Одуванчиковый мед

Внизу проснутся метели, чей воздух легок и дик, И зазвенят свиристели, как ледяная вода, За тем, что мы не допели, что не узнаешь из книг, Я обещаю вернуться в наше личное никогда.

© Мельница – Никогда

      Зима всегда приходила на север рано, змеей спускалась с далеких гор, подпиравших небо и становился небосвод хрупким, прозрачным, будто стекло тончайшее. Приводила зима вьюги да бураны, разлетающиеся птицами белыми по земле, укрытой нетканым платком невестиным. Превращала озера в осколки зеркальные, до дна промерзшие, выстилала реки льдом до самого моря, неподвластного чарам древним. Холодом окутывала города и веси, дыханием морозным рисовала узоры на окнах, инеем расползалась по стенам крепким. Снегом колючим заметала дороги и тропы так, что ни пеший, ни конный пройти не мог. А если и появлялись безумцы, посостязаться желающие с суровой волей ее, то встречали лишь вой стаи голодной да хриплое карканье воронье.       Засыпала земля на долгие месяцы и снилось ей солнце ласковое, что теплом своим отогреет, пробудит север от сна безмятежного, долгого.       И текла жизнь своим чередом, от весны до весны, по законам небесным, неписанным. И ничто не предвещало беды, тенью злой над севером нависшей.       До того, как уставился лед, еще по ранней осени отправил царь к землям далеким корабли под парусами шелковыми, зарей алой да звездами расшитыми – с соседями торговать да союзы налаживать. Ожидал по весне возвращения к берегам родным с безделушками редкими да монетами звонкими, за меха и меда хмельные уплаченными. Ожидал, втайне на свадьбу надеялся, мечтая дочь выдать замуж за сына правителя южного.       Но крепчал все сильнее мороз с каждым днем, снега ж на земле и вовсе не было. Не вились метели, не били крыльями кружевными по воздуху, рассыпая крошево ледяное, жгучее. Не тянули ветра песни заунывные, поутихли в норах глубоких звери лесные. Расползся лед по земле обнаженной дочерна, по пожухлой траве, по крышам да по резным наличникам. Норовил за двери пробраться закрытые, но боялся людского тепла да жара печей огненного.       Не спешила весна на порог, не стучала капелью, не звенела в полях голосами птичьими, высокими да чистыми. Задержалась зима в гостях на долгих два месяца. И взошла на небе звезда яркая. След кровавый да рваный за собой оставила, затмив солнце бледное на седмицу целую. Не спешила сизым дымом истаивать, появляясь сквозь тучи отметиной алой. Что еще не замерзло, то погибло во тьме да на грани последней замерло. И спустилась беда, обняла землю со всех сторон – не избавится, не сбежать от проклятой.       И не осталось на земле больше радости.       Горевали земледельцы о хлебах не взошедших, о замерзших садах вишневых да яблоневых. Но надежда тлела робкой искоркой – выйдет солнце, вернет все на круги своя. Приплывут корабли из заморских стран, привезут купцов, зерно да товары диковинные. Тлела, но дымом тусклым истаяла – не вернулись ладьи к сроку назначенному, ни одна из счастливой дюжины. Оскудели запасы за зиму долгую, едва хватит дожить до весны следующей. И отчаялись люди, решившись на страшное. Собралась толпа, пришла к терему царскому – не укрыться от гнева людского правителю, не отсидеться за стенами высокими. Раз явилась беда на землю, то все равны пред скорбным ликом ее. И зажглись в ночной тиши факелы – не один и не два, но без счету.       – Открывай амбары правителю! Раздавай зерно, чтоб всем поровну. Уж на тот год сочтемся, вернем сколь потребуешь. А в отказ пойдешь, так не жить тебе – разгневал ты небо ясное, раз ушло с земель твоих счастье, исчерпало себя до донышка.       Усмехнулся правитель невесело и открыл ворота амбарные, отворил запоры железные перед толпою гудящею. И застыл народ в изумлении – нет в царских запасах ни зернышка – все мышами по норам растащено, гнилью черной покрылось остатнее.       – Забирайте с собой, что отыщите. Раз решились судить, вины не найдя, не дождавшись кораблей возвращения.       Зашумела толпа пуще прежнего. Не поверила, что вернутся ладьи, в морской пучине средь чудовищ сгинувшие, солеными ветрами да волнами в щепки разбитые.       – Сам-то, царю, поди, не бедствуешь! Весь в мехах стоишь да в золоте. Нас же просишь обождать, потуже пояса затянуть. Нет уж, дела так не делаются, отдавай дочь свою нам в заложники. Ну а коль не вернутся ладьи твои, станет царевна жертвою, дабы небо над нами сжалилось, отогрело землю замерзшую, лед разбило дождями теплыми.       Запросила толпа неслыханное, поколеньями назад забытое, еще при прадедах изжитое. Разве ж можно убить невиновного – не кого-то, а дочерь царскую? Опечалился царь, да делать нечего и просил слезно дочь свою старшую согласиться с судьбой заложницы.       Закручинилась царевна – кому охота становиться жертвою? Но от воли отцовской не уйти, вышла Мерцелла к толпе со смирением. Страх в душе затаила, небу слезно молясь о спасении.       И подхватили царевну под руки белые, увели за собою из терема. Поселили в избушке у знахарки, относились как к гостье, не пленнице – вдруг да сбудутся речи царские о том, что не пропали корабли вдали от берега? Но одну за порог не пускали, не позволяли с отцом видеться.       Скукой, тоской беспросветной Мерцелла маялась, изводила себя тяжелыми мыслями. Кто виновен был в том, что зима задержалась, не ушла в срок за горы высокие? Земля ли, отец ли, а то и сам народ? Средь кого искать теперь крайнего? Или вовсе никто не виновен и случайность то, что беда в мир явилась?       Да и как вернуть радость, где искать ее? На чужой стороне, или дома ждать да надеяться?       Развлекала Мерцеллу сказками знахарка, чтоб раньше времени та не кручинилась. Говорила о дивных птицах огненных, о зверях, что гор выше, да о горах из самоцветов сложенных. О городах огромных, что ни за день не объедешь, ни за два. О чудесах, что небом по миру раскиданы. Говорила о том, что радость – счастье, клад сокрытый и лишь смелый да душой чистый надет его. А где живет оно, то никто из людей не ведает, потерялись пути лет как сто, не менее. Кто слыхал, что на дне морском искать его, кто – за горами дальними, туманов пеленой окутанными. Ну а кто утверждал, что совсем недалече – за рекою, за лесом темным, что стоит стеной не одну сотню лет. Только счастье для всех живых разное, что одному беда, то другому радостно. Потому и спрятано оно от глаз далече, что не достанешь, не отыщешь во век. Так и стало счастье тайною.       Слушала царевна сказку, думу думала – вдруг да права знахарка и счастье найти получится? Ну а не найдет, то будет на все судом воля небесная.       Страшно ошибиться, надежде ложной доверившись, но остаться и того страшнее – день, другой, но нет новостей и терпенье людское кончается. Уж весна на исходе, две седмицы осталось от срока назначенного, а потом пламя искрами жгущее ждет ее – чтоб на небо молитву доставила.       Да кому ж умирать в цвете лет захочется?       Дождалась царевна новолуния и сбежала из-под надзора строгого. Не хватились, не послали погоню за беглянкой по следу свежему, чтобы силой назад вернуть ее. И на небе ни луны, ни звездочки – будто кто опрокинул чернильницу, расплескав темноту во все стороны. Не видать ни зги, шла она по старой памяти. Все собаки злые, брехливые молча спали, во след ей не лаяли, не рвались с цепей за царевною.       Больше часа плутала Мерцелла по улицам, перед тем как град стольный покинула. Через реку бежала широкую по льду, до сих пор не сошедшему. Тонок лед стал да рыхл, но вес ее выдержал. От реки по дороге петляющей, все дальше от дома отчего, от судьбы мимо воли навязанной, так, что сердце в груди трепыхалось, будто птица силками изловленная. Мимо рощ молодых, березовых, где гуляла летом с подружками, вдоль полей, до сих пор не засеянных. Так до самого леса мрачного добралась царевна уж за полночь.       Страшно. Вокруг нет ни шороха, ни птичьего крика громкого. Даже волки и те попрятались, песни забыли без света лунного. Ветви острые за одежду цеплялись, руки с лицом царапая, хвоей колючей за шиворот сыпали. Под ногами ледок хрустел, листья палые, трава увядшая. Холодом тянуло да промозглой сыростью – не согреться, к теплу не выбраться. Позабыла царевна, за чем пришла, что искать хотела, заблудилась меж сосен высоких да елей разлапистых. Так блуждала до утра, до самой зари рассветной, кровью малиновой пол неба забрызгавшей. Прокатилось солнце по заре бледным яблоком и зависло по-над деревьями, что ветвями держали его, не давали скатиться на землю стылую.       И царевна в лесу потерялась, в забытьи юг да север совсем перепутала. Руки дрожью дрожали, в сапожках водица хлюпала. Так и вышла она к болотине, яме черной, осокой жесткой да мхом поросшею. Под ногами земля закачалась, будто сеть, что в море закинута. Захотела Мерцелла назад повернуть, очнувшись от сна дремотного, зыбкого, да по пояс провалилась в жижу вязкую. Лед пробрал до костей, до последних крупиц сознания и глаза против воли закрылись. Все одно от судьбы не сбежать. Пропадать, так по воле собственной.       Только руки царевну подхватили, из топи болотной на берег вынесли.       – Сколько зим я живу, а того не видал, чтоб пытались в ручье утопиться красавицы.       Возмутиться царевна хотела, ответить голосу насмешливому. Вовсе помощь не нужна ей, даже даром. Лучше здесь пропадет, обратится утопленницей, но назад возвращаться нет ни сил, ни желания. Да умолчала Мерцелла о глупости девичей, одно лишь сказала:       – Дорогу к счастью найти пыталась я.       Усмехнулся незнакомец, царевну с рук не выпустил. Плотней к себе прижал, шаг прибавив, словно вовсе ничего она и не весила.       – Счастье тебе не зверь лесной. Не поймаешь в силки, не расставишь капкан. Не найдешь, словно клад под землею сокрытый, – рассмеялся звонко, по-мальчишески. – Так и будешь ходить несчастная.       И Мерцелле на землю спустится бы, да высказать все, что о спасителе думает, но оставили царевну силы последние и пригрелась она на руках его. Притворилась, что уснула, умаялась. Только яркий свет по глазам прыгал и теплом с каждым шагом веяло – словно в жаркое лето вернулась она. Приоткрыла глаза с осторожностью – ни болота, ни леса дикого. Речка лентой лазурной вьется вдоль рощицы, зеленеют травы медовые. И цветы душистые вдоль тропы пятнами яркими стелются. Солнце в небе бескрайнем золотым шаром ласковым. Щебет птичий громче становится. И не знает царевна, не ведает – спит она, или в мир иной провалилась. Или вовсе то жар, тело от студеной воды замерзшее, сжигающий. А и было ль болото то топкое, иль и оно царевне привиделось?       – Вижу, что не спишь. Притворяешься, – шепчет голос с улыбкой ласковой.       – Как зовут тебя, дев спасителя?       – Дециан.       – Десятый? – отвечала царевна с удивлением.       – Сотый, – вздох печали в голосе слышится. – Тысячный. Спи, дочка царская.       И глаза против воли закрылись. И того не спросила царевна, откуда знает ее, как уже провалилась в забвение, в забытье, где течения нет времени. И ничего-то больше не чувствовала, только жар, с головы до ног тело окутавший, мысли все из головы выветривший.       Захватила Мерцеллу болезнь треклятая, сил последних лишившая. Помнила она прохладу редкую да руки холодные, осторожные. Травы горькие, от огня в груди и кашля избавляющие. Ромашку, душицу да липов цвет. Каплю летнего меда цветочною сладостью и опять забытье да беспамятство, слабость по телу растекшуюся, на ноги встать не дающую.       Минул день и другой. Лишь на третий царевна пришла в себя. Осмотрелась кругом с осторожностью. Домик маленький, травами да старинными книгами полон был. Тихим скрипом половиц да пылинками, в лучах солнечных кружащихся. Тенями, по углам да по стенам прячущимися, под потолок слетающимися – к вязанкам трав да полкам с книгами. В воздухе живица сосновая, мята дикая да полынь горькая, сизая. По столу листы от руки исписанные разложены. Невелик дом лесной, непривычен царевне после терема царского. Но спокойно, тепло. Щебет птичий за окном песней колыбельной.       Жар сошел, да слабость осталась, не давала с постели подняться, собраться с мыслями да вспомнить, зачем оказалась здесь. Помнила Мерцелла, как по ночному лесу брела. Руки все в царапинах от ветвей да сучков острых: заблудилась, от подружек отбилась, потерялась средь деревьев поваленных да корней перепутанных, вывороченных.       Обхватила Мерцелла руками голову, на постели села, на шкуре звериной, что укрывала ее. Провела рукой по меху серому, мягкому – волчьему. Чихнула от пылинок да раскашлялась. Привалилась к стене, не желая возвращаться на подушки душистой травой набитые. Помутилось все перед глазами покрасневшими и опустила царевна веки тяжелые.       Сколь сидела так, того не помнила, но вернулся спаситель ее вскорости. Улыбнулся тому, что пришла в себя и вручил вновь лекарство горькое. Проследил, чтобы выпила все до последней капли тягучей, на солнце настоянной. И на просьбу царевны вернуться домой лишь качнул головой отрицательно.       – Потерпи седмицу. Хворь уйдет и вернешься к родным. Иль боишься, что станут искать?       – Станут. Землю обыщут, – губы поджала царевна упрямая. – От реки и до сердца лесного самого.       Усмехнулся спаситель, вновь качнув головой.       – Не найдут. Хорошо дом мой от глаз чужих спрятан здесь.       И собой он хорош – молод да ясноглаз. Строен, высок, волосы лисьим осенним золотом. Но смотрит украдкой так, будто никак насмотреться не может. Повернулся на свет, что пылинки кружил, и расползлись по лицу и рукам отметины, по коже светлой нитями застаревшими.       «Не смотри» – царевна себя одернула. – «Не стоит он того, чтоб засматриваться».       И смотрела все одно, голос тихий да ласковый слушала.       – Кто ты? И давно ль здесь живешь? Никогда о тебе я не слыхивала, – не смогла утаить любопытство свое.       – Здесь живу. А другое… А есть ли разница? – отвечал царевне с улыбкой тихой, лукавством наполненной. – А сама? Помнишь, за чем в лес явилась?       Голову Мерцелла склонила, глаза спрятала. Лишь бы не видеть улыбку в душу запавшую.       – Заблудилась, – прошептала и снова закашлялась. – Гуляла с подружками.       – То ничего, – молвил вкрадчиво. – Выздоровеешь, вернешься домой. Забудешь все, как сон страшный.       – И тебя? – протянула Мерцелла с удивлением.       – И меня.       – Не хочу.       – Спи, царевна. Может и не забудешь, – добавил тихо, – коли небом дозволено будет то.       Шкурой теплой до плеч укрыл, по косе растрепавшейся провел пальцами невесомо да бережно. Но того уж не знала царевна – вновь уснула от трав лекарственных. И снилось ей солнце ясное, яблони да вишни в садах цветущие. Первые грозы далекие, робкие, гулким эхом по небу плывущие. Соловьиные трели да малиновки щебет от вечерней зари и до утренней. И жемчужные росы чистейшей слезой на цветах да ветвях повисшие. Та весна, что когда-то была и забылась за зиму долгую. И забылась вновь, как открыла царевна глаза, сном неясным сквозь ладони стекла, легким снегом последним истаяла.       И лежала Мерцелла, изучая привычки хозяина. Не стремилась вставать, телу не доверяя предательскому. Наблюдала за тем, как ползет солнца луч по стене да как тени от него прячутся. Как дрожит в тишине нить дыхания.       Лепесток к лепестку, стебелек к стебельку – ворох трав на столешнице выложен. Первоцвет, медуница да цветы одуванчика. Воздух свежестью звонкой полнился, голова кругом шла и без меда хмельного душистого. Пальцы ткали узлы, нитью алой травы связывая. И по коже тянулся узором одуванчиков сок, повторяя веснушек сплетение.       В тишине хорошо, нежится да смотреть, но царевна теряла терпение. Не привыкла по долгу лежать, не привыкла болеть, свою беспомощность чувствуя.       – Знаю, что проснулась давно, – обернулся, глаза сощуривши. – Не боишься если, то садись к столу. Вечер скоро, ужинать будем.       – А чего мне бояться? Тебя? – улыбнулась, словам не поверила.       Соскользнула с постели да прошлась по полу ногами босыми. Опустилась на лавку, руки на стол положа да смотрела взглядом задумчивым. Стебелек подхватила, между пальцев крутя – тонкий, ломкий, жизнью дышащий.       – Расскажи, для чего эти травы тебе. Неужели о каждой помнишь все?       – Невозможно упомнить, в голове удержать, но… Первоцвет от простуды да кашля, от жара таволга.       – Для чего же тогда одуванчики? Не венки же плести, руки пачкая в липком соку да пыльце.       – А если венки? Золотую корону цветочную, – склонил голову, произнес с усмешкою. – Станешь девой лесной и навечно в лете останешься.       – Не шути, – отшатнулась царевна. – Не останусь. Ждут меня дома.       А зачем ждут – того и не вспомнила.       – Не пугайся, – лукавством взгляд полнился и травинки в янтарных бликах кружились на самом глазном донышке. – Не корона. Варенье варить. Иль такого дома не пробовала?       – Скажешь тоже, – вздохнула Мерцелла и обратно к столу приблизилась. – Расскажи как помочь. Разобрать, отделить, или того недостаточно? Или мне не доверишься ты?       – Так и думал, что ужина ждешь и готова на все, лишь бы смертью не пасть голодной, – молвил он со всей серьезностью. Да губы дрожали, выдавая улыбку мягкую.       Надулась царевна и цветок в лицо ему кинула.       – Не сердись, – одуванчик поймал, – прости за шутку глупую. Если хочешь помочь, то цветы собери. А уж дальше я сам – не гоже руки твои пачкать зеленью.       – Как же, рассердишься тут, если смотришь по-лисьему жалобно.       Головою качнула, цветы собирая да смотря, как вечерние тени сгущаются.       Подобрела царевна после ужина, вновь улыбкой лицо украсила. И с порога спустилась в сумерки, в колдовскую тишину обманчивую. Ветер листьями играл, гладил землю лапой невидимой. Звезды в небе черничном зажглись светляками, окружили блюдце лунное над крышей повисшее. Соловьиная песнь зазвучала, свистом, дробью да трелями, гимном радости жизнь славила.       Обняла себя Мерцелла за плечи, слабость почувствовав – не от болезни, от воздуха, ароматом сирени да шиповника дышащего. Улеглись мысли беспокойные, разум осами дикими жалящие и тоска стихла, дымом развеялась. И шаги за спиной не сразу царевна услышала, лишь когда плечи мехом окутались. Замерла от заботы и тихо молвила, страшась спугнуть певца ночного:       – Хорошо у тебя.       Ничего Дециан не ответил, ближе подошел да макушки ее коснулся – не руками, весною пропахшими, но губами. И ждала царевна, что продолжит он, что скажет – оставайся же. Не сказал, просто молча стоял, любовался ночью бархатной да гостьей своей.       Потекли часы за минутами, за часами и сутки, и седмица минула. Полюбились Мерцелле утра ранние, время, когда ночь с землею прощалась, рассыпаясь зарей пламенеющей. Гасли звезды одна за другой, отдавали свет шару огненному. Но до того, как покатится солнце по небу лазурному, выходили из вод речных туманы молочные. Густые, непроглядные, свежей хвоей да влагой напоенные – собирать, не собрать, заблудиться лишь. Эхо с ветром игралось – не узнать, не понять, близко иль далеко смех беспечный за туманом прокатывался, иль песня девичья да рожок пастушка веселого.       И бежала Мерцелла по зеленому лугу, по цветочному полю нехоженому. Собирала туманы, воду живую, с листьев капли – жемчуга драгоценные. Так седмица прошла, и вторая вслед за ней истаяла. Унесла болезнь и слабость едкую, тело ломавшую, как и не было. Вспоминала царевна, что чего-то ей сделать надобно. Потерять иль найти? Так нашла уже. Отмахнулась царевна от дум назойливых. Позабыла о всем, кроме лета на границе с весною застывшего, замершего.       И в речные волны теплые с хохотом падала. Знала, что не одна, ждут ее в доме за рощицей – не гостью, весеннюю ласточку. И слова не высказанные звенели и жгли ласкою во взгляде да тихом голосе.       Оставайся, царевна.       Ничего не осталось, лишь радость вечная.       И сама она стала радостью.       Полднем, светом, надеждой робкою.       Выходила Мерцелла за своим спасителем, затаившись шла по тропам лесным, по берегам реки быстрой. Знала, что не заблудится, не потеряется, завсегда к домику в роще вернется. Травы собирала да соцветия, вспоминая, о чем рассказывал Дециан. Корни горькие в воде проточной вымачивала, землянику собирала душистую. Возвращалась всегда к дому первая, у порога встречая хозяина. Любопытна была и о многом его выспрашивала – знала, расскажет не таясь, что сам ведает.       Лишь о прошлом его не спрашивала.       Но бывало и так, что за руку Мерцеллу он ловко подхватывал и тянул за собой – через поле, за лес, где с холма видны были горы сизые, снегами да льдами увенчанные. Иль к истоку реки – не реки, родничка, из земли да камней пробившегося, водой ледяной наполненного, словно руки, что согреть невозможно. А то и к озеру темному, ртутному, рогозом да кувшинками белыми поросшему. Раскрывались цветы восковые к вечеру, шелестела трава, ветром приглаженная. И слышны были в тишине колокольчики – лиловые, синие. И плыл над водой звон серебряный.       И лежала царевна на земле, за день согревшейся, раз за разом тишину слушала. Не одна. Никогда не одна. И искала рукой руку чужую – не чужую уже, но знакомую от пальцев мозолистых до отметин, сетью тонкой кожу украсивших.       – Будто сплю я и все это снится мне, – говорила царевна мечтательно. – Будто все не со мной, будто это не я, но кто-то другой.       – Не спишь, – отвечал ей Дециан. Пальцы теплые в ладони сжимал, будто птицу из рук на свободу боясь выпустить. – А если и сон твой, то не спеши просыпаться, есть еще время, на двоих разделенное.       По-мальчишески звонко смеялся и кружил ее, от земли отрывая, легкую. Не давал печали взойти, поселиться в душе сомнениям. И спешил красоту показать, рассказать о чудесах незаметных, жизнь наполняющих. Будто хотел, чтобы в памяти своей сохранила тепло лета и краски яркие.       Чтоб запомнила.       Его запомнила.       И тянулось время – тронешь и зазвенит, прольется под ноги патокой, светлым медом из одуванчиков. Сладостью на губах и языке, поцелуями жаркими. Взглядом от ласки темнеющим, ресницами дрожащими и руками жадными, что запомнить хотели, да не отпускать больше никуда. Никогда – ни в жизни этой, ни в следующей.       И сплела Мерцелла венки из незабудок да одуванчиков солнечных. Не короной, теплом да частичкой души вложенной.       Оставайся – шептала река ленивая.       Оставайся, вторили птицы ей щебетом.       Просыпайся – ворчала гроза ревнивая.       Но от грозы слепой царевна пряталась, жалась ближе к телу сильному. Рокот гулкий по крыше прокатывался и срывался на землю ливнями. На окне свеча горела, билось пламя о стекла мутные. И шептала Мерцелла:       – Обними меня.       И искала губы любимые.       – И не страшно? – шепотом вкрадчивым, прикосновеньем бережным.       Отвечала улыбкой хитрой, руками нетерпеливыми. Одним на двоих дыханием, каплей чистой янтарной сладости. Губами веснушки считающими, тихим вздохом да дрожью слабости. Сердце билось под ребрами птицей певчею, кожа к коже – между прежде и после рассыпалось.       И рука в руке, перед гранью сна, сонным выдохом:       – Радость. Радость моя.       А на утро гроза ушла, увела за собой тучи черные, лишь прохладу да свежесть оставила. И звенел жаркий воздух зыбким маревом, и тянулся день нескончаемый. И казалось, что счастье – вот оно, лишь сорвать, до зимы сохранить желтым варевом. Смеялась Мерцелла, поцелуи считая, собирая цветы, о беде не думала. Та сама нашла ее под корягой, мхом поросшею.       Оступилась царевна, зацепилась ногою за корень старый, покатились цветы по земле и осколками солнца рассыпались. А из мха черепа, кости белые с пустыми глазницами. И не счесть во тьме голов, в земле сырой не спрятанных. Шаг назад Мерцелла сделала, и другой, да вновь оступилась. Обхватила руками голову, словно деревце закачалась. Обернулась, со взглядом потухшим, поникшим встретилась. Все, что прежде забыла, враз вспомнила.       – Обманул ты меня. Никогда не любил царевну глупую. Заставил забыть о родной стороне, об отце да зиме, по земле расползшейся. О том, зачем я в чаще лесной оказалась. Обманул, заморочил голову.       И зажмурил глаза, боль внутри затаив, не пытаясь найти оправдания. Руки сжал в кулаки, вздох, другой, зазвучали слова тихие.       – Здесь лишь те, что счастья желали, сказок старых наслушавшись, но его не нашли. Потерялись, утонули в трясине бездонной да водах речных. Иль болели столь долго, что забыли о жизни, уснувши на век.       – Виноват в этом ты, – приговором слова.       – Виноват, – подтвердил он без капли сомнения. – Но сказки не врут, будет счастье тебе, раз сумела найти весну вечную. Только помни царевна, что счастье, для всех оно разное. Для одного добро, для другого беда горькая. Потому от людей его спрятали.       – Замолчи, не морочь мне словами голову! – Закричала Мерцелла, руки к лицу прижала. Отползла от него, как от зверя дикого. – Я всего лишь хочу спасти дом свой да родителей. А еще... еще хочу забыть тебя!       Усмехнулся губами дрожащими.       – Уходи, царевна. Будет счастье тебе. Счастье тысячное.       Тысячное, да еще одно.       Моргнула царевна. Раз, другой, а кругом тишина. Нет ни лета, ни солнца яркого – еле-еле весна занимается. Чернота вся сошла, вслед за снегом поздним истаяла. Зеленела трава, распускались цветы первые.       Прочь бежала царевна по лесу светлому. Спотыкалась, вновь поднималась, за стволы и ветви цепляясь ладонями. Вышла к опушке и понять не могла, как плутала в лесу долго столь. Отдышалась и вновь летела, через поле и реку по мосту новому, смолой пахнущему.       Смех из всех домов слышался: – Вернулись домой корабли с товарами! Не утонули, бурей по волнам несомые!       Замерла Мерцелла: неужели не зря счастье искала я? Неужели время назад повернулось? По всему, что два месяца здесь не была, а того, где да с кем и не помнила. Встретил царь дочь свою на порожке резном будто гуляла она с подружками.       – Счастье, дочка! Счастье пришло! Не видать земле нашей голода.       Смеялась царевна, радости вторя, и встречала корабли с отцом на пристани. И весна разливалась теплом по земле, уносила печали да горести. Сердце пело, надежды полно, небо славило.       Привезли корабли и гостей из стран дальних. Красотам северным гости дивились и союзу с царем не противились. Сговорились о том, что по осени свадьбе быть и мечту тем отцову исполнили.       Весну лето сменило – жаркого солнца полно, гроз рокочущих, цвета дикого. Тосковала царевна, места не находя, но по кому – не помнила. Не сидела без дела, ткала, вышивала цветы золотые по полю белому. Собирала в садах вишню да варенье варила. Выходило оно или алое, будто кровь, или кислое. Не по сердцу пришлось, отдавало полынью да оцетом.       А затем разошлась новость новая – нашли в полях железо самородное. Поспешили гонцы в терем царский с вестью доброй: заключать, царь, пора союзы торговые, оружейные. И приплыли с юга суда под парусами темными, месяцем алым отмеченными. Привезли жениха для царевны и грамоты с печатью владетельской о поставках оружия. Радостен царь был, прибыль считая. Радостен, дочь свою замуж на юг отдавая – никогда не узнает горя она, не отведает злобы людской более.       И Мерцелла с женихом знакомилась – и хорош, и силен. Взгляд прозрачный да губы тонкие. Только руки не те, да касался не так. Целовал так и вовсе без нежности. Солью кровь на губах и в глазах не тоска, но страх да отчаянье. Знала, что не сбежать, что отец не поймет, счастья дочери глупой желая.       Рощи же да поля, где железо нашли, все расчистили. Осталась лишь черна земля, дымом едким полна да слезами древесными.       Счастье? Так где же оно? Или правда, что не для всех оно, то, что в сказках старинных сказывают?       Перед свадьбой осенней, поздней, собралась царевна в раз последний самый прогуляться по городу перед тем, как уплыть за моря до того, как зима с гор спустится да укроет мир шалью пуховой. И зашла Мерцелла к знахарке, к той, что сказки сказывала про чудеса, что по миру раскиданы. По весне то было, а зачем, почему – вновь не вспомнила.       И открыла старушка двери ей, головой покивала приветливо да к столу пригласила вечернему.       – Проходи царевна, только кто ж сказку не до конца слушает? – улыбнулась, сощурив глаза да на стол блюдце с медом поставила.       – Расскажи ж до конца, – попросила Мерцелла да цветочного меда испробовала. Не меда – варенья солнечного. Золотого, янтарного, что варила сама. Не сама, но с тем, кого почти вспомнила.       – Счастье, смотрю, для людей ты нашла, а свое потеряла, взамен отдала. Не дождалась всего лишь пол месяца.       – А чего не дождалась?       – Так то ж не секрет. Знаешь же, что счастье спрятано и хранить его от глаз людских душа живая поставлена. Не сбежать, не уйти той душе, злой зимой на веки обманутой. И дойдет если кто через лес да болота гиблые, то от счастья частицу отламывать. Кто богатство хотел, кто любовь или власть, возвращался обратно с подарками. А кто счастье забрать себе полностью думал, пропадал на веки вечные.       – Только я не пойму, отчего ж не уйти, отчего не вернуть, не раздать счастье людям? Чтоб взошло да плоды принесло.       – Ох ты, дева юная. Говорю ж, обманули его да на веки в лете оставили. Сам он счастье искал для земли да для той, что любил. А найдя обменял свою долю людскую. Да напрасно все было, сгорела в болезни царевна и остался он стражем единственным. Ждет теперь – вдруг вернется душа. Вспомнит то, что забыла давно, иль по воле своей с ним останется. И истает проклятье тогда.       – Сколько… Сколько раз я сбегала одна?       Улыбнулась знахарка.       – Тысячу.       Вновь сбежала царевна в ночь, лишь единственной мыслью ведома – повернуть, повернуть все назад. Вспомнить все, что было утеряно. Прочь от свадьбы по тонкой тропе да по лесу осеннему. Ветра свист ей вслед да совиное уханье – обожди, воротись, ты отцом за другого просватана. И шептала царевна:       – Счастье им принесла, делят пусть меж собой да считают монеты звонкие. А свое потеряла, обошла стороной, потому так хочу вернуться я.       Расступались кусты перед ней, убирали сети паучьи. Звезды тихо светили с небес, и луна бледным глазом подмигивала – торопись же, царевна и болотом пройди с осторожностью.       И не помнила как, но вернулась в весну, что забыть безуспешно пыталась. В тишину и покой, что над речкой да полем раскинулись. Все спешила вперед, к дому в роще берез притаившемуся.        На окошке свеча, бил в стекло мотылек, осыпая пыльцу, о свободе мечтал по подлунному миру разлившейся. Беспокойным сном спал Дециан за столом среди трав да увядших цветов. Побледнел, исхудал. Пальцы в пятнах да губы искусаны.       Шаг вперед, половица скрипит. Тени по стенам прыгали дикие. Вздох, второй. Птицей сердце забилось. Завозился хозяин, поднял взгляд потускневший, не верящий.       – Ты вернулась, или сплю я?       – Вернулась к тебе. И позволь, твоей радостью буду.