«Трапеза»

      Корона сверкала золотом в полумраке — ледяное солнце, которое не грело никого, кроме ее обладателя. Каждый отблеск напоминал Мерцелле о том, что перед ней стоял не обычный мужчина, а сам закон. На его голове покоился пропуск к безграничной власти, которая однажды утопит его в крови и грязи без надежды отмыться. Точнее, уже утопила. Девушка знала это наверняка.       Автарх источал ту самую силу, от которой тело предательски дрожало, а сердце билось дикой птицей, пытаясь вырваться из костяной клетки. Он опускался медленно — слишком медленно — и с каждым движением давал понять, что время принадлежит только ему. Его дыхание ложилось на кожу жарким тягучим полотном, даже когда он оставался расстоянии. На лице цвело величие, не тускнеющее даже в момент, когда мужчина склонялся к ней. Это был не жест унижения, а торжество того, кто знает, что отдавая кроху, он получает все. Непоколебимая уверенность плавила девичий рассудок.        Ладони Кайелетта (смела ли Мерцелла мысленно звать его по имени?) сомкнулись на ее коленях, сдавливая их сквозь тонкую ткань ночного платья. Даже так прикосновение ощущалось слишком остро. Холод металла и вес перстней впивались в кожу, оставляя жгучие невидимые следы власти. Это была хватка императора, от которой одновременно хотелось отпрянуть и, вопреки всему, вцепиться в мужские плечи в ответ.       Одно нескромное движение перечеркнуло все ее существование, разделив его на «до» и «после». Подол послушно скользнул вверх, подчиняясь рукам Автарха, точно сам отдавался на милость, не оказав ни малейшего сопротивления. Оголенная кожа ног вспыхнула от резкого перепада температуры и покрылась крупными мурашками. То ли страх вызывал подобную реакцию, то ли нечто иное: более первобытное, плескавшееся в глубине примитивных инстинктов. Нет… Если бы это было просто животное влечение, девушка давно бы пресекла эти посягательства. Не раздумывая вырвала бы из себя все эти грязные желания с корнями. Даже ценой собственного «я». Так ведь?        Первое прикосновение мужских губ к пока еще гусиной от предвкушения коже оставило клеймо. Оно ударило током и запульсировало в каждой клетке напряженного тела. Второе, чуть выше, было куда горячее. Уже не невинное. Кайелетт медленно двигался вверх, выцеловывая дорожку по девичьей ноге и тем самым отмеряя каждую секунду до неизбежного. Конечно, Автарх знал цену ожидания. Именно поэтому он топил Мерцеллу в предвкушении. Умело давил на нужные точки. Вынуждал вариться в каждом подаренном мгновении и чувствовать себя одновременно пленницей и участницей собственного возбуждения.         Тревожная мысль вспыхнула мгновенно. Бежать! Сейчас. Просто оттолкнуть и пристыдить за подобную дерзость. Несмотря на высокую должность и вес имени в обществе, мужчина все равно не имел никакого права вести себя подобным образом. Но тягучее, почти болезненное чувство довольствия расползалось по груди и оплетало нутро подобно ядовитым путам.       Мерцелла получала искреннее удовольствие.        Ее бедро дернулось скорее по инерции, чем от истинного желания вырваться. Тело умело лгало, скрывая правду от Кайелетта лучше самого талантливого актера. Глубоко внутри девушка жаждала закинуть ногу Автарху на плечо и почувствовать его куда ближе, чем позволял разум. Ее пальцы судорожно вцепились в ткань платья, пытаясь удержаться за единственную ниточку контроля. Нет. Мерцелла ошиблась. Ее тело оказалось ужасным лгуном. И как только она посмела понадеяться на сопротивление? Оно уже предало ее, отдаваясь каждому прикосновению.       В это время мужские ладони, украшенные драгоценным металлом, уверенно, по-хозяйски, прижимали подол к ее бедрам. Девичьи руки сжимали ткань на своей груди в тщетной попытке хоть как-то усмирить бешеный вихрь, а Кайелетт продолжал истязать ее кожу губами — методично, безжалостно, каким-то невообразимым образом угадывая каждое место, где она была уязвима. Вот даже сейчас, кончик его языка едва коснулся ее родинки, отчего ноги Мерцеллы вздрогнули.       Прежде чем девушка успела осознать свое инстинктивное движение, Автарх перехватил ее за лодыжку, не позволив вырваться ни на дюйм. Его рывок был резким, властным, с таким давлением, что дыхание разорвалось на острые осколки и обожгло легкие.       — Дернись еще раз и проверь, к чему приведут твои отчаянные попытки, — его голос был тише шепота, обволакивающий, как змеиное шипение. И в то же время в нем звенела сталь, от которой ледяной холод пробежал по позвоночнику.       Мерцелла застыла, глядя на макушку с безупречно уложенными волосами. Каждый инстинкт кричал: одно неверное движение, и последствия окажутся непредсказуемыми. Остатки рассудка требовали держать дистанцию, но внутри пульсировало невыносимо сладкое, почти болезненное желание отдаться и стать его. Запретное, противоестественное, но до безумия привлекательное. Да, это оно. Физическое влечение, острое и неоспоримое, которое невозможно спутать с чем-то еще. Низ живота тянуло от истомы, а мышцы между ног сжимались, жадно требуя мужчину.       Золотое украшение на голове Автарха мягко мерцало при каждом едва заметном движении. Мерцелла поймала себя на том, что не может отвести от него взгляда. Оно непрерывно демонстрировало статус мужчины, который был у ее ног и чьи губы приближались к внутренней стороне бедра, поднимаясь все выше.       Автарх. Кайелетт Эль Кассар. Само могущество склонилось к ней и метило своим раскаленным дыханием. Это пленило. Это льстило. Это возносило до небес и, словно яд, вливалось в кровь, рождая опасное чувство безнаказанности. Надо брать, раз предлагают. Мерцелла уже была в шаге от того, чтобы сорваться. Наплевать на собственно выстроенные границы, которые впитали в себя страх.        Девушка прикусила щеку изнутри, пока возбуждение кромсало нутро и вонзалось еще глубже. Она истязала себя, чтобы хоть как-то прийти в чувства. Не потянуться к мужчине, не вцепиться пальцами в его волосы и не выдать то приторно-сладкое удовлетворение, в котором вязла с того самого момента, как увидела Автарха в своих ногах. Жгучая нужда впустить его в себя, втянуть в затяжной опасный поцелуй, давила на виски. Пустота между бедер ощущалась невыносимо, будто кровоточащая рана — пульсирующая, ноющая, припекающая.       Сердце билось гулко, гоня кровь в ритме, где звучало сразу два приказа: беги и останься. Противоречия обгладывали Мерцеллу до костей, не давая вдохнуть полной грудью. Страх продолжал расползаться по телу, но при этом не гасил возбуждение, а наоборот, затачивал его, делая почти невыносимым.        Она до смерти боялась этого мужчину, и от этого хотела сильнее.       Автарх уверенно двигался выше, не сводя взгляда снизу вверх, в котором не было ни тени покорности. Там плескалась только уверенность охотника, уже держащего добычу в когтях. Кайелетт попробовал ее, ощутил кровь на собственных клыках и не собирался отпускать. В этой неподвижной хватке он читал молчаливое согласие Мерцеллы, даже если сама она еще не успела его осознать.       — Ты боишься? И правильно. Страх делает вкус ярче.       Его губы коснулись девичьего жара, не оставив времени раскусить его слова и позволить вкусу разлиться на рецепторах. Прежде чем язык умело заскользил по украшенным влагой складкам, мужчина потянул ее ногу на свое плечо, еще больше раскрыв для себя девушку. Жадные, властные губы на клиторе разрушили Мерцеллу окончательно. Она потерялась в ощущениях, попав под влияние собственного удовольствия, не замечая, что Автарх не отдает себя ей, а забирает ее себе. Он делал это так умело и филигранно, будто каждый его жест был всего лишь ходом в долгой партии, где Мерцелла пока еще не знает, какую фигуру ей отвели на доске.       — Остановитесь, — едва слышно пропищала она, в то время как ее пальцы уже вплелись в податливые локоны мужчины.        Ей бы стоило прекратить трепыхаться в сетях, как мотылек, в которых она окончательно запуталась, но отголоски рассудка все еще звонили в колокола, тщетно пытаясь вернуть управление телом. Поздно. Разуму здесь не было места. Как и старой Мерцелле — той, что никогда не знала, каково это: язык Автарха между ног, собирающий вязкое возбуждение.       Он шумно глотал в перерывах между настойчивым давлением и едва слышно стонал. Сам был одурманен ее вкусом. Девичья влага вперемешку со слюной смазывала его горло. Он не позволял ей стекать по подбородку, но если редкие капли все же прорывались и оказывались на лице, Кайелетт намеренно стирал их о бедро Мерцеллы. В такие моменты колкость щетины царапала чувствительную кожу, заставляя вздрагивать сильнее, чем от любого поцелуя. И это на удивление будоражило.        Мужчина не ответил на ее жалкую просьбу. Только сильнее заработал губами. Грубее. Жаднее. Настойчивее. Они впивались в складки, втягивали их, обсасывали и оттягивали, вырывая из нее предательские хрипы. Воздух наполняли непристойные влажные звуки, и каждый из них бил по ушам, смывая остатки стыда. Щеки полыхали пунцовым огнем, но справиться с ним оказалось куда проще, чем с нарастающим, неотвратимым влечением. Мерцелла ощущала себя особенной. Яркой звездой среди тусклой россыпи, единственной, чей свет был достоин внимательного взгляда. Кайелетт заботился о ней и поощрял. Словно тянул за руку на свой собственный Олимп, насильно возвышая и обожествляя. Его прикосновения — благословения. Его поцелуи — присяга. Его внимание — дар, редчайший и потому бесценный.        Девушка чувствовала всем телом, насколько Автарх был доволен ее отзывчивостью, как это грело его гордыню и разжигало желание.        — Не думал, что буду польщен тем, насколько тебе приятны мои прикосновения, Мерцелла. Но так оно и есть.        Мужчине потребовалось лишь мгновение, чтобы выдохнуть слова и вновь вернуться к «трапезе». Мерцелла не была в силах ответить. Она едва понимала, что именно твердил Кайелетт, захлебываясь мольбами продолжать. Прекрасно осознавала, что должна была молчать и не подкармливать и без того раздутое эго, но ничего не могла с собой поделать. Ей хотелось, чтобы он знал: она в восторге. Ее заволокла опьяняющая дымка, а удавка удовольствия затягивалась все крепче, не позволяя выдохнуть.        Тысяча лет существования явно пошли Автарху на пользу. Его присутствие раздавливало сопротивление Мерцеллы. Бороться было бессмысленно. Она признала поражение, поднимая руки в немом жесте капитуляции.       Легкие удары языком по клитору вынуждали мышцы дергаться, а веки не желали открываться. Тело пропускало импульсы, как вода — ток, и отказывалось подчиняться. Лишь с огромным усилием девушке удалось разлепить глаза и разжать пальцы, вцепившиеся в копну мужских волос. Оказывается, она держала его голову мертвой хваткой, сильнее прижимая к влажному жару, не желая отпускать. Вероятно, ему было больно. Но Автарх молчал.        Взгляд невольно зацепился за корону. Она все так же блестела, манила, словно живое существо, требуя прикоснуться. Мысль о том, что это украшение могло бы оказаться на ее голове, вызвала новую волну возбуждения, подталкивая все ближе к разрядке. Мужчина почувствовал это. Его ладонь сомкнулась на девичьем бедре с удвоенной силой, впечатываясь перстнями в кожу и отмечая своей печатью.        Кайелетт был у Мерцеллы в ногах. Все такой же властный, величественный. Удерживающий мир одной лишь тяжестью взгляда. Внушающий страх даже там, внизу, но преклонивший колено. Символ власти на мужской голове сейчас принадлежал ей — той, кто сумела хотя бы на миг сразить императорское великолепие, пробиться сквозь непробиваемый панцирь его гордыни и заразить самого Автарха одержимостью. Каждый удар сердца девушки отзывался ясным утверждением:       Она. Была. Достойна.       Рука невольно потянулась к украшению. Пелена возбуждения ослепляла, смазывая предметы вокруг, но корона на удивление сохраняла кристальную четкость. Едва Мерцелла коснулась дорогого метала, как ее запястье было безжалостно перехвачено. Мужчина схватил резко, с такой силой, что оно словно вросло в его пальцы. И вынудил ее безоговорочно подчиниться немому требованию прекратить.        — Что задумала? Только мне позволено прикасаться к этой вещи, — его голос был тягучей сталью, от которой у девушки дрогнули колени, а сердце тут же сбилось с ритма.  Ощутимый укус на ее внутренней стороне бедра последовал за мужским недовольством. Боль пронзила неожиданно, на что Мерцелла вскрикнула. Но юркий язык тут же накрыл краснеющий след, жадно зализывая и превращая упрек в своеобразное извинение. Автарх показал: знай свое место.       — П-прошу прощения, я не…       — Хочешь поиграться? — перебил он, не дав договорить. — Сегодня я позволю.       Он снял корону. Тяжелое золото выглядело как искушение в его руках, отбрасывая блики на лицо Мерцеллы. Оно коснулось мягкой кожи девичьего бедра и будто ударило током. Прямо с внутренней стороны. Холодный металл спустился ниже, скользя по чувствительным линиям. Кайелетт двигался намеренно медленно, очерчивая контур ее тела и примеряя взглядом драгоценность. Украшение оставляло белесые полосы, а девичьи нервы натягивались, откликаясь на каждый провокационный взмах. Настолько остро, что приятное и болезненное сплелись в одно.       Элементы короны задевали нежную плоть, щекоча и царапая. Мерцелла разрывалась от спектра эмоций и не знала: вскрикнуть или сжаться; потребовать остановиться или развести ноги шире. Дать Автарху больше пространства. Больше власти. Позволить впустить его всего и дать возможность делать все, что заблагорассудится. Мужчина хищно ухмыльнулся, оставляя горячий шлейф дыхания на лобке, отчего мурашки пробежались по позвоночнику вниз, ныряя в ложбинку между ягодицами.       Украшение поднималось все выше по ноге, все ближе к тому месту, где еще мгновения назад смыкался императорский рот. Оно уперлось в самый центр, надавив на клитор, и заскользило вдоль опухших от ласк складок. Рука Кайелетта не знала пощады. Направляла металл, вынуждая корону исследовать самое уязвимое. Раздвигала половые губы. Оголяла и обнажала. Лишала последней иллюзии защиты. Давление становилось все острее и наглее. Воздух в комнате сгустился, вязко скатываясь к легким и оседая на них, не давая вздохнуть. Мерцелла скулила, не зная, куда себя деть. Распадалась на дрожь и бессвязные мольбы.       Она задыхалась. В одну секунду ощущала только тяжесть и ледяной укус золота, а в следующую — внезапный рывок. Язык Автарха накрыл клитор, обрушился яростно и настойчиво. Волна удовольствия пронеслась по телу, вырвав из груди громкий стон, который невозможно было сдержать. Холодное сменилось горячим. Твердое — мягким.       Он дразнил девушку — металлом, дыханием, языком, — пока мир не обратился в дрожь и хриплое «еще». Казалось, это длилось вечность, хотя на деле — всего несколько секунд. А затем корона оказалась на голове Мерцеллы. Сверкающее великолепие венчало ее, пока сам Кайелетт вновь припадал к складкам, теперь позволяя себе больше и с жадностью врываясь внутрь.       Его язык двигался резко, растягивая и вбирая в себя пульсацию, а палец закружил на клиторе, выжигая терпение. Звуки мужского усердия смешивались с хриплым дыханием девушки; влага стекала меж ягодиц, платье сбилось до пояса, а рука Автарха легла на грудь, сжимая ее до приятной боли. Корона тяжело оседала на ее голове и напоминала, что символ власти теперь принадлежал Мерцелле. Но не больше, чем она сама принадлежала императору.