Неразрывное и невыносимое

Жан часто думал о себе как о глупом и наивном человеке. По крайней мере, он сам в этом был почти уверен. Он понимал, что привязываться к людям, которые проявили к тебе лишь каплю внимания, - опрометчиво и даже глупо. Но он не мог ничего с собой поделать. Его сердце, будто против его воли, каждый раз отзывалось на доброту, пусть даже самую маленькую. Он доверял таким людям частичку себя - свою заботу, своё внимание, а в конечном счёте и свою боль, - с тихой, наивной надеждой, что они не захотят взять больше, чем он может дать, и не сломают его окончательно. Каждый раз это был риск, словно игра с огнём. Доверять очередному идиоту, зная, чем это может обернуться, было странно. Но с другой стороны, в этом была своя горькая прелесть, щекочущая нервы надежда. Он мог бы пересчитать по пальцам тех счастливчиков, кому удалось пробраться так глубоко в его сердце, что выбраться оттуда уже не было никакой возможности. Жан помещал их туда сам, на самое дно своей души, иногда даже не осознавая этого в тот самый момент. И, как ни странно, пока все были довольны. Он - тем, что был не одинок, а они - тем, что нашли в нём что-то ценное для себя. Впуская в свою жизнь очередную яркую личность, он будто пытался собрать по осколкам самого себя, того самого, что был когда-то разбит вдребезги. Он медленно, с нежной аккуратностью, подбирал эти крошечные осколки и склеивал их почти намертво, вглядываясь в каждого, кто был рядом. Он всегда выхватывал из близкого человека какую-то одну, самую значимую деталь, цеплялся за неё, как якорь. Это мог быть цвет глаз, который приобретал невероятно яркий оттенок, когда на радужную оболочку ложились солнечные лучи. Или же нежные, даже слишком ласковые прикосновения шершавых пальцев к его коже, в которых он слышал такую заботливую нотку, что ему оставалось лишь молча хмурить брови, не в силах сказать что-то колкое, как он бы сделал с кем-то другим. Он отмечал эти мелочи, наблюдал за ними. Так было легче запомнить. Запомнить и каждый раз с тихим удивлением понимать, вот он, тот, кому можно доверять. Тот, кто отвечает ему взаимностью, не желая обжечь или сломать. Такое чувство тепла и поддержки было для Жана редкой, почти незнакомой роскошью. Особенно если вспомнить те годы, что он провёл в Вороньем гнезде. Те годы слиплись в памяти в один огромный, тёмный клубок из боли и отчаяния, который, казалось, никогда не закончится. Простым словом «ад» было невозможно описать всё, что ему довелось пережить в пределах тех четырёх чёрных стен, но это было наверное, самое легкое и удобное выражение. Каждый день ему напоминали, что он - всего лишь собственность, актив, который можно взять в руки и ломать. Ломать без остановки, словно он был тряпичной куклой, никому не нужным куском ткани: его разрывали на части, а потом кое-как сшивали, чтобы вскоре снова надругаться. Никто не заботился о его состоянии, волновала только его игра на корте. Даже если он был на грани. Ступать на тренировки со сломанными пальцами и рёбрами со временем вошло в жестокую привычку, которую он приобрёл, проводя всё больше времени с теми монстрами, что теперь приходят к нему лишь в кошмарах. И теперь, оглядываясь вокруг, Жан бы солгал самому себе, если бы попытался убедить, что заслуживает этой новой жизни. Мрачные стены Эвермора сменились яркими, тёплыми красками, а его некогда одинокая комната, пропитанная горечью воспоминаний, стала такой светлой и заполненной вещами, что это казалось нереальным. Он часто лежал ночью на кровати, не в силах сомкнуть глаз, сковываемые странным страхом. Он до ужаса боялся, что всё это окажется всего лишь больным, жестоким сном, который вот-вот закончится. Но в то же время он никак не мог принять эту новую реальность как данность. Он так боялся снова оказаться в том времени, когда спал чутко, почти не погружаясь в сон, когда вздрагивал от каждого прикосновения, от постороннего шума, от тихих шёпотов сокомандников за стенкой. Это было слишком для него. Слишком хорошо, слишком светло, слишком непохоже на всё, что он знал. Жан никогда всерьёз не допускал мысли, что может быть достоин таких перемен. В глубине души всегда жило убеждение в том что он - ворон. Навсегда останется вороном, третьим номером и собственностью клана Морияма. Не человеком с собственными мечтами, не личностью с правом голоса, а всего лишь вещью. Активом, которым можно пользоваться, пока он полезен, и так же бесцеремонно выбросить за ненадобностью, когда просто захочется. Слишком много лет в него вбивали эту «истину» - его незначимость, его статус не-человека. Ему твердили, что он раб, таракан, проданный собственными родителями. Эти слова въелись в него так глубоко, что он и правда забыл, кем является на самом деле. Они стали его кожей и его костями. Но что, если… Что если всё-таки случилось чудо? Что если вселенная, столько лет бывшая к нему безжалостной, наконец подарила единственный шанс? Шанс не просто выживать, а жить. Больше он не один в своей клетке. Теперь вокруг него - люди. Добрые, порой странные, но всё же замечательные люди, которые, кажется, и правда никогда не причинят ему боль, не предадут. Они готовы поддерживать его, окутывать теплом, даже когда он, как всегда, портит всё своим ворчанием и колкостями. У Жана был не сахарный характер, и новая, непривычная среда постоянно заставляла его ошибаться, спотыкаться на ровном месте. Но его принимали. Принимали таким, какой он есть - колючим, недоверчивым, смотрящим в пол. Он ловил себя на том, что инстинктивно ждёт удара после каждой оплошности, напрягая плечи, готовясь к боли. В Воронах он бы уже лежал на полу, пытаясь подавить стоны и чувствуя во рту вкус крови. Но здесь, в Троянцах… ничего не происходило. Лишь тихий вздох, спокойное слово или мягкая шутка, которая медленно растворяла камень у него на душе. И даже если это всё - всего лишь продолжительный, прекрасный сон, даже если завтра он проснётся в прежнем аду, он готов цепляться за эту иллюзию до последнего. У него не было ни малейшего желания, чтобы это заканчивалось. Решиться поверить этим людям было невероятно сложно, это требовало сил, которых, казалось, уже не осталось. Но он поверил. И теперь в его сердце, помимо страха, жила тихая, почти несмелая благодарность. Он был благодарен тем, кто вытащил его из лап смерти, не дал совершить непоправимое и показал разницу между «жить» и «выживать». Их было немного, но он мысленно ставил каждого на отдельное, самое видное место в своей душе, словно драгоценность, на которую можно смотреть с восхищением и теплотой. Он не умел правильно проявлять чувства, слова застревали в горле, а жесты казались неуклюжими. Но он был абсолютно уверен, его благодарность - настоящая. Простое «спасибо» не могло выразить и доли того, что он чувствовал к людям, перевернувшим его мир и залечившим его самые страшные раны. И теперь, лёжа вечером на кровати, он чувствовал разницу каждой клеткой своего тела. Его глаза не были выжжены до пепла усталостью, как в Эверморе. Никто не заставлял тренироваться по шестнадцать часов, не выжимал из него все соки на корте, не наказывал за малейшую оплошность. Он впервые за долгие-долгие годы позволял себе просто отдыхать. Мог расслабить плечи, сбросив с них невидимую тяжесть. Мог сделать глубокий, спокойный вдох. Он мог просто дышать. Без чьего-либо разрешения. Просто потому, что он этого хотел. В его голове снова бушевал настоящий ураган из мыслей, и только бег по корту, монотонный стук мяча о пол помогали ему собрать их воедино, выстроить в какой-то понятный ряд. Всё остальное время царила неразбериха, но теперь это была странная, приятная неразбериха. Она не причиняла боли, а скорее согревала изнутри. Слишком много хороших моментов, тёплых воспоминаний постоянно перемешивались между собой, создавая в его сердце что-то до безумия тёплое и яркое. Это чувство было невозможно описать словами - его можно было только ощущать. Оно было новым, неизведанным, таким непривычным, что поначалу даже пугало своей интенсивностью. Жан не помнил, чтобы когда-либо в своей жизни чувствовал нечто подобное, даже не допускал мысли, что такая искренняя, светлая теплота может вообще существовать. И за всем этим стояли они. Всего несколько человек, которые приложили руку к этому чуду, которые своими поступками сложили в нём это новое, хрупкое чувство. Те, кого он ценил куда больше, чем себя самого. Каждый из них нёс в себе что-то уникальное, какую-то особую черту, которая навсегда врезалась в память Жана. Он вспоминал эти детали постоянно, иногда даже неосознанно, непроизвольно. Эти люди стали яркими лучами в его непроглядной тьме, и иногда их свет был настолько ярок, что слепил - но это было безобидное, даже желанное ослепление. Тихий шёпот Кевина, что содержал просьбу, которую ему никогда не забыть. Мягкие и ласковые губы Рене, на которых вечно виднелась тёплая улыбка. Сильные и надежные бёдра Джереми, всегда готовые быть опорой. И… волосы Натаниэля. Этот рыжий ублюдок словно появился в его жизни с одной-единственной целью - создавать проблемы и испытывать его нервы на прочность каждый божий день. У Жана сложилось стойкое впечатление, что с первой же встречи этот британский дьявол решил, что от Жана ему уже не отвязаться. Но Натаниэль был другим. Совсем не таким, как Жан или Кевин, и уж точно не похожим на Рико и остальных Воронов. Да, он был Вороном, такой же собственностью, невыполненным обещанием и активом. Но он никогда и никому не подчинялся по-настоящему. Жан и Кевин были двумя сломленными птицами с подбитыми крыльями, не способными противостоять Рико, который наслаждался их покорностью и продолжал крошить их личности в пыль. Натаниэль не был таким. Он никогда не склонял головы. Он использовал свой острый, как бритва, язык, сыпал сарказмом и оскорблениями, доводя короля до звериного бешенства. Его могли избивать до полусмерти, до состояния бесчувственного куска мяса, но он даже не задумывался о том, чтобы сдаться. Жану часто доставалось рядом с ним, но даже будучи в плачевном состоянии, он в первую очередь протягивал руку, чтобы помочь рыжему пареньку подняться на ноги. Он всегда был рядом, поддерживал, когда Натаниэль падал, оставался с ним, даже когда тот не мог открыть глаза от боли и усталости. И именно Натаниэль, сам того не ведая, скрасил его чёрные будни в аду команды Воронов. Его глаза, всегда горевшие решимостью, по крупицам меняли мировоззрение Жана, показывая ему, что кто-то настолько сильный духом действительно может существовать. Этот безумец сам пришёл в Эвермор, в логово кровожадных птиц, но ни на секунду не позволил себе сдаться. Он всегда держался выше, всегда был на шаг впереди, и неважно, как сильно его пытались сломать. Он не танцевал ни под чью дудку. Он был Вороном, но в то же время - совсем не был им. Он был другим. Он не подписал контракт, потому что был Лисом. Он не склонил голову перед королём, несмотря на всю боль. Он боролся за что-то своё, невероятно ценное, о чём Жан мог только мечтать. Этот глупый ребёнок шёл на верную смерть, но делал это с высоко поднятой головой, глядя опасности прямо в глаза, и ни разу не дрогнув от страха. И Жан делал для этого единственное, что мог - он помогал ему двигаться дальше. Он делал всё, чтобы этот несносный, упрямый дурак продолжал идти, несмотря ни на что. Чтобы те самые глаза, полные огня, по-прежнему бросали вызов и сводили с ума Рико, лишая короля его мнимого спокойствия. В каком-то смысле, поддерживая Натаниэля, Жан поддерживал и крошечную частичку самого себя, ту, что ещё не сломалась окончательно. Образ этого рыжего идиота, его личность и его дерзкое поведение навсегда врезались в память Жана, став такими же яркими и неизгладимыми, как его шрамы на теле. Эти невероятно голубые, почти небесные глаза, в которых читалась насмешка даже в самые тёмные минуты. Острая, как лезвие бритвы, улыбка. Язык, отточенный до совершенства, который безошибочно находил самые уязвимые места. И, конечно, эта медно-рыжая копна волос, которая стала его визитной карточкой. Поначалу Жан не придавал им особого значения. Всё изменилось в ту ночь, когда он часами сидел над раковиной, смывая с волос Натаниэля коричневую краску, въевшуюся в волосы - ту самую, с помощью которой он скрывал свою настоящую личность. Под струями воды постепенно проявлялся настоящий цвет - яркий, огненный и живой. Этот рыжий оттенок был таким контрастным на фоне общей массы чёрноволосых игроков, что казался вызовом сам по себе. И эта ночь открыла в Жане что-то новое, тихое и бережное. Он стал особенным. Натаниэль, не подпускавший к себе никого, позволял приблизится близко только ему. Только Жан мог аккуратно зашивать его глубокие раны, только он мог мыть его в душе, когда Натаниэль был слишком измотан, чтобы даже пошевелиться. И только Жану было позволено лежать рядом спиной к спине, ощущая в тишине смутное тепло и понимая, что ты не один в этой клетке. Они оба отдавали себе отчёт, потому-что это не было доверием в привычном человеческом смысле. Скорее, трезвым пониманием того, что в этом аду у тебя есть лишь один временный союзник. Тот, кто по каким-то своим причинам готов протянуть руку помощи снова и снова. Они не доверяли друг другу, но были бесконечно благодарны за само присутствие другого человека на своей стороне - того, кто мог на мгновение отгородить от всепоглощающего мрака и разделить неподъёмную тяжесть пополам. И Жану по-настоящему нравились его волосы. Они были символом всего, чем Натаниэль был - недоступным, ярким и чужим, яростно сопротивляющимся чёрной смоле, что пыталась поглотить всё вокруг. В этом рыжем цвете была какая-то правда. Как это ни было странно осознавать, но Лис в нём выглядел и чувствовал себя куда естественнее, чем Ворон. У Жана было множество моментов, когда ему удавалось мимолётно коснуться кончиков этих рыжих прядей. Словно он пытался убедиться, что Натаниэль - не мираж, не порождение его больного воображения, а реальный, из плоти и крови человек. Он был настоящим, и в этом заключалось его чудо. Жану приходилось слишком часто спасать его задницу, буквально вытаскивая с того света, когда тот в очередной раз балансировал на грани жизни и смерти. Его цепкие, длинные пальцы, привыкшие к тяжёлой клюшке, так же привычно впивались в эти рыжие волосы, чтобы дёрнуть и заставить Натаниэля вовремя заткнуться. Это происходило почти рефлекторно - Жан научился с невероятной точностью читать малейшие признаки надвигающейся бури, то самое раздражение, которое вот-вот должно было вырваться наружу сокрушительным взрывом. Он научился предугадывать, когда лопнет и без того мизерное терпение рыжего дьявола, и вовремя останавливал его, предотвращая лишнюю кровь и боль. Их жизнь в Эверморе, скудная и серая, состояла именно из таких моментов - острых, тихих, отчаянных. Они были друг у друга за спиной, единственной опорой в мире, где всё было против них. Так и текли их дни, пока однажды Натаниэль все же, не ушёл. Он появился в его жизни так же внезапно, как вспышка молнии в ночи, - ослепительно и ненадолго. И так же резко исчез, оставив после себя лишь гулкую тишину. Жан не раз ловил себя на мысли о том, каким могло бы быть их постоянное партнерство. Он представлял себе кого-то, с кем можно делить боль не эпизодически, а постоянно. Делить обиды и ту глубинную, животную ненависть к Рико, что пожирала их изнутри. Вместе они могли бы собирать друг друга по осколкам после каждой очередной тренировки, заботливо склеивая трещины. Подставлять плечо в те моменты, когда один из них не мог даже пошевелиться. Стать друг для друга не просто щитом из стали, но и тихим укрытием, где можно было бы, наконец, выдохнуть. Он мечтал не просто о партнёре по системе, а о чём-то бесконечно большем. О брате по несчастью, о человеке, с которым их связала общая, нещадная судьба. Они были бы скованы одними цепями, одними наручниками страданий, но это сделало бы их сильнее. Они могли бы проталкиваться сквозь густую пелену отчаяния, всегда держась рядом, и тогда никто и ничто не смогло бы разрушить эту связь. Они стали бы единым целым, двумя половинками, которые неразделимы. В этом аду они держались бы друг за друга как за последний глоток воздуха, зная, что разделение неминуемо убьёт их. Возможно, только тогда, под землёй, они наконец обрели бы ту свободу, о которой так мечтали. Хотя Жан был почти уверен: даже в могиле он останется собственностью Клана, всего лишь третьим номером, вороном с подрезанными крыльями, который так и не сумел взлететь. Натаниэль ушёл, но оставил после себя яркий, обжигающий след. Сам того не осознавая, одним лишь своим существованием он перевернул жизнь Жана. И сделал это так легко, так непринуждённо, что Жан до конца не понимал, как этот придурок сумел так на него повлиять. Как смог вселить надежду на что-то недосягаемое, заставить ранее погасшие огоньки в глазах вспыхнуть с новой, хоть и робкой, силой. Не настолько ярко, чтобы привлечь гнев Рико, но достаточно, чтобы озарить привычное одиночество Жана чем-то совершенно новым. Чем-то, о чём он даже боялся мечтать, потому что это казалось слишком запретным. А теперь стало таким близким и возможным. И теперь Натаниэль никак не покидал его мысли. В памяти всплывали его колкие выражения, до безумия раздражённый взгляд Рико, та маниакальная, вызывающая улыбка рыжего беса, которая лишь подливала масла в огонь. Жан невольно начинал волноваться за жизнь этого безумного ребёнка, который, казалось, совсем не понимал, какая расплата его ждёт. Снова и снова Натаниэлю причиняли невыносимую боль, и снова Жан помогал ему держаться на ногах. А Натаниэль, в свою очередь, вёл Жана за собой, не боясь предательства или подножки. Ему нужно было выбраться живым - и, в конце концов, у него это получилось. Казалось, после ухода Натаниэля всё должно было вернуться в прежнюю колею. Мрачные будни Эвермора должны были пойти по накатанному ритму, а образ поехавшего рыжего зануды - остаться в памяти всего лишь ещё одной недостижимой мечтой, такой же далёкой, как и образ Кевина. Оба смогли вырваться из гнезда, улететь на свободу. И только Жан остался маячить позади, погружаясь в тёмную воду всё глубже и глубже, пока они двое поднимались всё выше и выше к солнцу. У них было будущее, к которому они стремились. А у Жана его не было. Вернее, оно было, но совсем не то, о котором можно мечтать. Оно не сулило радости, не рождало желания бороться и достигать. Оно не сулило вообще ничего, кроме бесконечной, покорной службы. Он продолжал механически склонять голову, стараясь не думать о грядущем, которого так не хотел. Он уже и забыл, какого будущего хочет на самом деле - все такие мысли были выбиты из него давным-давно. Сама идея о «нормальной человеческой жизни» не укладывалась в голове, ведь он по-прежнему оставался марионеткой в руках клана Морияма, собственностью Рико, которой оставалось лишь терпеть и подчиняться. Всё изменилось в одно мгновение, и Жан не мог понять, чем заслужил такую резкую перемену. По всем законам его жестокой вселенной, он должен был сейчас быть в Вороньем гнезде, в мрачных стенах Эдгара Аллана, дышать спёртым воздухом крови, страха и боли. Но вместо этого он лежал в солнечной комнате в Пальметто, в команде Лисов, и слышал за дверью знакомые шаги. Рыжий ублюдок снова наведывался в его комнату, будто проверяя, на месте ли его бывший сокамерник по аду. Состояние Жана оставляло желать лучшего - тело ломило, а в голове стоял слишком громкий звон усталости. И он не мог разгадать истинных мотивов Натаниэля: то ли тот открыто насмехался над его нынешней никчёмностью, то ли… Нет, второй вариант казался совершенно нереальным. Мысль о том, что кто-то может искренне волноваться за третий номер, за защитника входящего в королевскую свиту Рико, была настолько чужеродной, что Жан тут же отгонял её прочь. Натаниэль приходил, они обменивались короткими, отрывистыми фразами, почти как в старые времена в Эверморе. Но теперь в этих редких словах не было прежней горечи и вызова. Этого краткого общения хватало, чтобы оба, хоть на крупицу, но начинали чувствовать себя чуть более целыми. И Жан порой, совершенно случайно, ловил себя на мысли, что, возможно, он всё-таки может доверять этому дьяволу. Даже если тот продолжал держать свою возведенную стену недоверия. Для Жана это уже не имело значения. Он принял внутреннее решение - он будет доверять. И это, как он считал, было главным. В первые дни в Пальметто Нил лишь украдкой наблюдал за ним, не переступая порога комнаты. Он замирал в дверном проёме, его силуэт отбрасывал короткую тень на пол. Может, он не решался сделать шаг вперёд, а может, просто не хотел лишний раз тревожить Жана, который и так из последних сил боролся с ураганом противоречивых чувств, бушевавшим у него внутри. Потом Натаниэль начал медленно приближаться. И Жан, сам того не осознавая, каждый раз подавал едва заметные знаки согласия - то лёгкий кивок, то короткий взгляд или тихий вздох. И что было удивительно, Натаниэль всегда их замечал, с какой-то особой, несвойственной ему внимательностью. Постепенно рыжий стал переступать порог всё смелее, подходить всё ближе к кровати, а вскоре и вовсе устроился на её краю, хотя и сохранял между ними осторожную дистанцию. Они больше не были в Эверморе, где им была жизненно необходима тесная, почти животная близость, чтобы просто выжить. Теперь им не нужно было быть щитом друг для друга каждую секунду. И всё же где-то глубоко в душе Жан снова и снова ловил старое, навязчивое желание - снова оттянуть прядь этих медно-рыжих волос, чтобы пресечь очередную язвительную тираду, прижать к себе едва дышащее тело Натаниэля и в который раз убедить себя, что этот коротконогий ублюдок - реальность. Что он здесь, рядом, и, на удивление всем, дышит, живёт, несмотря на все усилия судьбы сломать его. Даже оказавшись в новой команде, среди Троянцев под тёплым руководством Джереми Нокса, которые стали для него новыми лучами света, выстраивая дорогу в другую, светлую жизнь, Жан иногда оборачивался назад. Его мысли возвращались к Кевину, к Рене, к Натаниэлю. Именно двое последних вытащили его из ада и стали живым щитом от кошмаров, которые до сих пор иногда навещали его по ночам. Они дали ему шанс, а Троянцы поддержали этот хрупкий росток надежды. Если Рене и Натаниэль заложили фундамент, то Троянцы вызвались сохранить его, укрепить и поддерживать до самого конца. И это было… приятно. Незнакомое, но до мурашек тёплое чувство - ощущать себя кем-то. Личностью, человеком, а не просто активом или расходным ресурсом. Он начал по крупицам собирать своё новое «я», чувствовать себя полноценным. И эту его хрупкую полноценность поддерживали окружающие люди, готовые защищать и заботиться о нём столько, сколько потребуется. Жан был благодарен им всем от всего своего израненного сердца. Его ломали так долго и так жестоко, разбивали каждую часть его личности, перестраивая её по чужой указке, что не осталось ни единого шанса собрать осколки в прежнего человека. С его изуродованным мировоззрением это было бы невозможно, не смени он ту проклятую среду обитания. Вытащили его из трясины именно они. И за это простое, но такое важное право - снова стать собой - он был готов благодарить их вечность. Даже после того как Жан окончательно освоился среди Троянцев, нашёл своё место под этим щедрым южным солнцем, Натаниэль не пропал из его жизни. Казалось, тот сам для себя принял решение регулярно наведываться в Университет Южной Калифорнии, будто проверяя незримую связь, что всё ещё тянулась между ними, как прочная нить. Их встречи никогда не были долгими. Они не нуждались в многочасовых разговорах. Порой им хватало всего нескольких минут, стоя у машины или на пороге общежития, чтобы обменяться парой фраз, иногда - лишь понимающими взглядами. Эти короткие свидания были наполнены чем-то неуловимо тёплым, тихой, молчаливой благодарностью, исходившей от обоих. Им было достаточно просто знать, что второй в порядке. Что он жив, дышит, и, кажется, даже по-своему счастлив. И что больше никому из них не приходится выживать, стиснув зубы от боли. — Знаешь, я до сих пор иногда удивляюсь вашей удивительной дружбе с Джостеном, — как-то раз промолвил Джереми. Он стоял рядом с Жаном на парковке, и они оба наблюдали, как мазерати Эндрю, чёрный и блестящий, медленно удаляется по дороге, всегда неотступно следуя за своим рыжим заряженным динамитом. — Дружбе? — выплюнул Жан, с искренним недоумением крутя головой. — Этот ребёнок слишком безрассуден, чтобы наше общение можно было так назвать. — А кем же он тебе приходится, если не другом, Жан? — Джереми звучал мягко, с лёгкой и доброй насмешливостью в голове, а на его губах играла та самая улыбка - тёплая, понимающая и до краёв наполненная искренней заботой. И да, эта улыбка обладала магическим свойством заставлять Жана тщательнее обдумывать свои слова, подбирать их с необычной для него аккуратностью. — Он… намного хуже, чем просто «друг», — вырвалось у него, и он поймал себя на том, что всё это время беспечно разглядывал умиротворённое лицо капитана. Осознание этого заставило его с лёгкой неловкостью отвести взгляд, хотя ему этого ужасно не хотелось. — Этот маленький ублюдок создан для того, чтобы я страдал, расплачиваясь за какие-то неведомые грехи прошлых жизней. Терпеть его не могу. Так же, как и его ручного пса. Джереми не перебивал его, терпеливо ожидая продолжения. Он видел, как Жан нервно покусывает нижнюю губу, подбирая нужные слова, а затем тяжело вздыхает. — Но… в том, что он иногда здесь появляется… — Жану пришлось заново сформулировать мысль, сделать её менее уязвимой. —...появляется рядом. В этом, в принципе, нет ничего плохого. По крайней мере, хоть что-то, связанное с этим рыжим дьяволом, наконец-то не доставляет мне сплошные неприятности. В ответ Джереми лишь тихо рассмеялся, прикрыв рот ладонью, и его смех прозвучал для Жана как самое лучшее одобрение. В тот миг ему показалось, что он готов провалиться сквозь землю от смущения, но это было приятное, согревающее душу смущение. И когда Джереми, наконец, развернулся и ушёл, оставив Жана одного на фоне уже слишком пустующей дороги, на обычно строгих губах француза мелькнула едва заметная, но совершенно искренняя улыбка. Тайная и безмолвная. Та, в которой он никогда и ни за что не признается.