...but I still have a heart

Он отдёрнул руку от горячего стекла, с досадой взглянув на испачканные в недельной пыли пальцы. Солнце решило погубить их? Или за происходящим пиздецом скрывается нечто большее, чем разбушевавшаяся звезда? Он не знает и знать не хочет. Когда в дом скорее втекает, нежели входит, неприятный полный мужчина с нахальным выражением лица, Дазай почти надеется, что он убьет его в эту ночь. Всё кончится. Не будет больше... — Кого еще принесло. Черти, — хрипит он сам себе и устало трет глаза. Горло сушит. Он прислоняется к двери и смотрит в многострадальный глазок. В темноте, под слоем копоти, плохо видно, но за его дверью, кажется, рыжеволосый(?) юноша. Его худое лицо выглядит раздраженным, руки сжаты в кулаки, но в остальном ничего примечательного. Разве что, более ли менее приятный молодой человек. В отличие от остальных. Его волосы забавно изгибаются на концах, одежда местами рваная и грязная – неудивительно, — но в прежние времена(неделю назад) парниша был, похоже, эдакий неформал. — Кто ты? — Дазай не особо понимает смысл этого вопроса. — Да ну серьёзно. Каждый второй просит чуть ли не жопу показать. Заебали. Я что, выгляжу ненормально? — Незнакомец едва не пинает дверь, но попадает носком ботинка куда-то ниже, где Дазай видеть не может. Его руки слегка расслабляются, он быстро проходит все стадии смирения, уставившись в стену, словно прикидывая, как быстро его тело будет тоскливо гнить на травке под солнышком. Дазай усмехается про себя, и выдает слегка глумливо, — может, они думают, что ты ведьма? Парень откликается не сразу. — Че? Стой... Да ты ахуел? Всё же не сдержав смешка, Дазай оборачивается на протяжный нездоровый кашель одного из жильцов и морщится. Незнакомец за дверью разочарованно выдыхает. — Пошёл ты. — Стой. Дазай открывает дверь и новоприбывший юрко заскакивает внутрь. Он замечает вдалеке большую почерневшую собаку с горелой шерстью, неподвижно приложившуюся к дереву, словно прилегла отдохнуть в жаркий день. Что-то странно скрипит в паре шагов от окна, но проверять он точно не намерен. — Целый притон, — комментирует гость без конкретной эмоции, пока Дазай занят бессмыслеными раздумьями. Он склоняет голову. — Что-то не нравится? Там еще много деревьев, тебе найдётся местечко. Юноша с, как оказалось, действительно огненно-рыжими кудрями, сконфуженно тупит взгляд и выдыхает сквозь сжатые зубы, решив про себя не уточнять, о чем говорит хозяин дома. Он слегка неловко мнётся на пороге, осматривая варианты, точно прикидывая, где бы обосноваться. — Спасибо, что впустил. Я Чуя, кстати. Дазай бездумно кивает, не отмечая сразу того, что новый житель единственный в доме, чье имя он знает.

***

Утро встречает привычным душным смрадом. Дазай разочарованно открывает все такие же уставшие глаза и чувствует, как из-за наскоряк задернутых штор кожу припекает из окна. Почему не он? Почему бы не убить к чертям всех за одну ночь. Он открывает дверь гостиной. Брезгливо закатывает рукава и распределяет тело еще вчера миловидной девочки лет 12-и с длинными светлыми волосами по мешкам. В глазах слегка мутнеет от запаха мертвого тела. — Че надо? Дазай выдыхает, игнорируя тон. — Мне нужно тебя проверить. Мужчина неохотно показывает почти сияющую белизну зубов. Дазай безропотно направляет на него ружье. Гость не скрывается, криво улыбнувшись, мямлит что-то про то, что скоро все люди сдохнут, но Дазай уже не слушает. Грузное тело с дырой голове падает на пол, заляпав старый ковёр багряной кровью. Осаму захлопывает дверь. Потом разберется. Мразь. Его мутит от тошнотворного вида. Он входит в кухню и бросает уставший взгляд на...на...Чую, вот. Тот увлечённо что-то чертил на огрызке бумаги, сгорбившись над столом, но, стоило скрипнуть половице, обернулся, как-то неуверенно улыбнувшись, словно все еще опасался, что его в любой момент выставят из дома. Дазай с горечью заметил, что не испытывает привычного душащего отвращения от общения с другим человеком. Носа коснулся тонкий аромат чего-то пряного. Чуя неловко кивнул в сторону. — Хэй. Сорян, я стащил у тебя банку пива из холодоса. Верну как-нибудь. По возможности... Его странно-энергичный голос прорезает душную тишину. Он задумывается, но, судя по всему, решает диалог не развивать. Дазай хмыкает со смирением. Ну и ладно. — Переживу. Покажешь что-нибудь? — А? Рыжий юноша явно не понимает, о чем идет речь, но на красноречивый взгляд реагирует без какого-либо страха, несмотря на то, что хозяин жилища все еще стоит с ружьем в руках и уродливым кровавым пятном на футболке. Его голубые глаза выражают немой вопрос, а узловатые пальцы, методично перекатывающие карандаш, – некоторую нервнозность. Хотя, скорее, это молодежная мода на деятельность, чем инстинкт самосохранения. Ему будто бы на месте не сидится. — Ну, признаки. Знаешь, вдруг ты Гость? — Дазай говорит бесцветно, точно исход проверки его не касается. Чуя вспыхивает, и Дазай теперь знает, как выглядит выражение гневного недоумения на чужом лице вблизи. — Сам ты, блять, Гость. Я не один из этих тварей, — он злобно сжимает карандаш пальцами, но быстро успокаивается, словно задумывается, почесав нос кончиком грифеля. Отвечает отстраненно, — что ты хочешь увидеть? Дазай останавливается. Наверное, немудрено, если у этого миловидного парня будут белые зубы? Глаза? Видно, обычные самые. Как у всех. Сам Дазай не лучше. Ногти? Да херня, а не признак. Фото? — Твое фото. — Ахеренно. Обожаю фоткаться. Особенно, когда от правильного ракурса зависит моя жизнь. Он невесело смеётся под тихий щелчок камеры. Дазай странно поджимает губы. Белая, едва желтоватая аура обрамляет смазанный, почти сияющий силуэт, ярко-красный по краям. Что ж, даже если этот чужак и Гость, то он... Вероятно, был хорошим человеком? Да черт их знает, как они получаются. Нихрена никто не говорит. Чуя смеётся: — Ну как, мне уже просить тебя передать моей маме, что я любил ее и все такое? Дазай закатил глаза, — Ты такой смешной. Часто заглядываешься на парней с оружием? — Не понимаю, на кого ты намекаешь, — Чуя кисло улыбается и безучастно смотрит в пожелтевший лист бумаги, исписанный размашистым почерком и незамысловатыми рисунками. Дазай ставит ружье в пыльный угол. Плевать. Даже если Чуя сейчас заколет его своим карандашом, а потом пойдет и прикончит тех мальчишек, что трусливо сидят в его кладовке, ему плевать. Жизнь же должна когда-то кончиться, какая разница, когда. — Расскажи что-нибудь о себе. Не хочу спать в одном доме с дерьмом, вылезшим из-под земли. Чуя на это заявление многозначительно кивает, — я тоже. — Ну? Он молчит несколько секунд, наконец внимательно рассматривая Дазая сверху вниз, ломаясь. Он приложил загорелые пальцы к веснушчатой щеке и отвернулся, уставившись в плотно задернутые шторы. — Ну что, ну. Жил на окраине района, собака была, Баки звали. Мама алкоголичка, отец не знаю, сдох может, может нашел кого получше. Он морщится и откладывает карандаш от греха подальше. — После того, как он свалил, маменька впала в глубокую депрессию и велела на глаза ей лишний раз не попадаться. Ну я и не попадался. Взял Баки и съебал оттуда. Сам понимаешь, на улице я бы долго один не протянул, да и она тоже... Короче, начал шататься где придется, денег было не очень богато, но на первое время хватало. Набрел на какой-то падик проходной, ну и нарвался... Он замялся, словно вспоминая, но быстро вновь сверкнул на Дазая своими синими глазами, щурясь. Голос его стал тише. — Баки забили до смерти. Я ничего не смог сделать. Отмудохали так, что я удивлен, как все мои органы тогда местами не поменялись. Когда утром очнулся, подумал, что лучше бы и сдох правда. Дотащил тело Баки до той речки, что вдоль леса, и сбросил. Спустя неделю бесцельных блужданий по городу и голодовки я наткнулся на одного из той шайки. У него волосы ярко-синие, и лицо такое...короче, запомнился. Я воткнул карандаш ему в глаз. Не этот, другой. Он усмехнулся, а Дазай проследил за тем, как тонкие лучи света мягко оглаживают его молодое, пускай измотанное лицо и завитки волос. Красивый. Этот мир не заслуживает таких людей. — В общем... Что с ним дальше было, не знаю. Я убежал. Сам понять не мог, откуда во мне такая жестокость. Думал уже домой вернуться, много вспоминал о матери. А потом началось это дерьмо. Я прятался неделю или типа того по заброшкам. Столько мерзости увидеть успел, что искушает себе тоже карандаши повтыкать, куда воткнется. А потом и возвращаться стало некуда. Эти блядские хуечесники сожгли всё, что на окраине. Одни угольки остались. Я не стал искать ничьи остатки. Вот, теперь я здесь. Какое удивительное обилие веснушек. — Значит, нет у тебя никакой мамы? Дазай посмеялся про себя. Он так отвратителен. Чуя почему-то не злится, а только снисходительно кривовато улыбается. — Ну да, слукавил чутка. Знаешь, не так просто принять то, что у тебя никого не осталось. Может быть, я просто еще не принял всего этого. Но, если честно, кажется, я не чувствую ничего на этот счёт. Просто очередное жизненное говно. Будто так и надо. Даже если все резко передохли. Я просто... Устал. Дазай понимает. А кто сейчас не устал? Он тоже. Глаза слипаются, хотя он спит большую часть суток. Пацаны там наверняка только перепугаются до смерти, если он объявится с ружьем наперевес. Пошло оно всё. Собственные руки подрагивают, когла он перебрасывает ружье через плечо. — Пойду. С тебя пиво, карандашник. Чуя прыскает, заправляя свои красивые волосы за ухо. — Спасибо, что выслушал. Дазай не отвечает, стоя в дверях, отчётливо ощущает этот пронзительный взгляд на своей спине.

***

Ночью спокойно и тревожно одновременно. Дазай мельком заглядывает в кладовую. Два тощих тела лежат почти в обнимку и ему даже немного их жаль. Хорошие ребята, живут в такое время. Им бы учиться, а не это вот все. В дверь негромко стучат и Дазай шипит. Бесит. Хватит к нему шляться. Один от тут в округе, что ли? Заебало. — Кто? — Ты знаешь, кто. Рад? — Мерзкий скрипучий голос режет по ушам. Дазай сжимает зубы и угрюмо упирается рукой в дверной косяк, протирая глаза, — съеби. Че ты пристал, как черт. — Не будь таким грубым. Я всего лишь ищу новых знакомств. — Не интересует, спасибо. У меня полно хороших друзей. За дверью помолчали с широкой улыбкой. — Это всё, конечно, хорошо... Но скажи, ты один дома? Что-то внутри холодеет от этого вопроса. Вероятно, ни два щуплых подростка, ни рыжий красавец не смогут защитить себя от явно настроенного агрессивно Гостя. Дазай не уверен, что хочет знать, какими обычно методами они пользуются для истребления человеческого вида. Он на всякий случай бросает взгляд на прислоненное к соседней стене ружье, понимая, что при "случае" ему это не поможет. — Я не один, — ему кажется, он слышит, как за дверью Гость рыкает. — Сегодня тебе повезло. Всё равно сдохнешь. Да он знает. Какая к черту разница, как именно. Не успевает он отойти от двери, как очередной стук, настойчивый и не терпящий отлагательств, прорезает тишину ночи. Ну отстаньте уже. — Опять вы? — Не опять, а снова. Радуйтесь, что есть те, кто хоть как-то защищает человеческие задницы. КЧС-ник в испачканной чем-то форме не ждет ответа. — Нам нужны еще люди. Двое. — Вы не ахуели? А если у меня тут никого не останется и полуголый хер меня прикончит? — Дазай рвано выдыхает, сжимая в пальцах острые торчащие щепки. За дверью молчат несколько секунд, но потом поступает злобный, почти истеричный ответ. — Нам. Нужны. Люди, — пауза, — двое. Спасибо, что всегда оставляете выбор. Это именно та помощь, о которой мы так мечтали. Дерьмо-спасатели. Дазай принимает свое положение, когда разноцветные глаза белокурого юноши смотрят на него с неприкрытой паникой. Его руки трясутся, взгляд бегает с Дазая на своего спутника,а губы посинели. Дазаю все равно. Он не ведется на разочарованный взгляд других, серых и безжизненных глаз, когда выставляет мальчиков за дверь. Ему плевать. Если Чуя Гость, значит он умрет сегодня ночью. И так будет только лучше. — Кто еще? Он слышит высокий вздох и сжимает кулаки. Ну хватит его жалобить. — Простите, сэр. Мне лучше уйти. Дазай без особой охоты смотрит в глазок. Девочка, совсем юная. С большими глазами и длинными, собранными в два хвоста тёмными волосами. Свободная кофта с длинными рукавами порвана в нескольких местах, но на груди хорошо виден слегка выцветший, очаровательный рисунок белого кролика. — Почему одна? Где твои родители? Она опустила голову. — Я из приюта. Группа людей в странных накидках пришли и собирались всех сжечь. Дазай приподнимает бровь скорее сам себе. — Как же тебе удалось сбежать? Девочка не ответила, только тихонько всхлипнула, чего Дазай не услышал. Он обречённо потянул засов. Как же хочется набухаться. — Проходи. Ее лицо остается непроницаемым, но он видит в голубых глазах благодарность. Это заставляет его пойти спать с более ли менее спокойной душой. Стучит кто-то еще, и он уже думает наплевать на это. Слишком хочется спать. — Ну? — Доброй ночи. В запыленном глазке двое – молодая девушка в строгом костюме врача и слегка растрёпанными короткими волосами, и высокий, угрюмый парень в треснутых очках. Дазай обожает новых соседей. Чуя, как оказалось, переместился в гостиную. От мысли, что он теперь спит на диване, даже стало как-то легче на душе. На утро за окном воет бродячая собака, медленно и мучительно умирающая под палящим солнцем. Дазай уверен, что слышал, как Чуя проходил мимо его комнаты ночью, но он не станет об этом говорить. Да и ему все равно. Жизнь давно потеряла смысл. Он не помнит, когда ел хоть что-то в последний раз. Вставать не хочется. Телу жарко. — Доброе утро. У тебя тут шаром покати, парень. Чем вы все питаетесь? Ему настолько непривычно слышать энергичный голос, что он даже не сразу понимает, что обращаются к нему. — Называй меня Дазай. Чуя мимоходом кивает и продолжает бурное возмущение. — Эта девчонка совсем мелкая, не энергосами же ее спаивать. И с твоими новичками я пообщался, роковая женщина, надо сказать. Парень тощий совсем. Надо бы заказать доставку от тех ребят, — Чуя тайфуном пересек кухню и распахнул дверцу холодильника, в котором действительно не было ничего, кроме двух одиноких банок пива и одной, вскрытой, энергетика. — "For rest"? – Дазай закатил глаза, с деланным Чуя кривится, — уёбское название. Да. — Мгм... Дазай краем глаза замечает, как Чуя слегка странно косится на спадающие на нос и щеки рыжие локоны, словно видит их впервые, но не придает этому значения, выходя из комнаты. — Мне нужно тебя проверить. Девочка жмется к стене кухни и кивает, перебирая синеватые волосы в пальчиках. — Покажи мне свои ногти. Девочка безропотно протягивает миниатюрные ладошки. Чистые. Большие, ждущие чего-то глаза тоже не выглядят странными. — Этого хватит, сэр? Вы ведь не убьете меня? Дазай мотает головой, с досадой отмечая, как в висках стрельнуло острой болью. Девочка выдохнула и приготовилась ответить на другие вопросы домовладельца, но тот лишь со скрипом закрыл за собой дверь, направляясь в сторону кухни. — Вас приветствует служба "For rest"! Желаете сделать заказ? Дазай про себя проворчал, мол, а для чего он еще, блять, может звонить, поболтать за то да за это? Увольте. — Да. Могу я заказать стандартный набор, — он скривился, — выживальщика. И...привезёте пачку презиков? Удивления просьба не вызвала. Дазай вяло опустил трубку, и, стоило ему развернуться, как он наткнулся на пронзительный, проникающий в самую душу взгляд синих глаз. Дазай на это лишь безразлично приподнял бровь: — Что? В глазах жильца заблестел огонек жажды справедливости, он оскалился, показался белесый клык. Он агрессивно ухмыльнулся. — У тебя тут малолетняя девчонка в доме, для нее резинки берешь? — Рыжие волосы наэлектризовались, он шагнул ближе, практически не позволяя Дазаю и шагу сделать, припечатывая к старой стене. — Я похож на того, кто падок на маленьких детей? Чуя фыркнул. — Почём я знаю, как выглядят эти ублюдки? Но если ты хоть посмеешь обидеть ребёнка... — Она тебе никто, — перебил Дазай. — Плевать, — Чуя возразил эмоционально, стряхнув надоедливые кудри с лица, — я не позволю обижать ее. Ну что за борзый нрав? Дазай издал смешок, язвительно протянув: — Это мой дом, мои прави–... Он не закончил фразу, ведь чуин кулак прилетел под самые ребра, заставив согнуться к самому своему лицу. — Хоть пальцем тронешь, я из тебя все детородное голыми руками повынимаю, понял, блять? Дазай очаровательно улыбнулся, не сдержав смешинок в глазах, и зрачки Чуи вдруг понимающе рассширились, на его лице отразилась потрясающая ярость и недоумение. — Какого черта ты шутишь так, мудак?! Он с тихим рыком отскочил от Дазая, сжимая руки в кулаки. Это было невыносимо забавно. Дазай невольно заметил россыпь веснушек на чужом хмурящемся лице. — А ты, Чуя, в защитники заделался? Может, сразу в КЧС? — Он язвительно прищурился, но Чуя ничего конкретного не ответил, только смачно послал нахер. Он разлепил глаза и вдруг почувствовал себя невыносимо несчастным. Вставать с кровати не хотелось. Никогда. Но в дверь стучали, долго и раздражающе. — Заказывали доставку "For rest"? Дазай задумчиво поглядел в глазок. — Много вам за это дело платят? Опасно гулять в ночи. За дверью выдохнули со смешком. Дазай приложился ухом к все еще заметно теплому дереву и прикрыл глаза. Волосы давно слиплись от пота и грязи, но ему было безразлично, он лишь печально заметил, что под ногтями собирается черная грязь. — Опасно. Платят. Сейчас нужны смельчаки. Вот вроде меня. Он усмехнулся совсем невесело и кашлянул. Дазай почему-то покрылся трусливыми мурашками, хотя было совсем не холодно. Они помолчали. — Заказ брать будете? — Наконец спросил курьер слегка приглушенно – боязливо обернулся. Дазай издал короткий согласный звук. Не более секунды. За толстым деревом снова тихо и пахнуло чем-то горелым. Дазай бузучастно посмотрел на пакет в своих руках и задумчиво повел плечом, напряженным из-за непривычного веса. Впрочем, ничего особенного там не было: две небольшие пачки почти черных по цвету макарон, десяток наскоро перемотанных скотчем чайных пакетиков, три мелких, едва краснеющих яблока, две литровых бутылки воды и даже с виду довольно черствый белый хлеб, придавленный темным стеклом высокоградустного алкоголя. — Мда-а, не густо. Дазай обернулся на слегка хриплый ото сна, но все еще звенящий голос. Чуины волосы растрепались, не собранные в хвост, они небрежно лежали на бледноватых в свете луны плечах. Его глаза покраснели от недосыпа или постоянной писанины в ночи, а под ними налились темные мешки. В остальном он все еще выглядел как тот, кто несомненно приковывал заинтересованный взгляд. — Вот как, нынче, народ свой любят. Даже мяса никакого. Ну, ничего, организуем щас по-царски, — Чуя с легкостью вынул пакет из чужих пальцев, не чувствуя веса. Дазай вскинул брови. — Ты и готовить умеешь? Чуя усмехнулся. — И готовить, и убираться, и стирать, и даже платить налоги. На это домовладелец лишь угрюмо улыбнулся и сам не заметил, как пошел вслед за жильцом на кухню. Он невольно прислушался: в доме было тихо. Только пол навязчиво скрипел под чуиными ногами. Стук. Надоело. Чуя обернулся и почти с сочувствием приподнял уголки губ. Дазай поплелся к двери, переборов странное желание усесться с Чуей за стол и монотонно нарезать хлеб, пока он иногда уверенно и со знанием дела, а иногда как-то задумчиво и без энтузиазма вещает о том, что Дазай не слушает, но от звука его голоса, самую малость, но становится легче жить. Чуя подмигивает ему, прежде чем отвернуться, тряхнув слегка выцветшими рыжими волосами.

***

Это начинает его откровенно раздражать. Девушка как-то грустно, почти безнадёжно улыбнулась, едва успев накинуть темный плащ, когда спутник ненавязчиво подтолкнул ее в спину, прямо в руки не настроенного дружелюбно КЧС-ника. Дазай закрыл дверь, затем глаза. С кухни шел едва заметный свет, Чуя что-то почти тревожно бормотал, его тень вслед за ним нервно ерзала на стуле, вместе с тихим скрипом карандаша. Дазай не пошёл к нему. Слишком хотелось спать. Он уже и не помнит, какой там по счету день. Ему кажется, он уже вовсе не до конца осознаёт, что происходит. Жарко постоянно, даже ночью. Стены к вечеру еще горячие, а с бледной кожи пот стекает градом. В доме душно и влажно. Дышать тяжело. Моргать. Глотать. Всё словно в застряло в густой месистой глине, которой не касается и капля воды. Она медлеенно поглощает всё вокруг и застывает, пока не закопает под собой весь чёртов мир. Ярко-голубые глаза стали тусклыми, почти серыми. Веснушки, разбросанные по лицу, плечам и рукам немного меньше выделяются на побелевшей коже. Чуин бойкий взгляд сменился тревожным и даже слегка дёрганным. Но общее впечатление от этого юноши всё еще оставалось приятным. Дазаю нравилось, что он может просто смотреть за тем, как кто-то ломается под тяжестью мира, но продолжает жить, а не выживать. Он почти болезненно был вынужден открыть глаза, когда из гостиной донесся задушенный писк. Он бы и не обратил внимание на звук, не будь он внутри дома. Снаружи может происходить любая херня. Его это не касается. Происходящее в доме тоже бы не касалось, если бы от наличия у него в пространстве народа не зависела безопасность его задницы. Он с трудом поднялся. В тяжелом воздухе витал странный запах чего-то непривычно холодного. За окном кто-то протяжно, отчаянно завыл. В глазах задвоилось. Он открыл дверь и голых ног тут же коснулось что-то теплое и густое. В ночном свете кровь казалась не красной, а почти черной. Дазай, несмотря на невыносимую жару, покрылся мурашками. — Чуя...— Только и смог выдохнуть он, когда перед затуманенным взглядом наконец проступила картина: Чуя со слезами на бегающих глазах смотрит на дрожащие окровавленные руки, звонко уронившие плохо заточенный кухонный нож на пол. Рядом с ним неподвижное тонкое тельце, покрытое перепачканными кровью, а оттого слипшимися тёмными волосами, напоминающими чёрные щупальца. Из вскрытой шеи течёт струйка крови, впитывается в Чуины штаны и половицы. Чуя не откликнулся. Он подскочил, отойдя к двери быстрыми шагами, уперся носом в чужую грудь, даже не осознав того, что был пойман на месте преступления. Дазай по инерции обхватил его дёргающееся тело руками. Этот запах. Эти глаза, красные от слез. Дрожащие губы. Он накрывает их своими. Жарко и мокро, пахнет кровью и потом, Чуя не отпихивает, а толкается языком глубоко в глотку, слюна стекает по подбородку, Дазая чувствует вкус собственной крови. Чуя прокусил ему губу. Он не говорит ни слова, лишь выталкивает его из дверного проёма. Спустя несколько мучительных шагов он валит его на кровать, придавливая своим весом и вновь вторгаясь в чужой рот. Перепачканные руки тянутся к резинке шорт, сильно сжимают член сквозь ткань. Дазай скорее хрипит, чем стонет, глотая кровь. Ногти царапают кожу шеи и тянут за волосы, чтобы с особым усердием вогнать свой язык в самое горло, пока бёдра притираются к скрытому тканью паху, сильно, почти грубо проезжаясь по промежности. Дазай издает тихий низкий рык. В нос ударяет запах чужого тела. Чуя не растягивает себя. Он насаживается рывками, по щекам струится то ли кровь, то ли слезы, Дазай чувствует на собственных бёдрах что-то мокрое и липкое. Это может быть что угодно – кровь, пот или предэякулят, но он не смотрит. Напротив, прикрывает глаза. Чуя начинает двигаться. Быстро, рвано и неритмично. Он насаживается на член до конца и стонет, после чего выпускает его из себя до середины, чтобы войти еще раз – грубее, разрывая себя изнутри. Дазай смотрит на поджарую грудь, покрытую странными нездоровыми пятнами, и застеленные слезами глаза. Чуя наклоняется ближе, рыжие локоны касаются голой груди, Чуя тяжело дышит Дазаю в рот, после чего вдруг тихо, почти обречённо смеётся. Дазай не понимает и толкается бедрами вверх. Чуя впускает его в себя до прелела, еще несколько раз глубоко принимает по самые яйца, оставаясь лежать на груди Дазая. Его сердце колотится так сильно, что будь Чуя человеком, давно бы не выдержало такой нагрузки. Он тяжело дышит сквозь истеричные смешки и продолжает двигаться даже после того, как чувствует влагу внутри. — Знаешь... Он разгоняется, влажная кожа издает почти хлюпающие звуки, его руки бегут по взбухшим соскам Дазая и до самой шеи. — Я не помню своё имя. Отросшие ногти впиваются в пульсирующую венку и Дазай прикрывает глаза, когда на животе образовывается липкая лужица. Скорее всего, это его последняя ночь. Но никогда ещё он не был более готов к смерти, чем сейчас.