before the fall

Ночь перед отправкой была неестественно тихой. В казармах стояла такая тишина, будто весь мир затаил дыхание. Снаружи гул ветра прорывался сквозь щели в окнах, гнал по двору высохшие листья. Осень на острове наступила резко, словно сама природа решила напомнить: впереди — только холод. Солдаты разошлись по койкам, но очевидно — никто не спал. Каждый понимал: завтра они поднимутся в небо и уйдут туда, откуда дороги обратно может не быть. И всё же внутри стояла гробовая тишина — не было ни разговоров, ни нервного смеха. Только редкое лязганье металла: кто-то точил клинки, кто-то проверял снаряжение, будто надеялся в мелочах найти спасение. Леви ненавидел эти часы перед боем. Молчание всегда весило больше, чем шум. В нём слышалось не только ожидание смерти — в нём жила обречённость. Он знал это по своим людям. Он знал это по себе. И именно в этой тиши он заметил её. Микаса сидела в одиночестве, в углу двора, над низким столом. Тень от лампы ложилась на её лицо и скрывала половину черт. Она точила клинок, медленно, размеренно, будто этот ритуал был не подготовкой к бою, а единственной связующей нитью, что держала её с реальностью. Взгляд её был неподвижен, слишком холоден для молодой двадцатилетней девушки. И Леви вдруг понял: то, что он сейчас видит — опаснее всего. Никогда прежде мир не знал и не видел девицы, чья сила и слабость могут сжечь целый остров. Удивительно спокойная и собранная, уверенная в своих силах, она на последнем издыхании болталась как безвольная кукла в умелых руках кукловода. Он остановился у дверного косяка, стоило уйти, но молчание давило так сильно, что не получилось, ноги стали будто свинцовые, приросли к месту. Слишком уж мёртвой казалась её сосредоточенность, бездушной настолько, что ему пришлось вторгнуться в это равнодушие. — Ты хоть понимаешь, зачем идёшь туда? — голос Леви прорезал тишину, как треск сухой ветки. — Или опять за ним потащишься? Микаса подняла глаза. В них не мелькнуло ни удивления, ни раздражения. Просто пустая уверенность. — Моё место рядом с Эреном. У Леви дёрнулся угол губ — не усмешка, скорее судорога. — Хреновое место, — отрезал он и шагнул ближе. Клинок блеснул в её руках, нарочито белых, бледных и тонких. Изящные пальцы любовно огладили рукоять. Она работала методично, каждое движение отточено до безупречности. Леви чертыхнулся, выхватил сталь из её пальцев, развернул в ладони, прищурился. Угол заточки идеальный, лезвие — безупречное. Всё — как она сама, идеально снаружи, а внутри дребезжит пустота. — Знаешь, что это? — он повертел клинок, отражая свет лампы. — Прекрасная игрушка. И такая же пустая внутри. На лице Микасы что-то дрогнуло, но лишь на миг. Леви увидел это, зацепился и дрогнул — и почувствовал, что сказал не для неё, а для себя больше. Она медленно поднялась со скамьи. Облаченная в чёрную форму, будто палач перед казнью, что не имеет права рассуждать о чувствах и боли. Её движения были спокойными, но в них чувствовалась та же натянутая пружина, что всегда раздражала Леви — и одновременно напоминала о нём самом, она была до тошноты похожа на него прежнего. — Я не игрушка, — её голос был тихим, но твёрдым. — Я выбрала сама. Леви вскинул бровь. — Сама? — он шагнул ближе, почти вплотную. Заглянул в глаза, слишком выцветшие, потерявшие былой блеск. — Ты даже не понимаешь, куда ведёт эта дорога. Он потянет всех на дно, а ты… ты только и умеешь, что держаться за него, будто за поводок. Она встретила его взгляд. Ни злости, ни протеста — только железная решимость. — Я иду, потому что это мой долг. Леви резко втянул воздух сквозь зубы, потом вернул клинок в её руки, почти швырнув. — Долг… — пробормотал он. — Знаю я такие слова. Они делают из людей куклы куда быстрее, чем цепи. Он развернулся, будто разговор окончен, но в дверях всё же задержался. — Когда придёт время, Аккерман, посмотри, ради кого ты держишь этот клинок. И будь готова резать не врагов, а собственные иллюзии. Он ушёл, оставив её в тени. А тишина снова накрыла казарму — только металл в её руках продолжал звучать, будто сердце, которое упрямо не хотело останавливаться.       Леви шагал по пустому коридору, и каждый его шаг отдавался гулом в висках. Глупо, чертовски глупо было цепляться к ней. Солдаты сами делают свой выбор — или думают, что делают. В конце концов, это не его забота. Он капитан, а не нянька. И всё же её лицо не уходило из головы. Эта каменная маска. Это мёртвое спокойствие. Слишком знакомое. Он видел таких раньше. Видел в зеркале каждый день. Он тоже тащился за чужой спиной, будто у него не было воли. Эрвин сказал — и он пошёл. Даже тогда, когда внутри всё орало и протестовало. Даже тогда, когда знал, что идёт на смерть. Ведь не сама смерть его страшила, а отсутствие выбора. Сжав кулаки, Леви остановился у окна. Снаружи ветер гнал песок и листья, свет кристаллов тонул во мраке, приглушенный. Пустота и мрак — вот и всё, что оставалось перед концом. Она молодая. У неё ещё есть шанс не утонуть в этом проклятии, но она самолично повязала петлю на своей шее. И Леви ничего не мог поделать с тем, как глухо отзывается его собственное нутро на подобное кощунство. Он скривился, почти усмехнулся, но усмешка вышла горькой. А может, и нет у неё шанса. Может, это всё, на что они, Аккерманы, годятся — быть оружием в чьих-то руках. Разница только в том, кто держит рукоять. Леви отвернулся от окна и пошёл дальше. Плевать, завтра всё решится. Вернувшись в свою комнату, он опустился на койку, не раздеваясь, и уставился в потолок. Мысли снова заютились беспокойным клубком, и почти каждая из была связана с ней. Она раздражала его именно потому, что он видел в ней собственное отражение — только пока ещё не сломанное временем. Но было в этом что-то ещё. Что-то тёмное, липкое, неизбежное. Он чувствовал это всякий раз, когда встречался с её взглядом — будто за её каменным лицом скрывалась та же бездна, что глядела на него изнутри самого. И эта бездна тянула. То вовсе не жалость, и не забота, даже не уважение. Нечто иное, опасное, то, что он никогда не признает, даже для себя. Леви отчаянно чувствовал, как проваливается, падает в бездну и дна у этой бездны нет.