«Доктор для Зимнего Солдата»

***

Последнее, что я помнила из своей жизни — это ослепительный свет фар, заполняющий мир до краев. Визг тормозов, превращающийся в оглушительный рёв. Затем — удар. Каменный молот, обрушившийся на грудь, вышибающий воздух из легких одним махом. Хруст металла и стекла сливались в один жуткий симфонический аккорд. Боль была настолько всепоглощающей, что не осталось места для страха — лишь осознание конца. А потом… тишина. Глухая, беспросветная, пугающая своей абсолютной пустотой. Я не падала. Я не летела в тоннель с светом. Это было иное ощущение — будто меня выдернули из самой себя, как нитку из старого свитера. Ощущение, что плоть, кости, сама душа растягиваются, искажаются, превращаясь во что-то чужеродное. Я пыталась крикнуть, но не было ни голоса, ни рта, чтобы его издать. Лишь смутная, нарастающая паника, смешанная с чувством полной потери. Я очнулась от резкого спазма в легких. Воздух, который я вдохнула, был холодным, металлическим и пах озоном, словно после грозы. Я лежала на чем-то невероятно твердом и холодном, прислонившись спиной к шероховатой поверхности. Красный, мигающий свет бил в глаза, выхватывая из полумрака очертания какого-то техногенного ада: стальные стены, гирлянды проводов, мерцающие экраны. Я попыталась подняться, и мир поплыл. Голова закружилась, в висках застучало. Я уперлась ладонями в пол, чтобы не упасть, и… замерла. Эти руки. Они были не моими. Более длинные пальцы, узкие ладони, идеальная кожа без знакомой родинки на указательном пальце. Паника, острая и слепая, ударила в виски. Я судорожно ощупала свое лицо. Высокие скулы, прямой нос, гладкая кожа. Чужие черты. Что происходит? Где я? Чье это тело? Я была одета в грубые серые штаны и темную водолазку из колючей ткани. На ногах — тяжелые ботинки. Это была униформа. Но чья? Внезапно раздался шаг. Тяжелый, уверенный. Из-за стойки с оборудованием появился мужчина в белом халате. Его лицо было худым, с острыми чертами, а во взгляде читалось холодное презрение. — Ну что, доктор Шарп, пришла в себя? — его голос был резким, как удар хлыста. — Или решила устроить перерыв прямо на полу? Не самое профессиональное поведение для сотрудника нашего уровня. Шарп? Доктор? Имя прозвучало как чужое. Но мужчина смотрел прямо на меня. Он обращался ко мне. — Я… — мой голос сорвался. Он звучал выше, чуть хриплее моего. — Мне плохо. — Слабость — роскошь, которую мы не можем себе позволить, — его голос прозвучал прямо над ухом, заставив меня вздрогнуть. Он стоял совсем близко, и его усмешка была оскорбительно-спокойной. — Особенно сейчас. После той истории на мосту. Твой кумир, капитан Америка, явился, прочитал свой трогательный монолог и одним только именем «Баки» поставил под угрозу годы нашей работы. Актив нестабилен. Контроль ослабевает. Капитан Америка? Мост? Баки? Мысли спутались. Эти слова были как из другого измерения. Из того, что я знала только с экрана. Я уставилась на него, не в силах найти ответ. Во рту пересохло. — Я… я не понимаю… — это был не просто шепот, а хриплое признание собственного бессилия. И в этот момент из-за стеклянной стены донесся звук. Сначала приглушенный стон, который тут же перешел в оглушительный, разрывающий душу крик. Нечеловеческий. Рвущийся из самой глубины души. Я резко, почти машинально, повернула голову на звук. И застыла. За толстым стеклом, в ярко освещенной камере, было кресло. И в нем — человек. Его тело выгибалось в неестественной судороге, длинные темные волосы прилипли ко лбу. А левое плечо и рука… они были из металла. Блестящего, с красной звездой. Зимний Солдат. Баки Барнс. В голове что-то щелкнуло, и мир сузился до этой картинки. До этого лица, искаженного болью, которое я видела тысячу раз на экране своего ноутбука. В разрекламированных трейлерах и пиксельных гифках в фан-сообществах. Оно было таким же, но при этом — совершенно другим. Потому что сейчас я видела не картинку. Я видела его. Настоящего. Это… костюм. Должен быть костюм, — упрямо твердила одна часть моего сознания, цепляясь за последние обрывки здравого смысла. Грим. Очень хороший грим. Это съемки. Меня куда-то привезли… Но крик не стихал. Он был влажным, хриплым, рвущимся из самой глотки. Я видела, как с каждым новым разрядом электричества его тело дергалось не по команде режиссера, а в настоящей, животной агонии. Видела, как настоящий пот стекает по вискам, капая на металл кресла. И самое главное — я видела его глаза. Глаза, в которых не было ни капли актерской игры. Только чистый, бездонный ужас и боль. Такое не подделать. И тогда ледяная волна осознания накрыла меня с головой, вышибая воздух из легких. Это не фильм. Это не спецэффекты. Это реально. Капитан Америка — реальный. Гидра — реальная. И он… он настоящий. Баки Барнс. И его пытают. Прямо сейчас. А я нахожусь по эту сторону стекла. В теле того, кто помогает это делать. Почва ушла из-под ног. У меня закружилась голова, в висках застучало. Меня затошнило, и я едва сглотнула комок, подступивший к горлу. Это был уже не шок от непонимания. Это был ужас абсолютного, всепоглощающего понимания. Я не просто оказалась в чужом теле. Я оказалась в самом сердце кошмара, который когда-то вызывал у меня слезы на диване. И теперь эти слезы были не уместны. Теперь нужно было выживать. — Вот видишь, к чему приводят сантименты, — безразличный голос Рейнера врезался в мой ступор, как удар лезвия по коже. — Теперь его придется собирать по частям. И твоя помощь, доктор Шарп, как никогда кстати. Его слова повисли в воздухе, острые и неоспоримые. Я стояла, все еще не в силах оторвать взгляд от человека за стеклом. От Баки. Мои ноги были ватными, а в груди колотилось что-то холодное и тяжелое. Пошевелись. Сделай что-нибудь. Он смотрит. Он ждет. Но тело не слушалось. Оно цепенело от ужаса. — Шарп! — голос Рейнера стал резким, металлическим. В нем исчезла последняя капля терпения. — Если через три секунды ты не развернешься к столу с препаратами, я вызову охрану. И мы очень подробно выясним, что сегодня стряслось с твоим сознанием. Тебе это нужно? Угроза сработала, как удар тока. Инстинкт самосохранения оказался сильнее паралича. Мысль о том, чтобы оказаться на месте того, кто за стеклом, заставила меня резко, почти механически, повернуться к нему спиной. Я сжала руки в кулаки, чтобы скрыть дрожь. — Простите, я… голова кружится, — выдавила я, и это была чистая правда. Голос звучал чужим и предательски слабым. — Оставь свои оправдания при себе, — он фыркнул и грубо сунул мне в руки холодный металлический лоток. Мои пальцы сами сомкнулись на знакомых предметах: шприце, вате, ампуле с мутной, молочно-белой жидкостью. — Фиксаторы на правой руке ослабли. Проверь. И введи сыворотку. Десять кубиков. Живо. Это было жуткое ощущение — наблюдать, как чужие, умелые руки совершают привычные, отточенные движения, в то время как мое сознание металось в истерике. Я не умею этого делать! Я умею писать рефераты и заказывать пиццу, а не колоть психотропные препараты легендарным суперсолдатам! Словно во сне, я побрела к тяжелой стальной двери, сжимая шприц в потной ладони. Рейнер нажал кнопку на стене, и створки с шипящим звуком разъехались. Волна горячего, спертого воздуха, густо пропахшего озоном, потом и чем-то металлическим, ударила мне в лицо. Этот запах теперь навсегда будет ассоциироваться у меня с болью. Я шагнула внутрь. Он был так близко. Я видела каждую каплю пота на его коже, каждое напряжение мышц. Его механическая рука была зажата в титановых зажимах. Я подошла ближе, и он повернул голову. Его глаза встретились с моими. Они не были пустыми. В них была бездонная усталость. Боль. И то самое смятение, которое посеял в нем Стив Роджерс. Он смотрел на меня, и в его взгляде читался безмолвный вопрос: «Кто я?» Я стояла перед ним, сжимая шприц так, что пальцы побелели. Он был так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло. Его грудь тяжело вздымалась, а в глазах, полных немого вопроса, плескался такой ужас, что мне захотелось упасть на колени и крикнуть: «Прости! Я не хочу! Я не отсюда!» Боже мой, я сейчас трону его. Я буду колоть Баки Барнса. Того, чьи постеры висели у меня на стене. Того, за чье счастье я переживала, плакала в полночь, читая фанфики. И теперь я — часть системы, которая ломает его. Я стану еще одним его кошмаром. Моя рука с иглой дрожала. Каждая клетка моего тела кричала «нет». Но я знала, что Рейнер наблюдает. Один неверный шаг — и я окажусь на его месте. Я потянулась, и мои пальцы коснулись его металлического предплечья. Оно было не холодным и мертвым, а живым — теплым, пульсирующим скрытой мощью. От этого прикосновения по моей спине пробежали мурашки, смесь ужаса и какого-то запретного, жуткого трепета. — Тихо, — выдохнула я, и в этом шепоте был и стыд, и отчаяние, и крошечная попытка утешения. — Прости... Игла вошла в клапан. Я нажала на поршень. Я делаю это. Я действительно делаю это. Я предаю все, во что верила. Я становлюсь монстром. Когда жидкость ушла, и его тело обмякло, глаза закрылись, меня на секунду охватила паника. А если я ошиблась с дозой? А если ему будет хуже? Но тут же пришло леденящее душу осознание: я не знаю, какая доза правильная. Я не доктор. Я — обманщица, играющая с жизнью живого человека в смертельно опасной игре. Чувство вины накатило такой тяжелой волной, что я едва устояла на ногах. Я только что отняла у него несколько минут ясности, несколько мгновений, когда он, возможно, что-то чувствовал и помнил. И ради чего? Ради своего спасения. Это было самое эгоистичное и подлое, что я когда-либо делала. — Выходи, — бросил Рейнер. — Начинаем импринтинг. Я вышла, прислонилась к стене и смотрела, как техники надевают на его голову шлем для промывки мозгов. Я только что стала соучастницей пытки. Дрожащими пальцами я сунула руку в кармах халата и нащупала пластиковую карту. Я вытащила ее. Холодный пластик был единственной твердой точкой в этом плывущем мире. Я поднесла пропуск к глазам, вглядываясь в маленькое фотографическое изображение. На меня смотрела незнакомка. Женщина лет двадцати пяти, может быть, чуть старше. Лицо — овальное, с мягкими скулами и выразительными чертами. Густые каштановые волосы, отливающие теплым медовым оттенком, были убраны в строгий, но не идеально тугой пучок, от которого на висках мягко отступали несколько непослушных прядей. Но главное, что сразу привлекло внимание — это глаза. Большие, карие, с густыми ресницами. На черно-белом фото их цвет угадывался по интенсивному, почти черному оттенку. Взгляд был серьезным и глубоким, но в его глубине, казалось, таилась сдерживаемая эмоция — тревога или печаль. Этому впечатлению способствовали и ее губы — пухлые, с мягким изгибом, которые даже на официальной фотографии выглядели удивительно чувственными, контрастируя с научной строгостью всего образа. Под фотографией значилось: «Д-р Эвелин Шарп. Отдел нейрологических исследований. Уровень доступа: Гамма». Так я выглядела теперь. Внешность этой женщины дышала теплом и жизнью, что было полной противоположностью тому леденящему ужасу, который царил в лаборатории и у меня внутри. Этот контраст между ее мягкой, почти чувственной внешностью и жестоким местом, в котором мы оказались, был еще более шокирующим. Я перевернула карту. И на обратной стороне, в самом уголке, я увидела маленький, нацарапанный чем-то острым знак. Он был похож на снежинку. Пока я разглядывала его, в кармане брюк что-то слабо вибрировало. Я достала маленькое, плоское устройство, похожее на старый пейджер. На его крошечном экране горело одно-единственное слово, написанное простыми пикселями: ПРОСНИСЬ Сообщение пропало. Экран погас. Я сжала пейджер в ладони. Кто это прислал? Что это значит? «Проснись» — это обращение ко мне? К той, кем я была? Или к Эвелин Шарп? Может, она была не той, за кого себя выдавала? Страх начал понемногу отступать, уступая место жгучему любопытству и странной, почти безумной надежде. Я была в самом сердце вражеской базы. Но, возможно, я была здесь не просто так. Возможно, у меня был шанс все изменить. Сначала — выжить. Потом — выяснить, что значит это послание. И, если повезет… помочь ему. Настоящему, живому Баки Барнсу, который находился в нескольких шагах от меня и чья боль была теперь и моей болью.