Аномалия

Три дня. Семьдесят два часа. Или четыре тысячи триста двадцать минут. Дэниел не спал и считал каждую из них, прикипая к экрану телефона с сухой болью под веками. Он снова стал тем самым одержимым, каким был пять лет назад, но на этот раз его навязчивой идеей была не папка с документами, а женщина. Женщина, которая могла быть призраком. На четвертый день, ближе к вечеру, телефон наконец вибрировал. Не звонок. Сообщение. С незнакомого номера. «Есть что-нибудь, что не сошлось в официальной версии? Л.» Сердце Дэниела провалилось куда-то в пятки, а затем выпрыгнуло в горло. Он почти физически ощутил прилив адреналина. Это был не тест. Это был прямой вопрос, бьющий в самую суть. Он снял на телефон несколько ключевых страниц: первое заключение о смерти, справку о ее работе в «Фениксе», отчет о чистке данных с ее компьютера. Он не отправлял опись вещей. Браслет был его козырем, припрятанным для решающего момента. Он написал: «Есть. Отправляю. Называйте это... незакрытым гештальтом. Д.» Ответ пришел через два часа. Сухой и деловой. «Виктор Моров. Глава исследовательского департамента «Феникса». Проверьте его личные счета и связи с частной клиникой «Кронос» за год до инцидента с А.Р. Неофициально.» Дэниел замер. Виктор Моров. Это имя мелькало в деле. Он давал какие-то размытые показания о «нестабильном состоянии» Амалии. Но никаких глубоких проверок на него не заводили. И уж точно никто не смотрел в сторону «Кроноса». Он почувствовал знакомый, давно забытый трепет — азарт охотника, учуявшего свежий след. Она не просто давала ему теорию. Она давала ему имя. Улику. Он позвонил Маркусу. Маркус Рейнольдс был его бывшим напарником и, возможно, единственным якорем в реальности. В отличие от Дэниела, чьи вечно напряженные плечи выдавали внутреннюю бурю, Маркус был воплощением фундаментальной стабильности. Ему было под сорок, и он носил свой возраст с комфортной уверенностью человека, знающего себе цену. Его смугловатое, открытое лицо с частой щетиной и изломанной когда-то в драке переносицей могло бы казаться суровым, но темно-карие, с лучиками морщинок в уголках, глаза, готовые улыбнуться даже сквозь усталость, выдавали в нем огромное и доброе сердце. Сейчас, сидя за своим столом в отделе, он был без пиджака, и табельное оружие в плечевой кобуре выглядело на его мощной фигуре так же естественно, как часы на запястье. Маркус был тем редким типом человека, на которого можно было положиться в драке, в расследовании и за кружкой пива после работы. И, что было самым невероятным для их работы, у него была счастливая семья, их фотографии занимали почетное место на его столе. Дружба Маркуса с Дэниелом прошла через огонь и медные трубы, и если Дэниел был гением, способным увидеть узор в хаосе, то Маркус был скалой, которая не давала этому гению утонуть. — Марк, мне нужна одна безумная проверка. Голос Маркуса на другом конце провода был спокоен и густ. — Опять то старое дело? — в его тоне не было насмешки, лишь знакомое, усталое беспокойство. Он отодвинул от себя отчет, который заполнял. — Дэн, тебе нужно двигаться вперед. Для тебя самого. Элли на днях спрашивала, почему «дядя Дэн» такой грустный. — Я не могу, Марк. Этот Моров... — Дэниел провел рукой по лицу. — Он как-то задействован. Я чувствую. По-настоящему. Следовал тяжелый, но смиренный вздох. Маркус знал этого Дэниела — одержимого, с горящим взглядом. Это был тот Дэниел, которого он уважал больше всего. — Ладно. Говори. Только без твоих сумасшедших теорий, просто факты. Дэниел объяснил про счета и клинику «Кронос». Он услышал, как Маркус на другом конце что-то записывает, его дыхание было ровным и сосредоточенным. — Хорошо. Посмотрю, что смогу найти. Но, Дэн... — голос Маркуса стал тверже, почти отцовским. — Будь осторожен. Такие вещи, как закопанные кости, имеют привычку больно бить по тому, кто берется за лопату. Он положил трубку. Он только что втянул в это своего лучшего друга, человека с идеальной репутацией и счастливой жизнью. И от этого ему было... и страшно, и живо одновременно. Вечером Дэниел отправил ей еще одно сообщение. Простое и прямое. «Запрос отправлен. Спасибо. Могу я снова вас увидеть?» Она ответила почти мгновенно. «Завтра. 20:00. Ресторан «Белый омут». И Дэниел... приходи один.» Ресторан был дорогим, темным и тихим. Лия уже ждала его за столиком в глубине зала. На ней было темно-синее платье, обнажавшее плечи, и серебряные серьги-гвоздики, такие же простые и безупречные, как и все в ней. Она выглядела как другая женщина. Не стрелок из тира, не загадочная незнакомка из кофейни, а уверенная в себе, состоявшаяся женщина. И от этого она была еще опаснее. — Вы пришли, — сказала она, когда он подошел. Ее улыбка была теплее, чем в кофейне. — Вы сказали «приходи один». Это звучало как угроза, — он сел, пытаясь скрыть нервозность. — Это была забота, — поправила она. Нога Лии под столом случайно коснулась его. Она не отодвинула ее. — Ваши коллеги в отделе... их разговор легко читается по губам даже через стеклянную стену кафе. Они не одобряют ваше «хобби». — Вы за мной следите? — спросил Дэниел. — Чистая случайность. Они произнесли ваши имя и фамилию, конечно, мне стало интересно, — с легкой хитринкой ответила Лия. Официант принял заказ. Они остались одни в своем уютном полумраке. — Почему Моров? — спросил Дэниел, отказываясь от светских условностей. — Почему нет? — парировала она, делая глоток вина. — Он был ее непосредственным начальником. Он подписывал ее отчеты. И, согласно открытым источникам, «Кронос» — частная клиника, специализирующаяся на экспериментальной терапии. Фонд «Феникс» якобы спонсировал там исследования. Интересное совпадение, не правда ли? Она говорила гладко, но Дэниел поймал себя на мысли, что это звучало как заученная речь. — Вы говорите об Амалии Росс... так уверенно, — заметил он, впиваясь в нее взглядом. — И без эмоций. Как будто читаете справку. Неужели вам ее совсем не жаль? Она на секунду замерла, и ее взгляд стал отстраненным. — Это помогает. Держать дистанцию. Иначе... иначе можно сгореть. — Почему вы помогаете мне? — он наклонился вперед. — Я попросил помощи, да. Но вы вкладываетесь так, будто это дело касается лично вас. Что вы получаете от этого? Ее глаза встретились с его. В них не было вызова. Была глубокая, бездонная усталость. — У всех нас есть свои призраки, Дэниел. Мои просто... переплелись с вашими и этот случай кажется интересным. Их ужин продолжился. Разговор тек плавно. Она расспрашивала его о его первых делах, и он, опьяненный ее вниманием, рассказывал. — Я стал следователем, потому что ненавидел хаос, — сказал он, глядя на вино в бокале. — Верил, что можно выстроить факты в идеальную цепь и докопаться до сути. Любой сути. Пока не взял дело об убийстве профессора университета. Все улики вели к его ассистенту. Слишком идеально вели. Я видел это, но не мог доказать. А потом... настоящий убийца, влиятельный человек, которого я даже не подозревал, устроил так, что ключевой свидетель «покончил с собой» в моей машине, пока я отошел за кофе. Меня чуть не уволили. Система предпочла закрыть дело и спасти свою репутацию, а не найти правду. И я сломался. Потому что понял: можно быть гением в раскладке пазла, но кто-то всегда может прийти и разбросать все кусочки. Он не смотрел на нее, но чувствовал, как ее взгляд прожигает его. В ее молчании была не жалость, а понимание, которого он не встречал годами. Она слушала так, словно сама прошла через подобное. — Одна правда может изменить все, — тихо сказала она. — Если за нее бороться до конца. Когда они вышли на улицу, ночной воздух был прохладен. Лия повернулась к нему. — Спасибо за ужин, Дэниел. — Это я должен благодарить. Она посмотрела на Дэниела, и в ее глазах что-то дрогнуло. — Будьте осторожнее с Моровым. Если мы правы, он не станет разговаривать. — А вы? — спросил он. — Вы будете разговаривать со мной дальше? Вместо ответа она сделала шаг и поцеловала его. Коротко, почти по-дружески, но ее губы были мягкими и теплыми. Это длилось мгновение, но его хватило, чтобы мир перевернулся. — Да, — прошептала она, отступая в тень. И растворилась в ночи. Дэниел стоял на пустынном тротуаре, прикасаясь пальцами к губам. Он чувствовал вкус ее помады и вкус надвигающейся беды. Он сделал свой выбор. И теперь боялся не ее лжи, а того, что готов был простить ей все.