом копчике, был твердый, закручивающийся отросток. Хвостик. Настоящий, свиной хвостик. И ноги… ноги сами собой сгибались, тянули его вниз, к земле. Ему было удобнее стоять на четвереньках. Удобнее и… приятнее. — Нет! — закричал он, но из горла вырвалось снова: — Хрю! Хрю! Паника накрыла его с головой. Он отполз от зеркала, сел на землю, привалившись спиной к какой-то куче, и закрыл глаза. Он пытался думать. Думать о чем-то человеческом. О Петербурге. Об отце. О своей комнате, о слугах, о Гришке и Сенькой, но воспоминания казались не такими чёткими как обычно. — Я человек, — прошептал он, с трудом выговаривая слова. — Я Илья Волконский. Я человек. Я… — голос сорвался, и он почувствовал, как по щекам, оставляя светлые дорожки на грязи, текут слезы. — Я человек! Я человек! Я не свинья! Я человек! Он повторял это как заклинание, как молитву, как единственное, что еще держало его на этой стороне. Ноги дрожали, спина ныла, хвостик неприятно терся об одежду, но он сидел, вцепившись руками в землю, и плакал. — Интересная мысль, — раздался вдруг рядом знакомый, спокойный, чуть насмешливый голос. — А чем, собственно, вы, Илья Александрович, от свиньи отличаетесь? Илья вздрогнул и открыл глаза. Рядом с ним, стоя на чистом, нетронутом грязью клочке земли, скрестив руки на груди, стоял Август Павлович. Его белоснежные волосы были собраны в идеальный низкий хвост, серебряная лилия на заколке сверкала в мутном воздухе, а голубые глаза смотрели на рыдающего, полупревратившегося в поросенка юношу с той самой иронией, от которой Илья всегда приходил в бешенство. Но сейчас он был готов чуть ли не броситься в ноги наставнику, лишь бы тот забрал его отсюда. — Ав… Август Павлович? — всхлипнул Илья, вытирая лицо грязным рукавом. — Вы… вы за мной? — Ну не за свиньей же, — пожал плечами наставник, оглядываясь. — Хотя, должен признаться, разница не очевидна. Свинья, по крайней мере, честна в своих желаниях: хочет есть, спать и валяться в грязи. А вы, Илья Александрович, хотите того же, но при этом еще и требуете, чтобы вас называли человеком, графом, магом. Свинья хотя бы не лицемерит. — Я не свинья! — выкрикнул Илья, и от этого крика из горла снова рванулось хрюканье. Он схватился за горло, испуганно глядя на наставника. — Не кричите, — спокойно сказал Август. — От крика вы только быстрее превратитесь. Свиньи, знаете ли, визжат. А вы попробуйте говорить тихо. Как человек. Илья сглотнул, сдерживая новый приступ паники. — Я… я не хочу быть свиньей. — А кем вы хотите быть? — Август присел на корточки, оказавшись с ним на одном уровне. Его безупречный сюртук не коснулся земли ни на миллиметр. — Кем вы были последние годы, Илья? Кем вы себя показали? Вы плюете на пол в доме, где вас кормят. Вы деретесь, воруете, хотя вам ничего не нужно. Вы оскорбляете отца, который, между прочим, до сих пор не вычеркнул вас из своего сердца, хотя вы сделали все, чтобы этого заслужить. Вы не уважаете никого вокруг. Вы потакаете каждому своему низменному желанию, наплевав на чувства других. Скажите мне, сударь, — голос его стал мягче, но от этого не менее пронзительным, — в чем ваше отличие от вон того хряка, который только что прошел мимо и даже не заметил нас? Илья проследил за его взглядом. Мимо, тяжело переваливаясь, прошел здоровенный боров, весь в грязи, с крошечными глазками и довольным, сытым видом. Он даже не посмотрел в их сторону. Ему было все равно. — Я… — начал Илья и замолчал. — Вы? — подбодрил его Август. — Я… могу думать, — неуверенно сказал Илья. — О чем? О том, как украсть следующий пирожок? Или как кого-то обмануть в карты? Свинья тоже думает. О том, где найти кормушку пополнее. — Я… я могу говорить! — возмутился Илья. — И что вы говорите? «Не хочу мыться», «отстаньте», «плевать я хотел»? — Август вздохнул. — Это не человеческая речь, Илья. Это хрюканье, которое звучит как слова. Человеческая речь — это когда вы можете сказать: «Я был неправ». «Простите меня». «Я хочу измениться». Вы способны на это? Илья молчал, глядя в землю. Хвостик под рубахой нервно дергался. — Вы думаете, Королева отправила вас сюда для развлечения? — продолжал Август, и в голосе его впервые прозвучала не насмешка, а что-то более глубокое. — Она дала вам то, что вы просили. Полную свободу быть грязным, ленивым, эгоистичным. И посмотрите, к чему эта свобода ведет. Не к счастью, Илья. К свинству. В прямом и переносном смысле. Потому что человек, который живет только для себя, который не хочет ничего, кроме удовольствий, который не уважает никого вокруг — он не человек. Он животное. И рано или поздно он становится им и внешне. — Но я… я хочу… — голос Ильи дрожал. — Я не знаю, чего я хочу. — Вы хотите, чтобы вас уважали, — тихо сказал Август. — Но не понимаете, что уважение нельзя украсть, выклянчить или потребовать. Его можно только заслужить. Чистотой не только тела, но и души. Уважением к другим. Заботой. Ответственностью. Всеми теми скучными, нудными вещами, от которых вы бежите как от чумы. Илья поднял на него заплаканные глаза. Нос его все еще был курносым, уши — большими, но в глазах, кажется, снова зажглась искра. — Я… я не хочу быть свиньей, — повторил он, и на этот раз хрюканья не было. Слова прозвучали чисто. Август Павлович смотрел на него долго, пристально. Потом улыбнулся — не насмешливо, а почти по-отечески, хотя в глазах все еще играли веселые искорки. — Что ж, Илья Александрович, пойдемте-ка отсюда.— сказал он, протягивая Илье руку. Белую, чистую, безупречную.— Домой. Только имейте в виду: если вы снова сбежите с урока… — Не сбегу, — прошептал Илья, хватаясь за протянутую руку. Его грязные, уже почти копытца-пальцы сжались на чистом запястье наставника, оставляя темные следы, но Август Павлович не поморщился. — Не сбегу. Я… я умоюсь. Я… я постараюсь. — Вот и славно, — кивнул Хранитель Чистоты. — А сейчас закройте глаза. И не вздумайте открывать, пока я не скажу. Илья послушно зажмурился. Он почувствовал, как его поднимают, как вокруг все кружится, пахнет мятой и мылом, а потом — холодный, свежий, петербургский ветер ударил в лицо, и он услышал привычный шум города, крики извозчиков, звон колоколов… Он открыл глаза. Он сидел на полу в своей ванной комнате. Мокрый, грязный, с мокрыми от слез щеками. Рядом, на кафеле, валялся сломанный гребешок и опрокинутый таз. Хвостика не было. Уши были обычными. Нос — нормальным. Но внутри, в груди, все еще ныло и болело, напоминая о том, что произошло. Или не произошло? Сон? Наваждение? Илья медленно поднялся на ноги. Подошёл к умывальнику. Илья посмотрел на свое отражение в зеркале — чумазое, веснушчатое, с уставшими карими глазами, которые еще хранили дымку того страха. Он подошел к умывальнику. Медный таз, из которого он выплеснул воду, стоял пустой. Рядом — кувшин с теплой водой, приготовленный, видимо, еще до его побега. На полочке — мыльница с куском розового, душистого мыла, несколько мочалок, щетка для ногтей, баночка с зубным порошком. Все то, что он ненавидел всей душой еще… еще вчера? Или несколько дней назад? Или неделю? Время в том мире текло иначе, и Илья никак не мог понять, сколько же он отсутствовал. — Ну, — сказал он себе, кривя губы. — Надо. Он взял кувшин, налил воду в таз. Пар поднялся кверху, и запах теплой воды, чистый, без примесей, ударил в нос. Илья поморщился. Руки его, черные, с траурной каймой под ногтями, лежали на краю таза, и он смотрел на них с отвращением. Своим же рукам. — Эх, — выдохнул он и опустил руки в воду. Первое прикосновение было почти болезненным. Он вздрогнул, стиснул зубы. Вода, чистая и теплая, казалась ему врагом, с которым он сражался всю жизнь. Но он помнил свиной хвост, помнил, как опускался на четвереньки, помнил взгляд Августа Павловича — не насмешливый даже, а спокойный, констатирующий: «Чем вы отличаетесь от свиньи?» — Ничем, — прошептал он и, зажмурившись, намылил руки. Мыло скользкое, противное, пахнущее розами, лезло между пальцев, оставляя белую, душистую пену. Илья тер кожу, тер сильно, до красноты, словно хотел содрать с себя не только грязь, но и всю прошлую, свинскую жизнь. Вода в тазу быстро стала черной, как деготь. Он выплеснул ее, налил свежей, снова намылился. — Тьфу, — вырвалось у него, когда пена попала в глаза. Но он не остановился. Он мылся долго. Сменил воду трижды. Вымыл голову — это было самое мучительное: волосы спутались в колтуны, и, чтобы их распутать, пришлось использовать половину мыла и добрую половину терпения. Он фыркал, плевался, чертыхался сквозь зубы, но не прекращал. Пальцы его, теперь чистые и розовые, путались в мокрых прядях, и он с удивлением обнаружил, что волосы его вовсе не темные, а светлые, почти льняные, с золотистым отливом. Просто раньше он никогда не давал им высветлиться. Когда все было кончено, он стоял посреди ванной, мокрый, красный, как рак, с мокрыми, светлыми волосами, свисающими на плечи, и смотрел на себя в зеркало. На него глядел незнакомец. Бледный, веснушчатый, с карими глазами, в которых еще теплился страх и упрямство, но уже появилось что-то новое. Неуверенность. Стыд. И — первый, робкий проблеск гордости. Он завернулся в чистое полотенце, взял гребень, тот самый, сломанный, который он так и не смог починить, и от этого сердце кольнуло, провел им по волосам. Зубья цеплялись за узлы, но кое-как, с трудом, удалось привести голову в подобие порядка. Белье, приготовленное, видимо, заботливой рукой Феклы, лежало на стуле: чистая рубаха, новые брюки, жилет. Все пахло лавандой. Илья надел одежду, чувствуя непривычную легкость и странное, щекочущее ощущение чистоты на коже. Оно было… не то чтобы приятным. Скорее, удивительным. Как если бы он всю жизнь проходил в свинцовых оковах и вдруг их сняли. Он открыл дверь и вышел в коридор. В тот же миг, словно ждавший этого, из своего кабинета вышел граф Александр Петрович. Отец был в домашнем сюртуке, при галстуке, с озабоченным лицом, но, увидев сына, остановился как вкопанный. Тишина повисла в воздухе. Слышно было, как где-то внизу, в столовой, звенит посуда, да за окном шумит дождь, привычный петербургский осенний дождь. Граф смотрел на Илью. Илья стоял перед отцом, непривычно чистый, с мокрыми, расчесанными волосами, в свежей одежде, и его лицо, без привычного слоя грязи, казалось молодым, почти детским. Веснушки проступили ярко, глаза смотрели не нагло, а растерянно. Он мял в руках край жилета, не зная, куда девать руки. — Илья? — голос графа дрогнул. — Ты… ты помылся? Вопрос был до странности глупым. Это было очевидно. Но Александр Петрович не мог поверить своим глазам. Он подошел ближе, принюхался. От сына пахло мылом, мятным порошком и чистотой. Никакой вони, никакого перегара. Только легкий, свежий аромат. — Помылся, батюшка, — тихо сказал Илья. Голос его был глуховат, но тверд. — Вымылся. Весь. Граф медленно обошел его вокруг. Остановился, глядя на аккуратно уложенные волосы, на чистые руки, на безупречную рубаху. — Илья Александрович, — сказал он, и в голосе его, помимо удивления, прорезалась горечь. — Ты ли это? Или я сплю? Может быть, мне померещилось, и сейчас ты, как обычно, в грязной рванине ввалишься и начнешь хамить? Илья опустил голову. Щеки его залились краской не от гнева, а от стыда. Он вспомнил, как кричал на отца, как швырял вещи, как доводил его до апоплексического удара своими выходками. Вспомнил, как в Магическом Совете хамил председателю, и отец потом краснел перед коллегами, оправдывая сына. Вспомнил, как гордый, уважаемый человек, член Высшего Магического Совета, каждый вечер выслушивал жалобы на своего отпрыска и каждый раз находил слова, чтобы защитить его от слишком сурового наказания. — Простите, батюшка, — сказал Илья, и в голосе его не было привычной дерзости. — Я вел себя неподобающе. Я… я много чего натворил. И сейчас я не могу вам всего объяснить. Но я… я хочу измениться. Он поднял глаза. Граф Александр Петрович смотрел на сына, и в его глазах, строгих и усталых, вдруг блеснула влага. Он протянул руку и, словно маленького, погладил Илью по голове. По чистым, светлым, расчесанным волосам. — Сынок, — сказал он, и голос его сел. Он не нашел больше слов. Обнял Илью за плечи, прижал к себе, чувствуя, как тот сначала напрягся, а потом обмяк, уткнулся носом в отцовское плечо. От сына пахло мылом и юностью. — Пойдем, — сказал он, отстраняясь и овладевая собой. — Пойдем в столовую. Фекла, поди, уже заждалась. Да и чай остынет. Они пошли по коридору. Илья — чистый, в новой одежде, с прилизанными волосами, чувствуя себя неловко, словно в чужой шкуре. Граф — рядом, рука его лежала на плече сына, и он то и дело поглядывал на него, словно боясь, что тот исчезнет или снова превратится в того грязного, наглого мальчишку, который был для него постоянной мукой. За окном моросил петербургский дождь, смывая с мостовых осеннюю грязь. А в столовой особняка Волконских пахло чаем, малиновым вареньем и чистотой. И в этой чистоте не было ничего унизительного или постыдного. Было только начало. Трудное, неуверенное, но начало. Илья Александрович Волконский, семнадцати лет от роду, граф, маг, грязнуля бывший, а ныне просто человек, сидел за столом и смотрел в окно, на серое небо, и впервые за долгое время не искал, куда бы сбежать. Он был дома.