Voice

Счастливая пара. Любовь горит. Кажется, будто они навсегда будут вместе. Но вдруг что-то ломается – трещит по швам, и всё разбивается на осколки, которые уже не собрать. Уэнсдей сидела за столом. Перед ней – пустота. Приглушённый свет, в пепельнице догорает сигарета. Аддамс берёт диктофон, включает его. Сначала – шум, а затем… Год назад. – Уэнс… ну оставь ты свой роман хотя бы на день, посмотри на меня, — сказала Синклер. Писательница подняла взгляд с печатной машинки. Улыбка, искренняя и редкая, озарила её лицо. Энид была в красках — ярких, тёмных, живых. – Ты ведь тоже рисовала, и я не стала мешать. Закончила? — мягко ответила Аддамс. Казалось, всё прекрасно. Когда одна уходила раньше, они оставляли друг другу бумажные записки. Когда были рядом – обнимали со спины и молча наблюдали, чем занята другая. Энид часто садилась на стол, держа диктофон, и записывала на него всё: случайные мысли, разговоры, смех. А напротив, на стуле, сидела Уэнсдей, смотрела на неё тёплым взглядом, который могла подарить только ей. Иногда Энид задерживала взгляд на доске с заметками и фотографиями – там они вместе: улыбаются, держатся за руки. В такие минуты Уэнсдей подходила сзади, клала ладони на её щеки. Их лбы соприкасались, и Энид улыбалась. Всё было хорошо. До одного момента. У Энид началось выгорание. Нежелание что-либо делать, срывы, усталость. Уэнсдей не знала, чем помочь, и просто оставалась рядом. А затем… На руках Энид появились линии. Сначала незаметные, потом всё явственнее. Уэнсдей видела их. Она убрала из дома всё острое: лезвия, ножи, опасные предметы. И каждый раз повторяла: –Ведь эти линии тебе не идут, знаю, больно вместо боли видеть пустоту. Но мы справимся понимаешь? Прошёл месяц. Однажды Уэнсдей вошла в ванную. В ванной лежало тело Энид. Рядом — пустые упаковки таблеток и диктофон. Она не смогла её спасти. Настоящее время. После этого ее смерти, Уэнсдей перестала выходить из дома. Она начала видеть её. Ставила на стол тарелку с едой, брала за руку — и шептала: –Ведь эти линии тебе не идут... Но Энид не реагировала. Её там не было. Она вновь исчезла. В комнате царил полумрак. На столе догорала свеча, её свет отбрасывал длинные тени на стены, будто те прятали свои тайны. В руке Уэнсдей поблёскивали часы с тяжёлым браслетом — вещь Энид, подарок от родителей брюнетки. Синклер носила их лишь для того, чтобы скрывать полоски на запястьях. Никто не замечал бы их. Кроме Аддамс. На простыне всё ещё оставались светлые волосы. На подушке — запах той, кто умела превращать холодный мир в яркий и живой. Уэнсдей снова и снова включала диктофон. Там был её голос. Смех. Мысли. Она видела Энид рядом. Но взгляд её был другим — тяжёлым, ненавидящим. Почему? Почему она смотрит так? — Задавалась вопросами Аддамс сидя за столом. Но потом Энид исчезла. Теперь девочка с картин стала лишь воспоминанием. Энид не выдержала. Выгорание, грубые слова, холодный взгляд самой Уэнсдей. Ей казалось, что так она защищает любимую. Внутри всё превратилось в лёд. Чувства, что раньше бурлили, застыли в мёртвом молчании. Она знала: всё всегда проходит. Но только не сейчас. Сейчас каждая минута была вечностью. Когда-то в ссоре Энид сказала: – "Наши пути расходятся. Это нормально." Теперь Уэнсдей стояла у двери ванной с пистолетом в руках. Перед глазами всплывали обрывки того дня. Ей казалось, что Энид снова лежит там, неподвижная. Она видела её, но, моргнув, понимала: рядом уже никого нет. – А мне так сложно забыть твою простоту. Больно – видеть вместо боли пустоту, – прошептала брюнетка. Она направила пистолет к горлу и закрыла глаза. Но палец не смог нажать на курок. Что-то останавливало её. Уэнсдей сползла по стене на пол, уронив голову на колени. В руках остались пистолет и диктофон. И в этой тишине она всё равно снова и снова нажимала «play». Голос Энид звучал так, будто та всё ещё рядом. И в диктофоне было: –"Я приняла решение что нам нужно расстаться, я тебя люблю, но я не выдержу. Прости.." И Уэнсдей шептала в пустоту: – Переслушиваю твой голос… Знаешь… я не справлюсь с этой болью одна..