Глупец

Крестоносцы, воодушевленные речами папы и охваченные пламенем веры, пришли на Святую Землю, скрежеща мечами и громыхая стальными крестами. Тевтонцы, тамплиеры, госпитальеры — легион надменных рыцарей, облаченных в кольчуги. Варвары, как и арабы-сарацины, вознамерились отобрать то, что принадлежит иерусалимцам — их Древний Город с его тайнами и святынями. Местные стражники качали головами, слыша их грубый, лающий говор, перебивающий даже купленных за гроши глашатаев. И поэтому Аль-Саиф ворчал не только на судьбу, некоего самонадеянного глупца Ла-Ахада и свое безрукое существование в стенах Бюро. Теперь всей душой и сердцем ненавидел он чужаков с вытянутыми бледными лицами и холодными рыбьими глазами, из-за которых цены на все товары во время очередного крестового похода по обыкновению подскочили. И из-за которых Орден поживал… скромнее обычного… Заданием Малика как брата по Ордену было выгадать лучшую микстуру за меньшую цену. Восточный базар встретил его многоязычным говором и месивом ароматов со всего мира. Не успел он пройти нескольких шагов, как его схватил за единственную руку низкий курчавый человечек в разноцветном тюрбане, с серьгой в левом ухе и повязкой на правом глазу. Седина в некогда смолисто-черных волосах добавляла ему лет, но единственный глаз искрился так, как будто его обладатель не знал ни лишений, ни горечи поражений. — Приветствую тебя! Я самый известный торговец на этом рынке. Меня здесь каждый знает и никто не может обвинить меня в нечестности. В моей лавке ты можешь найти все, что пожелаешь! — он демонстративно показал рукой на свои товары. — Я всегда продаю товары по выгодной цене, не завышая ее ни на грош… — Так уж и самый известный, — подумал Малик, окинув взглядом маленький крытый дырявыми тканями прилавок, на котором под лучами солнца переливались пузырьки и склянки. — Чего желаешь ты, любезнейший? Бальзама, врачующего любые раны? Или зелий для услады сердца? — Сыворотки для ран кретинов-новичков! — буркнул Малик. Купец нашел нужную банку и Малик заплатил, не торгуясь. — Здесь есть еще кое-что. Купец достал из потайного кармана маленький пузырек. — Эти благоухание привез мне один кудесник. То, что находится в этой склянке, доводит даже старожилов до бодрости духа и твердости тела, а робких девиц до… — Замолчи! Малик оглянулся по сторонам, а затем наклонился: — Цена? Говори тише… Сюда, — он показал на ухо. Купец прикрыл рот ладонью, поднялся на цыпочки и шепнул. Но не успел он отстраниться, как Малик кивнул. Торговец улыбнулся так, что ассасин увидел все его зубы, которых, как ему показалось, было слишком много для человека. В его желтоватых глазах что-то сверкнуло, и Малик сглотнул.

***

Сириец быстрым шагом, не обращая внимания на других зазывал, метнулся вон с базара. Перед тем, как покинуть рынок, он обернулся. На том месте, где он торговался с купцом, зияла пустота. Он исчез, как исчезает любой мираж. Малик достал из кармана кафтана бутылочку с фиолетовой жидкостью. Она выглядела менее зловеще, чем купец. На момент ему показалось, что флакон щебечет «Выпей меня!» Малик, сжав его, клялся, что сделает это лишь раз. Но ни Аль-Саифу, почерневшему от траура по убитому в застенках ковчега брату, ни крестоносцам или сарацинам, ни даже джинам, бродящим по пустыням, невдомек, что за таинственный дым клубится в застенках Бюро, где расположился некий глупец Ла-Ахад… Тепло, чарующее и гремучее, ползло по трубке кальяна. Оно оседало в легких, горячей струной тянулось по жилам и под таинственной его силой Альтаир качнулся — и рухнул на пестрые подушки, подняв пыль. Вдох — вода в пучине кальяна булькнула. Выдох — из ноздрей Альтаира выползла дымчатая змея. Он положил ладонь на предплечье. Туда, куда один из рыцарей вонзил кинжал. Но боль уже разжала когти и упорхнула куда-то на задворки разума. Перед бредящим Альтаиром мелькал образ рыцаря. Холодный поцелуй на шее чужеземца разрастался кровавым цветком, чьи лепестки спадали на блестящие доспехи. Не то госпитальер, не то тевтонец, он взвыл в последний раз, запрокинув голову. Воздух вокруг него завибрировал, превращал рыбьи глаза в мертвые, грубые руки — в веревки, а его самого упавшего на колени в пыль… По его лицу стекали капли крови Ла-Ахада, но когда раздался лязг клинка, захлебывался он в своей. Альтаир улыбнулся. И почувствовал на себе чей-то взгляд. Перед ним уже стояла точеная, словно как статуэтка, женщина. Альтаир прищурился, разглядывая ее ровные черты лица. Изумительной красоты гурия и… как назло лишь в полупрозрачном шелке. Струящаяся ткань стекала по бедрам и груди, подчеркивала то, что должно быть скрыто от томных взоров. По ее плечам струилась волна смолистых волос. Ее глаза черные, как ночь в пустыне. И они обещали нечто дикое. Нечто большее, чем рай, обещанный повелителем за шахидскую смерть. И намного больше чем то, что Альтаир пережил лишь единожды, в тот день, когда ворота масиафской цитадели распахнулись перед ним, и мальчишкой он был ублажен в лже-раю гашишем и женщинами после испытаний Аль Муалима. Вино, бьющее в голову и отнимающее ноги? Любовницы, зазывающие в прохладные покои?.. Нет. Клятва на крови призывала к другой жизни. Только жажда убийства. Только безумство погони. Альтаир, залюбовавшись ею, грыз трубку, как грызет хищник обглоданную кость. Как же не вовремя, как некстати явилась ему столь страстная дева! В момент боли. В момент забытья… Альтаир — отступник, и никто не должен знать об этом небольшом… грехопадении. Тем более — когда оно само шло к нему в руки… Гурия спустилась к нему как лань к ручью, обхватила его бедра ногами и что-то пролепетала. Он не разобрал слов, не запомнил нескромных речей, но помнил, что голос ее звучал как камушки перекатывающиеся в журчащей реке. Она пахла чем-то терпким, не тем, чем обычно веет от девушек ее лет. Он обхватил ее за талию. Шелест одежд — и красный пояс вокруг ее балахона слетел. Он разглядел таинственные, доселе скрытые линии ее тела, почувствовал, как восстает его плоть, и, не в силах более сдерживаться, поцеловал. Она ответила на его поцелуй и откликнулась на движения его тела. Девушка засмеялась, и колокольчики в ее волосах зазвенели подобно монетам в кожаных мешочках торгашей на базаре, где духи и специи своим едким и вездесущим в этих краях ароматом врывались в ум бродящего по рынку Аль-Саифа, как всадники в акрополь. И где царило буйство! Буйство красок. Благо бюро сварливого Малика не отличалось красочностью, и глаз отдыхал на серых плитках… Страсть, подаренная извивающейся девой, окольцевала Альтаира, как змея, то сжимая кольца, то расслабляя их, даря невероятные ощущения и сладкую судорогу вдоль позвоночника… Так прошли часы… В фонтанчике журчала вода и лишь ветер, блуждающий в хитрых и витиеватых улочках Иерусалима, донес чье-то запоздавшее ворчание: «Глупец». Время страсти кончилось, растворились сказочные птицы, мираж развеялся, и голова Альтаира наконец-то стала свободной. Когда он очнулся и повел взглядом, то вместо гурии увидел мужчину рядом с собой. Тот сидел по-турецки и подпирал одной ладонью подбородок. Бородач с черными как смоль волосами и… отчего-то довольными глазами, оказался никем иным, как главой Иерусалимского Бюро — Маликом Аль-Саифом. — М-малик? Альтаир приподнялся и взглянул на кальян, потом на Малика, тот вздрогнул, словно очнувшись ото сна, но потом его лицо приняло прежний вечно недовольный вид. — Глупец! — он вскочил, перекрывая собой солнечный свет, отчего казался грознее и темнее, поправил пояс и опустил взгляд. — Я не ошибался, Альтаир, когда называл тебя новичком. Даже новобранцы не опускаются до… Альтаир не слушал ворчаний Малика, к которым так привык. Лишь не понимал, почему тот так дергается и поправляет красный пояс на балахоне, что за загадочную склянку держит в руке и почему аромат кажется таким знакомым… Таким терпким… — Я смотрю деньги Ордена пошли не только на лекарства, — Альтаир кивнул на духи, которые оставил Малик рядом с ним. — Я купил это, — Аль-Саиф собрал пучком пальцы и цедил каждое слово, — за свои кровные! Из-за тебя я потерял уйму времени на базаре под пеклом! Я боролся за каждую монету! Торгаши обезумели от нашествия варваров! Малик краснел и то снимал книги с полки, то ставил обратно, ходил по комнате туда и обратно, перебегал с одних Иерусалимских новостей на другие, водил пальцем по карте города, зачем-то хватал павлинье перо и смахивал пыль оттуда, где ее и в помине не было. Он притворялся рассерженным, но в его глазах была не злость. Далеко-о-о не злость. Малик отвернулся к столу и склонился над картой Иерусалима. — Ты достаточно отлежался, новичок. Встань и подойди сюда. Я направлю тебя к человеку, который подскажет, как тебе выйти на Джафара Аль-Асагра. Чем быстрее ты найдешь его, тем быстрее расправишься с тамплиером. И тем быстрее покинешь мое бюро, дабы вылизывать тапки повелителя. Информатор находится в квартале… — Не думал, что отсутствие женщин, брат, — уголки губ Альтаира поднимались до ушей, — способно толкнуть тебя… Но клянусь, это останется нашей тайной. Малик повернул голову, не выпрямляя спины. — О чем ты? Толкнуть куда? — Ко мне… Ассасин вскочил с ковра, выхватил флакон из его руки, замахнулся и не понял, почему Малик не остановил его, а лишь парировал: — Сделай это… Если хочешь. Взгляд Альтаира опустился вниз, как и рука. Малик выдохнул и расстегнул воротник кафтана. — Ты глупец, Ла-Ахад. Глупец… — Малик сворачивал карту Иерусалима. — Раз решил, что я… Прощу тебе дерзость вести себя так в моем Бюро с такими дорогими… Товарами. — Дерзость гостя простительна, если хозяин собирается сделать из него раба своих утех…

***

— Слава Салахаддину! Он нашел в себе си… Зеваки отвернулись от уже охрипшего глашатая. А стражники бросили мучать беднягу, завидев добычу, за чью голову они бы получили от наместника приличную подачку. А у невозмутимых тевтонцев и госпитальеров поотвисали челюсти при виде экзотической даже для этих мест картины: однорукий, размахивая свернутой трубой картой Иерусалима, мчался за бегущим зигзагом и обвязанным бинтами недоумком, летящим сквозь лавки. Как будто не только что один из них стонал от боли, а другой метался по рынку в поисках снадобья. Крестоносцы — легион надменных варваров, облаченных в кольчуги. Они вознамерились отнять Святую Землю со всеми ее тайнами и легендами. Но одну тайну двух братьев по Ордену, которую поклялся беречь некий глупец Ла-Ахад, они никогда не отнимут…