Варяг

      Мир сдох. Он не просто умер тихо, под одеялом, с хрипом в горле. Его вырвало наизнанку, размазало по асфальту вонючей жижей, и теперь всё, что осталось, ползает, хрипит и тянется к тебе своими гнилыми лапами. А небо… блядь, небо. Оно густо-черное, как старая запекшаяся кровь. Ни луны, ни звезд. Только дым от последних пожаров, который застилает всё, как саван. И холод. Осенний, пронизывающий до костей, влажный холод, от которого не спрятаться.       Но у меня есть она. Моя палочка-выручалочка, мой третий глаз. Камера. Старая, видавшая виды «Сони», здоровенная такая, с выдвижным экраном. Батарейки я для нее нашел в каком-то убитом «М.Видео» целую сумку. Хватит надолго. А главное, ночной режим. Эта хуйня превращает ночь в зеленую, зернистую, но видимую псевдодень. Без нее я бы уже сдох. Ослеп и сдох.       Я бегу. Адреналин единственное, что греет изнутри. Ноги ноют, спина мокрая, а в горле першит так, будто я наглотался стекловаты. Но я бегу. Сквозь этот пиздец. Сквозь этот город-труп, который уже начал разлагаться.       — Держись, братан, — хриплю я сам себе, прижимая камеру к глазу. Зеленый мир плывет в видоискателе. — Еще один магазин. Обязательно там будет.       Мой голос записывается на пленку, приглушенный, с хрипотцой. Я веду летопись. Последнее видео человечества. Не какой-то там пафосный репортаж, а настоящая, живая, дерьмовая правда. Правда, в которой я главный герой и последний оператор.       Впереди, из-за угла пятиэтажки-хрущобы, выползает одна из них. Вернее, оно. Бывший человек. Половина лица съедена, обнажая челюсть и скулу. Одето в рваный спортивный костюм, когда-то синий, а теперь в бурых подтеках. Тащит за собой ногу. Хрипит. Этот звук… он ни на что не похож. Как будто легкие наполнены гравием и кровью.       — Вот ты, ублюдок, — шепчу я. — Попал в кадр. На главную роль.       Я не останавливаюсь. Скорость — жизнь. Замедляться — смерть. В правой руке у меня монтировка. Нашел ее в первом же подвале. Простая, железная, тяжелая. Лучший друг.       Оно тянется ко мне, издавая тот самый мерзкий хрип. Я делаю размах, короткий, как плеть. Железо со свистом рассекает воздух и сочным, влажным хрустом входит в его висок. Череп — хрупкая хуйня. Звук, как будто ломают спелый арбуз. Темно-бурая дрянь брызгает на объектив камеры. Я не стираю. Пусть будет. Пусть все видят, как это на самом деле.       Труп с глухим стуком падает на асфальт. Я переступаю через него, не прекращая бега.       — Один меньше, — фиксирую я для летописи. — Ходячий говноголовый пиздюк. Контуженный. Убит. Наш счет… блядь, я уже и сбился.       Я бегу дальше. Улица завалена мусором, обломками, сгоревшими машинами. Где-то далеко слышны крики. Может, такие же, как я. Может, те, кто уже стал ими. Неважно. Моя цель важнее.       «Варяг».       Пиздец, да вы вообще помните такой? Энергетик. Легенда. Еще до всего этого дерьма его было не найти. Он был как единорог — все о нем слышали, но никто не видел. Красная банка, с бородатым викингом. Говорили, у него вкус… пиздец какой вкус. Не эта химическая хуйня, которую продавали на каждом углу. А что-то настоящее, хвойное, терпкое. Я его пробовал один раз, лет десять назад, на какой-то заправке в глухой деревне. Запомнил навсегда.       И теперь, когда мир окочурился, эта мысль засела у меня в башке, как заноза. Найти «Варяг». Выпить его. Последний кайф перед тем, как самому стать обедом для этой нечисти. Это моя священная миссия. Мой Грааль в этом аду.       Я уже обошел пять магазинов. «Пятерочка» возле дома была разграблена и загажена до неузнаваемости. В «Магните» на втором этаже засела целая стая этих тварей, пришлось уносить ноги. «Красное&Белое» сгорело дотла. В «Дикси» я нашел пачку сухарей и три банки какого-то дешевого энергетика с вкусом блевоты. Я их выпил, блядь, выпил, пока камера все снимала. Но это не то. Это не «Варяг».       Вот еще один магазинчик. «Продукты № 7». Небольшой, частный, с решетками на окнах. Решетки сорваны. Дверь распахнута. Из темноты внутри несет затхлостью и смертью.       — Заходим в гости, — сообщаю я камере и, переведя дух, влетаю внутрь.       Ночной режим выхватывает из тьмы жуткие картины. Пол завален пустыми пачками, банками, осколками стекла. Стеллажи повалены. И запах… блядь, запах сладковатый, гнилой. Знакомый.       Я вожу камерой по залу. Справа, у прилавка, копошится что-то. Не одно. Два. Три. Они медленные, заторможенные. Видимо, сидели тут в темноте без дела. Мои шаги и свет от экрана их разбудили.       — Семейный ужин, — хриплю я. — Сейчас будем сервировать.       Первый, бывший, судя по всему, продавцом (на нем висел рваный фартук с надписью «Свежие овощи»), пошел на меня. Шевелит обрывками губ.       Монтировка взмывает вверх и обрушивается ему на голову. Хруст. Он падает, сшибая стойку с жвачками. Второй, в растянутом свитере, тянется ко мне. Я бью его в колено, он валится с коротким всхлипом, и тут же добиваю. Удар в затылок. Третий, поменьше ростом, возможно, раньше был женщиной, пытается укусить меня за руку. Я отшатываюсь, чувствуя, как ее гнилые зубы щелкают в сантиметре от запястья. Вкладываю в удар всю ярость, всю злость на этот ебаный мир. Монтировка пробивает ей горло. Из дыры с бульканьем хлещет черная жижа. Она падает, дергаясь.       Я стою, тяжело дыша. Вокруг три трупа. Зеленый свет камеры льется на это побоище. Я снимаю крупно размозженные головы, лужи темной, почти черной крови.       — Три мусора, — говорю я в объектив. — Утилизированы. Местность зачищена. Приступаем к поиску цели.       Я подхожу к холодильникам с напитками. Они мертвы. Стекло разбито, внутри пустота. Надежда тает, как последний снег в этой ебаной помойке. Но я не сдаюсь. Начинаю шарить по полкам. Вот банки с пивом, вот бутылки с водой, вот эти говноэнергетики, которые я уже пил. Все покрыто слоем пыли, грязи, засохшей слизи.       — Где же ты, ублюдок? — рычу я, швыряя пустые банки через всю комнату. — Где ты, ебаный «Варяг»? Я ведь знаю, что ты есть!       Отчаяние подкатывает к горлу комом. Я уже почти готов сдаться. Уйти. Искать следующий магазин. Но потом мой взгляд падает на небольшую дверь за прилавком. Кладовка. Или подсобка.       Дверь закрыта. Я пробую ручку. Заперто. Это хороший знак. Значит, туда никто не лазил.       — Бинго, — шепчу я.       Я отступаю на шаг и бью монтировкой в район замка. Дерево трещит. Второй удар и дверь с скрипом отлетает внутрь.       Включаю камеру, как фонарь. Подсобка маленькая, заваленная коробками. Паутина. Пахнет мышами и старой бумагой. И тут… там, в углу, за ящиком с какими-то счетами, я вижу его.       Небольшой холодильник. Старый, советский, бежевого цвета. Такой, какие раньше стояли в каждой квартире. Он замолчал, отключился, но, возможно, какая-то изоляция еще работала.       Сердце начинает колотиться как сумасшедшее. Я подхожу, почти не дыша. Берусь за ручку. Она холодная. Я открываю ее.       Внутри пустота. И… одна-единственная банка. Стоит на полке, как драгоценность. Красная. С викингом.       «Варяг».       Я не верю своим глазам. Я протягиваю руку, замираю, боюсь, что это мираж. Но нет. Банка холодная, настоящая. Я беру ее. Она тяжелая, полная.       — Нашел, — мой голос срывается на шепот. Я поворачиваюсь к камере, показываю ей эту банку, как охотник трофей. — Блядь, я нашел его! Видишь? «Варяг»! Последний в мире! Я его нашел, епта!       Смеюсь. Истерично, громко. Слезы катятся по моим грязным щекам. Я делаю паузу, ставлю камеру на прилавок, чтобы она снимала меня крупным планом. Мое изможденное, залитое кровью и грязью лицо в зеленом свете ночного видения.       — Это оно, братаны, — говорю я, обращаясь к пустоте, к будущим зрителям, которых никогда не будет. — Апогей человеческой цивилизации. Не полеты в космос, не интернет, а вот эта хуйня. Эта красная банка. Запомните этот момент.       Я отрываю кольцо. Шипение наполняет тишину подсобки. Это самый прекрасный звук, который я слышал за все время этого пиздеца. Я подношу банку к губам и делаю большой глоток.       Вкус. Тот самый. Терпкий, с горчинкой, с хвойным послевкусием. Он разливается по рту, по горлу. Он бодрит, прочищает мозги. Это вкус жизни. Той, старой, нормальной жизни. Вкус победы.       Я опустошаю банку за несколько жадных глотков. Кидаю ее на пол. Она с грохотом катится по бетону.       — Вот и всё, — выдыхаю я. — Миссия выполнена. Теперь можно и умирать.       Я чувствую невероятный прилив сил. Эйфорию. «Варяг» бьет в голову, как молоток. Я готов на всё. Готов порвать этих зубастых ублюдов голыми руками.       Я беру камеру, выхожу из магазина на улицу. Иду, не спеша, почти прогулочным шагом. Пусть приходят. Я их всех убью.       — Ну что, твари? — кричу я в ночь. — Я здесь! Идите! Ваш обед готов!       И они приходят. Из подворотен, из разбитых окон, из-за машин. Их много. Десятки. Они окружают меня. Их хрип становится оглушительным.       Я улыбаюсь в объектив. Последняя улыбка последнего человека.       — Концовка, блядь, как в кино, — говорю я. — Прощайте, ебанаты. Смотрите и учитесь.       Я бросаю камеру на асфальт, чтобы она снимала всё это с нижнего ракурса. Беру монтику покрепче. И бросаюсь в самую гущу.       Это катарсис. Танец смерти. Я бью, крушу, ломаю. Кости хрустят, кровь брызгает фонтанами. Они валятся десятками, но их все больше и больше. Они лезут, не боясь смерти, потому что они уже мертвы.       Я чувствую, как чьи-то зубы впиваются мне в плечо. Боль адская. Я рычу, вырываюсь, ломаю челюсть напавшему. Но тут же другая тварь хватает меня за ногу. Я падаю. Они наваливаются всей массой. Тяжелые, вонючие.       Камера всё снимает. Зеленый, зернистый мир. Море ног, рук, искаженных лиц. Я кричу. От боли, от ярости. Я дерусь до последнего. Чувствую, как рвется плоть, как ломаются ребра.       Последнее, что я вижу перед тем, как всё поглощает тьма, — это объектив камеры, смотрящий на меня бездушным стеклянным глазом.

***

      Тишину ночи прорезает вой сирены. Не одна. Несколько. Резкий, пронзительный звук, непривычный после долгого хрипа и воя. По пустынной улице, освещая фасады убитых хрущоб прожекторами, мчатся полицейские машины. «Уазы» и седаны. Они с визгом тормозят у входа в продуктовый магазин №7.       Двери распахиваются. Наружу высыпают люди в бронежилетах, с надписью «ПОЛИЦИЯ» на спине. В руках автоматы. Лица напряженные, серьезные.       — Обстановка? — кричит старший, капитан с уставшим лицом и щетиной в три дня.       — Тишина, товарищ капитан! — докладывает один из бойцов, заглядывая в развороченную дверь магазина. — Похоже, усмирили.       Они заходят внутрь, освещая фонариками жуткую картину. Разгром. Три трупа. Лужи крови. И в центре этого ада — он. Парень. Весь в грязи и крови, с дикой монтировкой, выпавшей из ослабевшей руки. Он лежит без сознания, тяжело дыша. Из рваных ран на плече и ноге сочится алая, живая кровь. Рядом с ним валяется старая видеокамера «Сони», ее экран еще светится тусклым зеленым светом.       — Жив еще, блядь, — бормочет капитан, подходя к телу. — Жив, мразь. После всего, что натворил.       Он смотрит на трупы. На мужчину в фартуке, с размозженной головой. На человека в свитере. На женщину, истекающую кровью из горла. Мирные жители. Те, кто пытался выжить в этом районе, пока по городу рыскал этот наркоман-психопат.       — Проверьте, жив ли кто еще! — командует капитан.       Бойцы расходятся по магазину. Но кроме убитых, никого.       — Никого, товарищ капитан. Только он.       — Скорее, медиков сюда! Чтобы живым доставили в больницу под конвоем! — капитан наклоняется и поднимает с пола видеокамеру. Он нажимает кнопку перемотки, потом «Play».       На экране, в зеленовато-зернистом изображении, возникает лицо парня. Запредельно возбужденное, с безумными глазами.       — Блядь, я нашел его! Видишь? «Варяг»! Последний в мире!..       Капитан смотрит дальше. Видит, как парень с камерой бежит по улице, как он с диким воплем «Зомби!» набрасывается на первого попавшегося прохожего (пожилого мужчину с сумкой) и забивает его до смерти монтировкой. Потом на женщину, которая выбежала из подъезда на шум. Потом на продавца в магазине, который пытался его остановить.       Не было никакого апокалипсиса. Не было зомби. Был только он. Обдолбавшийся до чертиков псих, которому почудилось, что город кишит ходячими мертвецами. И он, как герой какого-то фильма, начал «очищать» его, ведя свою дурацкую летопись.       Капитан выдыхает. Смотрит на пустую красную банку из-под какого-то дешевого энергетика, валяющуюся на полу. «Варяг». Давно не видел таких. Видимо, она и стала последней каплей, спустившей курок у парня в воспаленном мозгу.       — Главное доказательство у нас, — говорит капитан, показывая камеру своему заместителю. — Он сам всё снял. Каждый удар. Каждое убийство.       Медики вносят носилки. Аккуратно, но грубо переворачивают тело парня на живот, чтобы надеть наручники, даже несмотря на его состояние. Из его кармана выпадает маленький пластиковый пакетик с остатками белого порошка.       — Ну всё, дружок, — тихо говорит капитан, глядя на то, как увозят убийцу. — Твоё кино закончилось. А теперь настанет настоящая реальность. И она куда страшнее, чем твои зомби.       Он берет камеру и идет к своей машине. Следствие будет долгим. Но дело — очевидным. Пленка не солжет.