Подробное руководство общения с потусторонним

Кто бы мог подумать, что самый обычный поход в таверну обернётся настоящим открытием! Ещё и таким удачным. Первоначально Арсений пришёл туда просто отдохнуть. Редактирование книги даётся ему несколько сложнее, чем он первоначально предполагал — возможно, потому, что добывать информацию оказалось намного легче и в разы приятнее, чем вчитываться в собственные корявые заметки в попытках собрать их в единую полезную страницу. А ведь так хочется уместить вообще всё и сразу! Столько важных знаний! Интересных! Необычных! И про внешности во всех их красках и нюансах, и про места обитания, и образы жизни ни в коем случае нельзя просто так отбросить — всё ключевое, всё исключительно важное! Кто именно что ест, как общается, друг он или, наоборот, страшный и опасный недруг — нечего простому люду ходить по миру и одним только своим видом нежить раздражать, в логово их сдуру попадаться, тогда как можно спокойно сосуществовать в согласии и взаимном уважении друг друга. А то взяли за привычку — в лесах блуждать и пропадать потом без вести, аж уши от чужих рыданий в деревнях закладывает неприятно! Своими глупыми поступками доводят и Арсения до белого каления, и родственников близких, и бедную хтонь, нарушив чем-то её правила и просьбы. Это Арсению можно играть с ними в игрушки, это Арсений знает, чего ожидать и что он может дать взамен горсточки знаний. У него-то любой каприз во имя науки. Ему такое, наоборот, подавай и подавай, да побольше! Чем изощрённее, чем лучше. Зря он, что ли, руководство писать пять лет назад начал? Не зря. А добродетели ради! И, конечно же, собственного жаркого желания. Единственное, что правда огорчает — так это кропотливая работа над чистовиком. Столько бумаги было зря потрачено, столько чернил и сил... Ещё и зарисовки обязательно нужно как-то капитально переделать. Ну не дано Арсению красиво рисовать, не стоят у него под правильным углом пальцы, не держат карандаш так, как необходимо — что поделать? То волосы у Мавок какие-то чересчур ненастоящие и торчат во все стороны, то рост у Лешего больше его настоящего в пару десятков раз, а нос выходит абсолютно перекошенным, то Полудница кажется слишком мрачноватой с неестественно длинными руками и ногами. С Водяным так вообще беда — Арсению всё никак не удаётся передать то самое мерцание воды, которое тот поднимает одним только своим явлением. А это, между прочим, очень важно! И жизненно необходимо, да. Видимо, всё же придётся нанимать художника. Как минимум, чтобы тот сумел из корявых набросков, тысячу раз перечёрканных и перерисованных, сложить правдоподобную картину — картину, достойную находиться в Великом Толковом Руководстве А.С. Попова «Нежить: что это и что с ней человеку делать». Именно поэтому, утомившись от многочасовой беспросветной редактуры, Арсений и отправляется в ближайшую таверну — «Золотая Скрепка». Там и готовят вкусно, и пиво наливают отменное. И хозяин самый лучший друг — скидку постоянно делает, пускай и возмущается для вида и приличия, и глаза свои добрые часто-часто закатывает. Зато сам же с удовольствием на уши каждый раз присаживается. Как оказалось, очень даже кстати. — Слыхал, что в деревне поговаривают? — Серёжа щедро набирает ему кружку, да так от души, что всё её содержимое аж за края выходит и в стол деревянный впитывается. — По твоей части, между прочим. — Арсений делает глоток, а Серёжа наклоняется ближе, переходя на шёпот: — В лесу, говорят, новая нечисть появилась. Баб ходит пугает. Да и мужиков тоже, но те уже сами — как услыхали, что бабы ихние покрикивают от страха, так в ту часть леса ходить все и отказываются. Арсений фыркает, а после заинтересованно приподнимает брови. — Нечисть новая? — Серёжа кивает. — А отчего же появилась? Я в том лесу бывал много раз, однако ничего про новых обитателей так и не слышал. — Так она появилась вот только-только! А ты-то свои опыты извращенские когда проводил? Давненько уже. Весь лес поперетрахивал и за книжку свою треклятую уселся, вон, видимо, потому нечисть и пришла: узнала, окаянная, что очередь свою пропустила и разбушевалась сразу. — Ну почему же пропустила? — Арсений кружит своё пиво, разглядывая то пену белую, что цепляется к бокам кружки, то пузырьки, игриво танцующие на поверхности. — Книга пока ещё не издана, поэтому новым нежитям я всегда безумно счастлив. Серёжа коротко хохочет. — Ты был бы им рад и без твоей этой книжки. И даже будь та сотню раз уже издана и сотню переиздана! Мелкий извращуга. — Во-первых, я выше тебя, поэтому априори уже не мелкий. А во-вторых, не извращуга, а учёный, между прочим. — Учёный на хую верчёный. — Такие пристрастия я одобряю. — Прошу, только избавь меня от подробностей, я и так знаю слишком много. А буду знать ещё больше, когда прочитаю твою эту энциклопедию хтонеёба. Серёжа принимается вытирать стол, что-то там параллельно ворча о своеобразных увлечениях его близкого друга. Арсений же на это лишь лучезарней улыбается. — Приятно слышать, что ты таки прочитаешь мою книгу, а ведь так долго говорил, что она тебе нахуй не сдалась. Видимо, всё же сдалась. Что, боишься, что сам неспециально в хитрые сети какого-нибудь Шептуна попадёшь, и он тебя во всех возможных позах отымеет? Поверь эксперту — удовольствие они доставляют отличное. — Фу, рот свой замолчи, — Серёжа весь аж куксится, резко махая головой из стороны в сторону. — Не хочу этого знать. Вернее, вспоминать. Слава Перуну я это всё давно уже забыл. — Могу напомнить. Во всех вытекающих подробностях. — Нет. — Уверен? М-м-м, как же он сладко... — Нет! — Глаза настолько огромные и умоляющие, что Арсений не выдерживает и начинает откровенно смеяться. — Ещё хоть слово и это будет последний раз, когда я тебя пустил к себе в таверну! Прикажу всем постояльцам палками гнать, если не замолкнешь. Арсений примирительно поднимает руки, хоть смех никуда и не уходит. — Ладно, ладно. Извини. Никаких подробностей. — То-то же. Вот бы так сразу. Нет! Надо было ему делиться про члены лесных духов и сколько там у кого головок! — Ага, значит, всё-таки кое-что, да помнишь. Серёжа тихонько скулит и кривится так сильно, будто ему насильно кто-то целый лимон в рот засунул. Разговор из головы всё не улетучивается. Проходит ещё пара мучительных дней, пока Арсений всё же не собирает информацию о новоиспечённой хтони. Не зря ведь говорят в народе: кто ищет, тот обязательно найдёт; терпение и труд всё перетрут; кто старается, тот всего и добивается. И ещё с десяток похожих по смыслу поговорок. У Арсения того терпения хоть лопатами греби, хоть телегами прочь вывози, особенно на этом славном поприще, а желания постараться и добиться своего ещё сильно побольше. Далее — лишь вопрос времени. Поймать тех девушек, которых упоминал Серёжа, оказалось легче лёгкого. В какой-то момент Арсений даже удивляется, как это он сам ещё не слышал ничего о прибывшем в лес существе, учитывая то, как гласно все вокруг только о нём и разговаривают, да ещё и во всех красках. Всё-таки не просто так друг его стыдит за длительные исчезновения. Из дома всё же стоит выбираться чаще — за редактурой и вся жизнь бегом пройдёт, пронесётся, аки сумасшедшая. Но если пообщаться все соглашались достаточно охотно, будто только этого и ждали, то вот выхватить из их противоречий хоть что-то мало-мальски дельное было настоящим приключением. — Софа, не пори пургу. Тебе показалось. — Нет! Говорю же, что нет! — гневно возмущается в ответ высокий Софьин голос. — Я сны от настоящности умею отличать! И точно знаю, что я видела в тот день: глаза светящиеся, как два огромных шара, рост до самих небес, зубищи вот такущие! — для красноты картины ещё и руки разводит максимально в стороны и двигает ими наподобие клещей. — И слова такие... такие... скрипучие! У меня аж холодок по телу прокатился! А как только он прокатился, так я сразу восвояси и побежала. — Ага, — судя по насмешливой интонации, Настасья своей подружке по-прежнему никак не верит. — А вот Наташка другое видала, совсем другое. Наташка видала нечто похожее на мужика, только всё зелёное и в маленькую крапинку. И никаких клыков там и в помине не было, так что не выдумывай. — Были! — Не было! — Были! — Не было! — Девушки! — спешно перебивает их разгорающиеся пререкания Арсений, пока собственное любопытство и жажда расследования не привели случайно к настоящей драке. Так-то, на самом деле, ему, конечно, наплевать, кто кому и как носы бить будет да косы с криком вырывать, но пока в руках зажаты перо с тетрадью, а наверху страницы аккуратным почерком выведено слово «заметки», совсем не до разборок. Позже? Да пускай, пожалуйста. Арсений даже ставки сделает — сейчас Настасья явно в фаворитах. — Прошу, соберитесь. Абсолютно все ваши показания безумно важны для науки. Мне необходимо точно знать, имели ли место быть те или же иные отличительные черты, и где именно каждая из вас повстречала это существо. — Да на окраине и повстречали, — отвечает Софа, моментально переключаясь на Арсения. — Я с неделю назад на поля ходила — на ягоды денег муж мой не принёс, а пирога просит и просит, просит и просит, детей ещё подговорил, гад. Сил нет никаких уже! Думаю, там недалеко кусты смородиновые были, авось и в этот раз созрели, вдруг повезло. А они так зацвели! Вообще всё вокруг будто бы преобразилось: и цветы появились, и ягоды всякие! Никогда прежде такого не было. И клубника тебе, смотри, растёт, и малина, и земляника, и смородина аж целых двух видов — и всего так много! Душистое такое, сладкое. Думаю, соберу побольше да на зиму что посушу, на варенье что отправлю, компотов наварю так, чтобы на всю семью хватило. Собираю я, собираю, значит, и как услыхаю сзади голос грозный! Оборачиваюсь — а там монстр этот! Стоит! И вытаращил на меня свои глазищи! — Софа сдавленно всхлипывает, прикрывая рот ладонью, и покачивает головой. — Запугивать стал, гадости говорить. Я только в себя пришла после страха, так всё побросала и прочь рванула, пока он меня не настиг и в лес не уволок! И были у него клыки! Были! — тут же в сердцах гавкает она своей подружке, которая лишь неодобрительно вздыхает. — Что ты мне тут гляделки свои закатываешь? Были, говорю! Не веришь? Так поди и сама проверь! — Достаточно опрометчивый поступок — на вашем месте я бы этого категорически не делал. — Арсений быстро помечает для себя несколько моментов, ставя рядом с ними временные вопросительные знаки — наличие клыков и агрессивность определённо нужно уточнить. — Подобные проверки и вызовы на смелость потенциально могут быть очень опасны, особенно без понимания природы и законов данной сущности. Для начала дайте мне самому со всем этим разобраться. — Он вежливо улыбается и мигом поворачивается к Настасье. — Вы же утверждаете, что всё было не так? С вашей младшей сестрицей. Настасья уверенно кивает. — Совсем не так. Меня с ней в тот день не было, матушка у нас уж больно прихворала, но Наташка не имеет пагубной привычки врать, особенно в подобном. Она матушке букет собрать хотела — как подарок, чтоб та поправлялась поскорее, развеселилась чуток. Тоже пошла на поля, ближе к окраине леса, потому что цветы тамошние ей уж больно в душу красками своими разноцветными запали, да как разошлась — и эти похватала, и те, и другие. И ягод тоже с добрую корзинку прихватила. И грибов. Тут-то ей силуэт человеческий и явился, вот только не человека он вовсе. Высокий, но не с дом. Суровый, но не злой. Зелёный весь, как лес наш широкий, но совсем не устрашающий, не монстр страшный. Не чудовище. Арсений, сосредоточённо сведя брови, снова делает в тетради пару коротких записей. — То есть вашей сестре существо не угрожало? — Ни капли. Оно... попросило. — Попросило? — Да. Попросило не брать слишком много урожая, оставить всё для леса, а для себя взять только небольшую жменьку. — И ваша сестра послушалась? — Конечно. Воротила почти всё на землю, поклонилась низко в извинениях и ушла, а существо в ответ её поблагодарило и даже пальцем не затронуло. Целёхонька вернулась, невредима во всех смыслах. — Настасья резко разворачивается к Софье и так же резко рявкает: — А ты-то, жаба жадная, небось всё своровать хотела! Ишь ты! Уважать духов надобно, а не вести себя, как хабалка базарная! Тьфу! Софа от возмущения аж краской заливается — красной, ядрёной такой. Как шляпка мухомора. Ещё немного и точно пятнами пойдёт. — Не жадная, а продуманная! У меня семь ртов в семье! Семь! Подумаешь, чуть больше ягод прихватила, чем положено! Ой-ой-ой! Дух этот мог бы и погуще наколдовать, коли ему так жалко поделиться, знает ведь, проказа лесная, что целая деревня неподалёку и сидит выделывается! А коли не может, то пущай и не встревает в дела наши людские! И не удивляется, что на окраину похаживают урожай евонный собирать! — Не рекомендую отзываться так о духах — хоть рядом их и нет, это всё равно чревато последствиями, — учтиво говорит Арсений, а сам мысленно закатывает глаза к небу — вот с подобного неуважения и хамства все беды и берут свой корень. Как же жаль, что временно приходится играть нейтралитет, а не во всю демонстрировать собственное глубокое недовольство. — Чужие уши есть везде. Некоторые, к примеру, давно уже сдружились с птицами и всякими зверями. Вон тот ворон, — показывает пальцем на дерево через дорогу, — наблюдает за нашим разговором почти с самого его начала. Откуда же нам знать, что уже через минуту он не полетит докладывать о всём услышанном кому-нибудь из леса? Потом не удивляйтесь, что и ваша жизнь под откос пошла, и всех ваших детей, и их детей, и дальше по всей родословной. Поосторожнее, пожалуйста. — Вот-вот, — вмиг подхватывает Настасья. — И я об этом. Сестрица моя здоровенькая домой пришла — ни волосочка тебе седого, ни слезинки проронившейся! Катька так же, Василиса, Варвара. Только вы с Мариной и визжите уже который день! Сами трясётесь, и деревню всю с ног на голову поднимаете! Мужиков всех здешних своими пустыми россказнями запугали, белые все ходють! Дрова кто по вашему рубить пойдёт, а? Зима-то уже близко, готовиться давно пора, а они ссутся в свои же портки и думают, что так и надо! — Ага, запугали! Как же! Скажи ещё, что беспричинно! — Беспричинно! — Нет! — Да! — Нет! — Да! Обозлили духа и бегом плакаться всем сразу! — Не мы одни, между прочим! А Ирка? Ирка тоже до сих пор дрожит, лица на девке никакого нет. Наденька, Лизка — бледные, аки поганки! И всё из-за этого монстра проклятого! Гнать его надобно, гнать! — Сомнительное заявление — пока что мы о нём почти что ничего не знаем, — вставляет свои пять копеек Арсений, однако, какое удивление, девушки его не слышат. Впрочем, невелика потеря — пусть дальше развлекаются, а он просто в сторонке постоит послушает. Может, и что-то полезное случайно проскользнёт. — Ага, ага. Под стать себе таких же жаб поперечислила и радуешься! Ты бы лучше с нормальным народом пообщалась, авось и мозгов поувеличилось бы! Хотя это уж вряд ли. Кажется, Арсений знатно погорячился, когда в мыслях назвал их друг дружке подругами — больше походило на заклятых недругов. Или же чересчур давних соседей. — А Колька что? — Что Колька? — Колька тоже забрёл в те края, грибов с ягодами для наливок своих собрать хотел, для закуси. Так чуть не потерялся! Еле до дому воротился из лесу! Настасья громко и презрительно фыркает, скрещивая руки на груди. — Потому что Колька пьяница последний и не умеет своей хмельной головой дорогу находить! Тьфу! Там сумасшествия в нём ещё похлеще, чем в вас с Маринкой будет. — А вой? А рычание? А свечение недоброе, слепящее? А уши острые, как два ножа? Хочешь сказать, ему всё это тоже показалось? С пьяни привиделось? — Вполне себе. — Нет! Он чувствовал, что что-то ему мешает выбираться! Чувствовал вот эти лапы колдовские, что они ему тропинки под ногами путают! И шёпот слышал, который ему угрожал, твердил, чтобы тот больше не возвращался, иначе тут же пожалеет. Злой это дух, очень злой! — Ну, это нам ещё предстоит выяснить. Вернее, мне. — Заметки целостной картины никак не собирают, что не может не озадачивать — слишком много неизведанного. Определённо придётся поговорить ещё и с Колькой, и с Маринкой, Иркой, Лизкой да и вообще, по ощущениям, с доброй половиной деревни — показания так категорически разнятся, что оставлять это без внимания было бы глупо. В первую очередь для самого себя — уж что-что, а навредить себе Арсений не спешит, несмотря на специфические увлечения. — Но пока что в лес соваться не советую — на всякий случай. Сначала туда пойду я, а народу уже позже доложу во всех подробностях, как следует поступать. Тут Арсений, конечно же, лукавит. Во всех подробностях докладывать он ничего не будет — не обычного люда подобное дело. Пускай страдает один только друг лучший. Софа громко ахает, укладывая руку поверх сердца. — Арсень Сергеич, миленький, а мож не надо? — умоляет слёзно. — Не ходи туда, опасно это всё. Вдруг не воротишься! Что же мы без головушки твоей разумной делать-то в деревне будем, а? Только ты и знаешь, как с этими тварями обращаться! — Именно поэтому я и должен поскорей туда отправиться, дабы точно убедиться, с кем же именно мы имеем дело, — спокойно возражает ей Арсений. — Нежели что-то поистине опасное, то тут и помощь ведьмачья понадобится. А коли дух дружелюбный, но просто со своими правилами, то я свод правил этих обязательно составлю и на площади вывешу, чтобы никто духа больше не гневал. — Не опасный он совсем, — говорит Настасья. — Ты поговори с Наташкой, Арсень Сергеич. Она мои слова все подтвердит. — Маринка с Колей тоже мои слова подтвердят на раз-два, — тут же встревает Софа, метая укоризненные взгляды в сторону Настасьи. — Лучше к ним прислушайся и сразу ведьм зови — пущай искореняют дух этот окаянный! Теперь же от закатывания глаз и тяжёлого вздоха Арсений себя уже не сдерживает — ловить в этом общении больше очевидно нечего, а наигранная вежливость ужасно утомляет. Не говоря уже о том, что Софа — специфическая особа, от которой хочется подальше скрыться. — Ведьм вызвать мы всегда успеем. — Тетрадь захлопывается, похрустев напоследок страницами, а перо отправляется в специально отведённый под него кармашек в сумке. — А злые духи плодородить не умеют — боюсь, это вне их привычной компетенции. Не умеют они землю благословлять на урожаи — они лишь забирают то, что уже есть да силу всю до дна выкачивают так, что всё вокруг мертвеет. Так что сильно сомневаюсь, что дух этот зловредный. Точнее, я почти с уверенностью могу сказать, что всё с точностью наоборот — хороший это дух, просто своенравный. — Вот-вот, — тут же поддакивает его словам Настасья, оживлённо кивая. — Не злой он, не злой. Чувствую, что не злой. Но правила его узнать нам очень нужно. Коли он плодородит, нам бы урожай собрать да заготовок наделать на семьи. Сотрудничать нам с ним надо, а не проклинать и враждовать. Арсений не может с этими мудрыми словами не согласиться. Именно поэтому через пару дней он и оказывается на окраине леса в окружении вдруг взявшихся из ниоткуда грибов и ягод. То, что новая хтонь дружелюбна Арсений окончательно понял уже после второго разговора. Все жалобы, все страхи, которые бушующими волнами исходили от людей при малейшем упоминании недавней встречи, были напрямую связаны с их поведением и жадностью — не так отвечали, срывали всё подряд, не заботясь о том, что же останется после, пытались шустро скрыться в обнимку со своими удачными находками вместо того, чтобы признать ошибки и уйти с миром. А ведь хтонь первоначально им даже не грубила — просила по-хорошему, взывая к уважению. Правда, этот крохотный нюанс никто из глубоко пострадавших упоминать не стал. Более того — они с большой охотой опускали это, делая акцент лишь на своих переживаниях и ущемлённых чувствах. За них эту работу сделали другие — те самые, кто простых правил придерживаться не чуждался. Тогда дух им и дорогу помогал найти, рассыпав вдоль пути яркую малину, и часть из собранного забрать с собой разрешал — чего только стоили травы с ягодами, которые из лесу принесла Наташка местному лекарю. Вмиг матушку на ноги поставили! Всего каких-то суток хватило и готово. И всё по наставлениям от духа. Все выпытанные детали, разумеется, говорили об одном: существо это неизвестное с характером и соответствующими законами, но мирное — пока законы эти соблюдаются. Собственно, это было ясно ещё с самого начала — после слов Настасьи. Однако лишний раз удостовериться совсем не помешало — особенно, учитывая то, как откровенно близко Арсений предпочитает знакомиться со всем новым и неизведанным в границах леса. 3 серпня, запись №11.2 «...Чаще всего замечен именно на южной стороне, что смотрит на деревню с городом. Случайность? Или внутреннее стремление быть рядом с людьми? Возможно, указывает на то, что дух и сам не прочь сотрудничать, но наказывает тех, кто чересчур наглеет. Понимаю. Завтра собираюсь проверить поподробней» 4 серпня, запись №12.1 «...Даже без тщательного всматривания можно обнаружить, что лес значительно преобразился. На полях и правда виднеется наплыв из ягод, которые ведут все к лесу, внутрь — будто бы заманивают, но нет, опасности не чувствую. Чары? Есть. Нос чешется, но, может, и пыльца. Хотя похожие вибрации исходили и при разговоре с мавками и водяными. Также замечаю, что грибов тоже здесь растёт во много больше. Дух определённо несёт за урожай ответственность. Причина? Узнать (!!!)» 4 серпня, запись №12.2 «Красивая работа — прямо завораживает. Всё сильно преобразилось. Думаю, наладить контакт будет несложно. Правда, всё равно сначала придётся разозлить — не нападает, пока не начинаешь забирать всё сразу. Надеюсь, не обидится (если обидится??? цветы?? ягоды??? подарки??? в случае чего — обязательно поговорить с лешим)» От разнообразия вокруг по-настоящему рябит в глазах. Сочные на вид плоды манят своими наливными боками и сладким ароматом, тянут ветви кустов вниз, к самой земле, своим внушительным весом. Совсем неудивительно, что жители деревни так обезумели от жадности — Арсений в жизни не видел настолько удачного урожая, даже у самых заядлых садоводов. И на вкус они совершенно другие — сладкие, как настоящий мёд, спелые и мясистые настолько, что сок крупными каплями стекает по рукам, а то, что попадает на язык заставляет чуть ли не простонать от удовольствия. Точно дело рук духа — в обычной природе таких чудес не бывает. Портить чужие труды не хочется до жути, но альтернативы призвать нежить нет. С кем бы ни говорил Арсений, что бы ни спрашивал, все твердили лишь об одном — выходит только к тем, кто смеет рвать плоды, чтобы потом пожурить. Поэтому, мысленно надеясь, что план-капкан сработает без внезапно разыгравшихся обид, Арсений откладывает в сторону тетрадь с пером, ставит свою сумку на траву, широко при этом раскрывая, и начинает хаотично срывать всё, что попадёт под пальцы — всё равно отдаст обратно, как только дух его попросит. Сумка постепенно наполняется, тяжелеет до пухлых краёв, а дух не появляется. Арсений уже тоскливо размышляет, что упустил какую-то ужасно важную деталь о времени суток или же каком-то определённом дне недели, но стоит ему вновь занести руку над кустом, как сзади раздаётся незнакомый прежде строгий голос: — Скажи, человек, зачем тебе так много? Неужели не хватило бы пары штук? Или же ты намерен весь лес унести с собой в свой дом? От неожиданности Арсений вздрагивает и подскакивает на ноги — несколько ягод вылетают из ладоней, рассыпаясь. Перед ним всего в каких-то десяти шагах стоит высокий мужчина. Кожа его приятного нежно-зелёного оттенка напоминает совсем юные лепесточки или же не до конца успевшие созреть на деревьях молодые яблоки, а волосы, напротив, отливают насыщенным глубоким цветом хвои. Светлые рубаха со штанами свободно прикрывают тело, но там, где льняной ткани нет, виднеются крошечные точки. А когда рядом проносится легонький ветерок, так до ноздрей тут же долетает и его запах — свежий, откровенно травяной, с тонкими нотками чего-то сладкого. Даже на расстоянии заметно, как хмуро нежить смотрит на Арсения. — Прошу прощения. — Арсений кланяется, растягивая рот в самой своей располагающей улыбке. Внутри же всё так и трепещет от радостного волнения вперемешку с предвкушением. Он здесь! Получилось! Теперь же главное не отпугнуть, а, наоборот, задобрить. — Ни в коем случае не хотел Вас оскорбить, это... огромная оплошность с моей стороны. — Если согласишься воротить то, что насобирал, то никакого оскорбления не будет, даю тебе слово. — Ворочу, конечно, ворочу. Арсений вместе с сумкой осторожно подступает ближе, внимательно следя за сменяющейся на чужом лице эмоцией — брови чуть расслабляются, поджатые в недовольстве губы перестают быть настолько напряжёнными, а суровость глаз, блестящих на солнце своей завораживающей зеленью, уже не кажется такой категоричной. О полном дружелюбии говорить пока что рано, но правильное начало точно положено. — И что же? Даже сопротивляться никак не будешь? Возражать? Спорить? — Не буду. Существо слегка склоняет голову в бок. — Достаточно необычно для человека — не спорить. — Что ж, я сам по себе уже достаточно необычный. Между ними остаётся всего около метра, когда Арсений замирает и медленно протягивает сумку. Вкрапления, которые до этого ошибочно считались простыми точками, вблизи оказываются крохотными листиками и едва проклюнувшимися стебельками. Они растут прямо на шее, на ключицах, торчат на кончиках острых ушей. Даже на самом носу, прямо посередине. «Как родинки», — думает Арсений, прыгая любопытным взглядом от одного ростка к другому, мысленно борясь с диким желанием каждый ласково потрогать. Позже. Он обязательно потрогает их позже, лёжа где-нибудь на тёплой от лучей поляне, прикоснётся к ним губами, лизнёт влажным языком, пока дух будет использовать его тело в своих корыстных целях, вбиваясь глубже своим членом и вызывая стоны наслаждения. А после, когда с утехами будет покончено, непременно запишет всё в тетради. И зарисует! Во всех подробностях! Такую славность просто необходимо перманентно отложить в памяти. Дух вытягивает руку вперёд и проводит ею поверх сумки — всё собранное содержимое тут же, растворяясь, исчезает. Сумка же остаётся висеть тряпичным мешком в пальцах. — За твою разумность, человек, я позволю тебе без препятствий вернуться до дома. И, так уж и быть, подарю тебе горсть плодов на твой выбор. Чего тебе хочется? — Я благодарю Вас за оказанную щедрость, но мне Ваши урожаи совсем не нужны, — отвечает Арсений и едва сдерживает себя от смешка, когда дух смотрит на него удивлённо. Тот явно ожидал услышать другое. — Отчего же ты набрал их столько, коли не нужны они тебе вовсе? Насолить удумал? Пакостничаешь? — Нет. Я просто хотел с Вами пообщаться. — Зачем? — Чтобы познакомиться. — Друзей ты здесь не найдёшь, человек. Советую искать среди себе подобных. — А я здесь и не за ними пришёл, хотя, конечно же, не откажусь, если позволите. Поверьте, это было бы честью для меня. — Выходит, и не за урожаем, и не за странной дружбой, — бормочет дух. — Что же ты тогда за цель преследуешь? Арсений вмиг преображается, а игнорировать собственное сладкое томление становится невыносимо. И дело не только в одной интимной составляющей, сколько во всём подробном изучении целиком — голова просто кишит нескончаемым потоком из всевозможных вопросов. Почему же тетрадь с пером так далеко?! — Моё имя Арсений Попов. Я местный учёный и пишу в данный момент руководство, касательно всех проживающих в этом лесу хтоней. Вы, наверняка, могли уже заметить, что здешний люд не шибко разбирается в тонкостях общения с потусторонним: грубят, пытаются забрать чужое, забредают туда, куда совсем не стоит. Поэтому моя задача сократить подобные случаи до максимального минимума. — Он всё же не выдерживает и бежит обратно за тетрадью. — Видите? — листает страницы, показывая и записи свои, и рисунки. — Я собираю информацию уже на протяжении пяти лет. Не верите? Можете спросить у любой хтони: от Лесовика до Русалки. Тут всё во всех подробностях, чтобы простой народ старательно читал и не совался лишний раз, не портил наши с вами отношения, так сказать. За это время я тут изучил каждый уголок, каждый кустик, пообщался... плотно, — Арсений переступает с ноги на ногу, суетливо зачёсывая назад волосы, — с каждым проживающим в этом лесу волшебным существом. А тут мне недавно сообщают, что нет же! Не с каждым, оказывается, совсем не с каждым! Вдруг появляется ещё один дух, ещё один уважаемый житель, с которым непременно необходимо познакомиться и задокументировать для книги! Поэтому ещё раз прошу прощения за такую наглость, но мне очень нужно было Вас как-то к себе выманить. Простите. Дух переводит взгляд с тетради, а выражение его лица сменяется с поражённо-настороженного на вдруг осознающее. — Арсений Попов, говоришь, — медленно повторяет он, и Арсений готов поклясться, что в некогда властном голосе проскальзывает что-то загадочно-игривое. — Так вот ты какой, учёный. Интересно. Арсений часто моргает. — Вы знаете, кто я? — Конечно. Как же не знать, когда мне про тебя сразу по прибытии все и рассказали, — хмыкает, приподнимая кверху уголки рта. — С кем разговор ни заведу, все первым делом тебя упоминают во всех красках, хвалят за горячее стремление к взаимопомощи. Строго-настрого велели ни в коем случае не обижать. Особые у тебя здесь привилегии, Арсений-учёный. Не улыбнуться не выходит — всё-таки приятно понимать, что твои глубокие вклады в науку по-прежнему безумно ценят да настолько, что делятся о них со всеми новоприбывшими. С другой стороны странного в этом ничего нет — почти любая из лесных хтоней не единожды пользовалась его учёными услугами. А кое-кто даже очень сильно не единожды. Не то, чтобы Арсений был как-то против. Отнюдь, в его парадигме мира давно присутствует девиз: где есть знания, там и исследований обязательно должно быть в целом избытке. Тем более, когда объект исследований выглядит так притягательно. Арсений искренне надеется, что и этот лесной дух тоже окажется пытливым до науки — уж чересчур красивый. И пахнет очень вкусно — по-лесному. — Занятно. Тогда, значит, Вы в курсе и о... методах... моих исследований? — В горле отчего-то пересохло. — О том что именно и как я изучаю. В том числе. Потому что изучаю я всё очень скрупулёзно: полностью от и до. — В курсе. — Замечательно. И что же Вы о них думаете? О методах. — Нахожу их достаточно любопытными. Вот тут-то точно тон заигрывающий! Шаловливый! По телу моментально разбегаются мурашки — кажется, контакт получится наладить гораздо быстрее, чем первоначально предполагалось. Желательно неоднократно. Арсений воодушевлённо протягивает руку. — Давайте же скорей знакомиться! Как я уже сказал, Арсений. Попов. Живу неподалёку. А Вас как называть? Или больше предпочитаете отзываться исключительно на звание своего вида? Ничего, с такими тоже имелось дело, не волнуйтесь. Только постойте, мне тогда нужно срочно записать правильно Ваше название, чтобы потом не напортачить! Дух опускает глаза вниз, на руку, и несколько секунд просто её рассматривает, оценивающе моргая. Не слишком тактильный? Быть может, ещё не привык к людским нормам приветствия? Всё вполне возможно — хтонь кажется совсем молодой-зелёной и нет, с цветом кожи умозаключение отнюдь никак не связано. Но лишь Арсений открывает рот всё пояснить, как дух бережно перехватывает его под запястье, поднося то тыльной стороной к своим губам. — Антон, — говорит он низко, ответно улыбаясь. — И я предпочитаю, чтобы ты звал меня именно по имени, Арсений. Уверен, мне понравится то, как оно звучит из твоих уст. — А мне, поверьте, понравится его произносить. Красивое. — И очень ёмкое — выстанывать его будет несложно, в то время как сам Антон легко закинет его ноги к себе на плечи и будет брать так глубоко и часто, пока у Арсения голос окончательно не пропадёт. — И Вам, кстати, подходит. Сами выбирали или же досталось от кого-то? — Сам. — Прекрасный выбор. И вкус. — Вкус у меня, и правда, отменный. Ты ещё сумеешь в этом убедиться. — От откровенной двусмысленности с губ срывается короткий смешок, который Антон без стеснения поддерживает. — Рад, что наша встреча, наконец-то, состоялась. Честно говоря, я уже на досуге размышлял, что же мне такого сделать, чтобы привлечь твоё внимание. Даже подумывал начать запугивать случайных путников, дабы они наверняка подняли шум и привели уже тебя к лесу. Ко мне. Сердце учащается, всё ещё ощущая мимолётный поцелуй на коже. Антон же, словно специально подливая масла в спешно разгорающийся во все стороны огонь, из хватки своей ладонь не отпускает, продолжая ласково скользить по ней своими пальцами, поглаживать. Ещё и глазами зелёными откровенно поблёскивает! Чары, что ли, накладывает? Заговаривает? Потому что Арсений чувствует — ещё какое-то мгновенье, и он точно рухнет на колени пред Антоном прямо так, не стесняясь ни поля открытого сзади, ни возможных непрошеных зрителей. — Ты... Вы хотели со мной встретиться? Неужто так много хорошего обо мне в лесу рассказывают? — Давай на «ты», — тут же исправляет и ведёт по локтю. — Конечно, хотел. Конечно, рассказывают. Мне столько историй различных о тебе поведали, столько хвалили и нахваливали, что я просто не мог не заинтересоваться. — Антон обходит его, становясь сзади и выдыхает уже в шею: — Уверен, мы с тобой сумеем найти точки соприкосновения. Как считаешь, м? Арсений-учёный. Внутри целая буря из желаний и эмоций. Арсению хочется прикрыть глаза, откинувшись на чужую грудь своей спиной, хочется снова ощутить касания и поцелуи, но теперь уже абсолютно на всём теле. Хочется, чтобы Антон обхватил его, прижал его своим весом к самой земле, к мягкой траве, что с каждым толчком точно будет щекотать поясницу. Хочет всё-таки дотянуться и лизнуть какой-то из родинок-листочков, желательно именно тот, что на носу — почему-то именно он выглядит по-особенному обаятельно и маняще, хотя те, что проросли на длинных ушках, тоже безумно симпатичны — Арсений обязательно куснёт поочерёдно их за кончики и после поцелует, тут же извиняясь. На плечи плавно ложатся ладони, и Арсений сглатывает, сжимая крепче пальцами свою тетрадь. Куда уже успело деться проклятое перо? Неужели под ногами затерялось? Или Арсений его вообще не поднимал, бросив валяться? Жаль — оно ведь почти новое. — Как здорово, что наши интересы совпадают. Было бы досадно, если бы книга оказалась недостоверной — в ней не хватало бы аж целого раздела. Антон тихо фырчит на ухо — выдуваемый им воздух слегка колышет волосы. — Действительно. Такое упущение было бы крайне неприятным. — Ужасно неприятным. Неприемлемым! Какой же я учёный, ежели не могу тщательно собрать всю информацию? Проверить собой то, что другим не под силу? Да это был бы конец моему имени, конец служению, которое я, между прочим, долго и старательно выстраивал. По самым маленьким крупинкам. — Согласен. Подобное недоразумение необходимо избежать. — Чем раньше, тем лучше. — Конечно. Тебе же предстоит столько нового узнать. Боюсь, до заката никак не успеем. — Я готов заниматься наукой столько времени, сколько на то нужно. Выносливость имеется. — М-м-м, — Антон спускается ладонями по позвоночнику почти к самому низу поясницы. — Выносливость — это хорошо. Она тебе понадобится — желания во мне тоже предостаточно, в особенности по меркам человека. — Одна из рук поддевает белую рубаху, якобы случайно вытаскивая её частично из-под пояса штанов, и возвращается снова на талию, но в этот раз уже касаясь голой и горячей кожи. — Вопросы уже составлены? Или ты любишь сочинять всё на ходу? Пальцы проскальзывают дальше, переползая уже на живот. Арсений всё же льнёт глубже в объятия и закрывает веки в предвкушении. — В основном предпочитаю действовать интуитивно, но не переживай — кое-какие идеи уже давно есть и они записаны. — Покажешь? — Нет. Хочу понаблюдать, что будешь делать ты. Антон мягко смеётся, после чего медленно ведёт кончиком носа по шее, выдыхает горячо у самого её основания, чтобы через секунду легко припасть раскрытыми губами к коже. От поцелуя словно враз обдаёт жаром. Волнительные искры пробегают по телу, сердце пуще подпрыгивает, ударяясь на пути о рёбра. Арсений мысленно делает себе пометки в голове, чтобы потом подробно всё записать в тетради, но спустя время к губам присоединяются язык и лёгкие укусы, а тщательно подобранные мысли тут же испаряются. Рука, лежащая до этого поверх рубахи, ползёт по всему торсу вверх, к воротнику. Антон, даже не глядя, ловко расстёгивает пуговицу за пуговицей, очерчивает освободившийся сосок подушечкой пальца, играет с ним, из-за чего тот вскоре напрягается. И далеко не только он: в штанах становится заметно теснее, а стоять в одежде — всё удушливее. Она в целом уже кажется довольно лишней на этом накаляющемся празднике жизни, но Антон почему-то стягивать до конца рубаху не спешит, оставляя ту болтаться застёгнутой наполовину, поэтому Арсений решает поскорее разобраться с нею сам. И всё-таки плевать, что рядом поле, плевать, что их с Антоном здесь увидят все, кому только не лень. Всего какие-то касания и пара откровенных поцелуев в шею, а Арсений уже готов лечь на спину и полностью отдаться — вот куда человека длительное одиночество приводит. И стремление к ранее неизведанному. Однако стоит ему потянуться к оставшимся пуговицам, как Антон вдруг ласку свою прекращает. — Мне льстит твой ярый порыв, но прежде чем мы с тобой продолжим, нужно кое-что уточнить. До возбуждённого сознания не сразу долетает смысл его слов. — Что именно уточнить? Место? Время? Позы? Я думал, всё и так уже понятно — бери меня здесь и сейчас. Антон хмыкает. — С этим и правда никаких вопросов нет. Меня, конечно, предупреждали, что ты на всё открытый и готовый, но видеть это наяву во много раз приятнее, — и проводит по начинающему укрепляться члену. — Смотри. Даже не смущаешься того, что нас с тобой тут видно. С каких пор у людей принято охотно ложиться под нежить? — Я говорил, что не такой, как остальные. — Действительно. Обычно принято где-нибудь за десятью дверьми, в собственном доме да под одеялом, дабы никто ни в коем случае скрипа кровати не услышал. Не подсмотрел в окно, что непотребствами смеют заниматься. Тебе же, выходит, нравится устраивать зрелища? — Мне нравится, когда меня хватают и приказывают, ставя своим суровым голосом прямо на колени, — отвечает Арсений, а параллельно с этим отмечает: «дух любит дразнить жертву». — Нравится, когда внутрь изливаются, не удержавшись. Или на язык — в этом деле я тот ещё мастер, но, думаю, и об этом тебе уже известно. — И обязательно пригодится. Во всяком случае я на это сильно надеюсь. — Но, несмотря на сказанные слова и сделанные поступки, Антон всё равно отступает. Нагретую чужим теплом спину тут же обдаёт неприятным холодом. — Однако прежде нужно обсудить моё условие. Арсений разворачивается к нему лицом, свеча во всю своей покрасневшей от возбуждения кожей, и с наслаждением подмечает, что не только он один пал под влияние похоти — дыхание Антона тоже участилось, а щёки пуще позеленели. — Условие? — Да. Подобный поворот событий ему в новинку. Раньше никто не ставил никаких условий, не воздвигал каких-то стен ограничений. Наоборот, все соглашались почти что без раздумий, идя на поводу у собственных плотских желаний, интересов или же врождённых склонностей. Наличие же вдруг взявшихся условий не то, чтобы напрягает, скорее интригует. Мало ли, чего Антон удумал запросить. — Что за условие? — Я бы даже назвал это больше встречным предложением. — Так и собираешься загадочно ходить вокруг да около? — Дерзить не лучшая идея, но дерзость будто бы сама им управляет. — По-моему и так понятно, что я на всё согласен. — На всё ли? — Да. Антон снова подступает ближе — чуть ли не впритык. — Смотри, я тебя за язык не тянул, ты сам сказал всё. — Он аккуратно обхватывает Арсения за подбородок и приподнимает навстречу. — Тебе интересно узнать информацию обо мне? Хорошо, я с радостью могу ею поделиться, рассказать тебе всё, что так интересует, ответить на каждый из сложившихся вопросов. Даже продемонстрировать во всей красе то самое, что от людей обычно скрытно. Но и ты взамен мне кое-что подаришь, Арсений-учёный. Арсений неконтролируемо сглатывает. Злым духом Антон определённо не являлся, от того и запросы злыми у него никак не могут быть. Но в то же время в голове не может не пронестись мысль: чем именно готов пожертвовать Арсений, чтобы заполучить желаемое? А точно всем ли? Или он всё-таки погорячился? — И чего же ты хочешь? Если это, конечно, не секрет. — Не секрет, нет. Дело в том, что в этом лесу я появился совсем недавно — ты и сам прекрасно это знаешь. Я молод и один, а лес достаточно огромен. И пускай прочие духи тоже здесь имеются, они все заняты собственными важными обязательствами и делами. Мне же нужны свои помощники. — Помощники в плане?.. — Дети, Арсений, — отвечает Антон, касаясь его живота. — Чем больше, тем лучше. Но можно начать и с одного. Арсений в изумлении моргает. Даже если Антон молодой дух, разве он не видит, что человек перед ним вовсе не женщина и подарить ему ребёнка невозможно? Конечно, Арсений мог бы и соврать, сказать, что он согласен, чтобы добиться своего и радостно продолжить писать книгу, но начинать такое близкое знакомство сразу со лжи? Некрасиво. К тому же неизвестно ещё чем именно ложь эта может позже обернуться — защита хоть и есть, но вряд ли она абсолютно безгранична. — Мне жаль тебя расстраивать, но, боюсь, в этом деле я не совсем подходящая кандидатура, — с искренним сожалением отвечает Арсений. Если это и было то единственное условие, то, кажется, с новым разделом придётся распрощаться. Антон вскидывает брови. — Почему же? Тебе разве не интересно узнать меня поближе? Общий ребёнок — это самое близкое, что может вообще быть. — Я знаю. И, правда, само предложение меня вовсе не отталкивает, наоборот! Я очень хотел бы, но... — Но? Если хочешь, то что же останавливает? — Но я — мужчина, — поясняет с горестью. — И у моего тела нет возможности зачать и выносить ребёнка, для этого тебе понадобится женщина. Прости. Быть может, у тебя есть другие условия? Не связанные с... подобными ограничениями. Я их с удовольствием выполню! Антон же печальным совсем не выглядит. Напротив — в его глазах вдруг проступает понимание. — Если причина только в этом, то можешь не переживать, — улыбается он, мягко поглаживая большим пальцем подбородок. — Я вижу, что ты не женщина, и знаю, что для подобного необходимо то, чего в тебе нет от природы. Но и я вовсе не человек. Поэтому, коль ты согласен на соитие, то будь уверен — ребёнка в тебя я поместить смогу, даже не одного. А ты сумеешь каждого выносить. Но только если сам того хочешь. Беременность Арсений представляет — видел, как та не раз случалась с остальными, слышал страдальческие рассказы о плохом самочувствии, об опухших ногах и больных поясницах, о растущей постоянно тяжести ребёнка, которая мешает толком спать и нагибаться. Та же Катя, жена местного лекаря и хорошего друга, прошла чрез это дважды, сказав, что больше на подобный подвиг не решится. Неужто теперь и его самого коснётся эта участь? Тошнить начнёт, на странное потянет, вздрагивать станет всякий раз, когда кто-то изнутри пинаться будет. А ведь касательно себя Арсений никогда не волновался — подобные связи с людьми его привлекали крайне редко, а от прочих нежитей похожих предложений никогда не поступало, хотя, казалось бы, воспользоваться им они могли. Правда, Арсений и не подозревал, что также и в этом плане. Антон настолько уникальный? Волшебный? Или же попросту все остальные до него не были заинтересованы в продолжении своего рода? Других существ обязательно было минимум по паре, уж друг с другом они-то смогли бы в таких вопросах разобраться, зачем им человек? А вот Антон в лесу один, ему как-то исхитрятся жуть как необходимо. Арсению же, в свою очередь, позарез необходимо внести в книгу недостающий раздел и испытать собой всю силу нового лесного духа. К тому же он ещё и неожиданное утверждает! Не убедиться в достоверности обещанного было бы ужасно глупо. Особенно для такого, как Арсений. — Раз это не проблема, я согласен, — говорит, не разрывая пристального взгляда. — Согласен подарить тебе ребёнка. Если понравится, то даже двух. Антон расплывается в довольной улыбке и кивает. — Рад, что мы оба нашли друг в друге то, что нам нужно. Обещаю сделать всё, чтобы беременность твоя прошла как можно глаже, — и до того как Арсений успевает что-либо ответить, наклоняется вперёд. Они целуются не торопясь, откровенно наслаждаясь и смакуя, плавно перебирая губами. Но когда Арсений подаётся поцелуй тот углубить, полностью распробовать, наконец, на вкус, Антон снова отстраняется. Благо, что не уходит и из объятий своих не выпускает — так и стоит, прижавшись близко-близко и деля одно дыхание на двоих. — Для закрепления договора. — А можно повторить? Только на этот раз закрепить его чуточку качественнее. В зелени глаз пляшут явные хитринки. — Позже. Не хочу, чтобы чужие наблюдали за нами. — Стесняешься? — Нет. Но не люблю отвлекаться на нерадивых гостей, а ещё делиться чем-то, что принадлежит одному мне. Пускай даже всего лишь на время. От его тона по телу вновь ползут мурашки. — Тогда скорей веди меня туда, где нам никто не помешает. — С удовольствием. Арсений привычно вытягивает руку, морально подготавливая себя к жёсткой борьбе с предстоящим головокружением. Неважно сколько раз прочие нежити провожали его в свои логова, какими они были с ним нежными или же, напротив, грубыми: на магические перемещения организм всё равно постоянно реагировал отчаянным неодобрением. А тут ещё и такой перерыв длительный в исследованиях — ну точно нужно будет зажмуриться покрепче и задержать дыхание — так, на всякий случай. Остаётся лишь надеяться, что намеченная беременность обойдётся с ним иначе. Как ни странно, Антон поступает по-другому. Он всё равно берёт его за руку, но не тянет ни к каким скрытым порталам, не раздвигает в стороны густые кусты и не ступает сквозь рядом растущие деревья, а просто переплетает вместе их пальцы. — Тут недалеко, — шепчет в костяшки, не разрывая взгляда. — Ты же не против пройтись? — Обычно мне это не предлагают. — Что? Заботу? — Прогулки. Антон оставляет ощутимый поцелуй на запястье. — Зря. Свежий воздух и природа очень полезны, особенно для вот-вот отца моих детей. — Смотрю, ты настроен решительно. — В груди щекочется нетерпеливое волнение. Его что, теперь и мысли о собственной беременности от лесного духа будут возбуждать? А ведь ещё сегодня утром Арсений даже не подозревал, что она в принципе возможна. — И подожди. Детей? Кажется, мы договаривались на одном. — Пока что, — легко парирует Антон, пожимая плечами. — Кто знает, как оно там обернётся? Быть может ты сразу подаришь мне прекрасную двойню или тройню. Быть может сам вернёшься через время и опять попросишь. В любом случае мы будем усердно пробовать, пока у нас всё не получится. И ещё пару раз после — для верности. А захочешь, так вообще на протяжении всех месяцев, что с ребёнком внутри будешь — чтобы ты наверняка успел всё нужное задокументировать. В голове вдруг всплывает картина, как Арсений, придерживая уже заметно округлившийся живот, самостоятельно насаживается на член и стонет, в то время как Антон под ним мнёт с чувствами его бока, с каждым толчком приближая их обоих к пику. Дыхание вмиг тяжелеет, да и щёки, наверняка, заливает краской. Не от стыда, нет — от предвкушения. — Тогда какого лешего мы тут ещё стоим, к тому же полностью одетые? — Упоминаешь имя Лешего всуе? — Уж прошу прощения за богохульство. В ответ Антон лишь явно довольно улыбается краешками губ и отправляется вместе с Арсением в самую вглубь леса. Под ногами хрустят опавшие сухие ветки, а вокруг сильно пахнет листвой, и льётся славное пение птиц. Они перешагивают поочерёдно через массивные старые корни, что так коварно торчат из земли, скрытые от глаз травой, словно затаились в ожидании беспечного путника, переговариваются о чём-то важном и не очень: Антон просит рассказать больше о книге, о людях, что живут недалеко отсюда, о жизни самого Арсения; взамен же делится собственными планами и чем же именно они с детьми в лесу займутся. Пару раз Арсений ловит себя на мысли, что не держи Антон его всё ещё за руку, то точно давно бы потерялся — настолько гармонично сливаются его тело и волосы с зеленью рядом. Однако Антон держит — крепко, но не больно. Его голос гладит слух, как тёплый ветер кожу, а лёгкий ягодный аромат так и манит остановиться и уткнуться куда-нибудь в шею. Арсений обязательно так сделает, когда подвернётся возможность. Чем дальше они ступают, тем гуще кажутся кроны деревьев. И всё чаще встречаются давнейшие знакомые: вон, Леший со своими хихикающими во всю Лесавками приветливо машет; Аука, которого в своё время пришлось долго и тщательно задабривать, чтобы тот озорничать и морочить людям головы прекратил, болтает о чём-то с Боровиком и Мавками; Боли-Бошка неловко покачивается, чуть ли не падая наземь; Зазовка косы свои бесконечные расчёсывает; Полевик о чём-то оживлённо спорит со Степовиком, видимо, тоже пришедшим сюда к кому-то в гости; Берендей коротко кивает, улыбаясь — с ним-то Арсений и открыл впервые вид своих особых предпочтений; Русалки с Водяным радостно плещутся в чистом озере. Олеся, едва завидев их, тут же подплывает ближе и разглядывает, подпирая подбородок кулаком, а по лицу скользит чересчур загадочная усмешка — будто бы знает что-то, чего не знают остальные. Перед уходом нужно будет обязательно к ней заглянуть в гости — исключительно проведать. Не рискнёт Арсений с чужим ребёнком в чреве к кому-нибудь ещё захаживать — неизвестно, чем вдруг могут обернуться эти плотские утехи, вдруг след какой оставят. Нет уж — только после и никак иначе. К тому же у Олеси давно уж появился кто — не то Болотник, не то даже сам Водяной, так что нечего отношения им портить. Да и на ближайшие девять месяцев Арсений сам занят Антоном будет, а, может, и потом лишь на нём одном остановится. Почему бы и не остановиться? Красивый, явно силён и могуществен, открыто целеустремлённый, взаимовыгодных общений точно хочет — чем тебе не отличный вариант? Арсений таким образом и себе пыл лютый в любой момент успокоит, и сам Антону ой как пригодится — планов-то у того в мыслях хоть отбавляй, а помощников ни духу, вот он и не откажется от откровенных встреч. Сплошная выгода для них обоих. Арсений мягко машет головой. Никто в нём ещё ничего не зародил, а он уже мечтает о будущих новых приключениях, задорно бегающих по всему лесу. Ну точно чары наложил! Осталось только выяснить какие. В какой-то момент, когда Арсений всерьёз задумывается, что идут они как-то слишком долго, а встречают по дороге слишком много кого, словно Антон специально его всему лесу демонстрирует, они всё же останавливаются. Кажется, что вокруг совсем ничего примечательного: всё те же деревья, та же трава, те же тропинки. Но уже в следующую секунду Антон поднимает руку, ведёт ею по воздуху, и прям перед глазами вырисовывается вход в пещеру, которого до этого там точно не было. А ещё через секунду они вдвоём заходят внутрь. На деле же пещера оказывается совершенно не пещерой, а настоящим домом — с окнами, дверями разными и резной мебелью. Под потолком висят лианы, спускаясь вьющимися стеблями по стенам, на подоконниках в горшочках растут шампиньоны и какие только хочешь ягоды. Прямо напротив стоит свободная кровать, укрытая чем-то пушистым, будто мхом. С другой же стороны в ряд выстроились комод и тумбы, а на них — различные стеклянные баночки разнообразных цветов и размеров — наверняка закрутки и варенья. Даже стол и тот есть — продолговатый, прямо посредине, и по бокам два стула. — Достаточно уютно, — резюмирует Арсений, с интересом всё оглядывая. Он, конечно, бывал во всяких логовах, его брали и на полях, и на влажных берегах озера, и на опушках леса, подперев спиной дубы да липы, но подобные жилища Арсений видел редко. Последнее, что он встречал, было у Лешего — не дом, а просто сказка. Однако на то он и главный дух-защитник. — По глазам твоим вижу, что не такого ты ожидал. — Не такого, нет. — Ты же не думал, что зимой я в земле пропадаю? — веселится Антон. — Или того хуже — засыпаю где попало, как некоторые духи, пока непогода не пройдёт. Нет, конечно, нет. Но мне надобно укрыться, спрятаться от холодов с ветрами, мирно дождаться тёплого воздуха и таяния снега вокруг. Да и ночами нет смысла мне бродить без причины — для этого есть другие. — Да-да, с ними я тоже, так сказать, познакомился. — Нос непроизвольно морщится от всплывших воспоминаний о Лихе. Даже его, Арсения, специфические желания и увлечения не настолько специфические и более, чем на один раз, их не хватило. — Я могу зарисовать? Для книги. Антон очевидно взвешивает свой ответ перед тем, как озвучить: — Можешь. Всё равно без меня дорогу сюда не найти — только с моего разрешения. Арсений уже было спешно лезет в сумку, как вдруг вспоминает, что перо-то его осталось где-то далеко валяться в траве, а запасного он, как назло, не брал — так воодушевился новоприбывшей хтонью, что совсем рассудок потерял и понёсся её во всю разыскивать. — У тебя часом нет чего-то, чтобы записать? Я потерял перо, когда собирал урожай для твоего призыва. — Откуда же у меня перу взяться? Я что, оставляю по лесу записки? Быть может шлю всем тайные послания? Арсений слабо хмурится. — И правда — откуда у лесного духа перья для чернил. Тогда, может, палку мне наколдовать сумеешь? Тоненькую, с остреньким концом. Антон медленно подходит ближе, тянется к ремню сумки, так же медленно её снимая с плеч и откладывая на стул рядом. А после укладывает свои руки Арсению на талию, пристраиваясь со спины. — Ну что же ты, учёный знаменитый, так просчитался? — выдыхает он прямо в шею и проводит по ней носом. — Ещё и требуешь от меня столько всего, не прекращая: то наколдуй, этим поделись. Пора бы и взамен что-то отдать. Что-то очень конкретное. По телу пробегает приятная дрожь. — А если отдамся, наколдуешь? Антон ведёт ладонями по животу, цепляет пальцами соски и одновременно с этим сжимает его ниже так внезапно, что Арсений вздрагивает и тоненько стонет. — Наколдую. Могу даже Лешего попросить перьев тебе отыскать, пока ты будешь отдыхать с моим семенем внутри. — Договорились, — выдыхает Арсений, облизываясь на представшую перед глазами скорую картину. — Договорились, — вторит ему Антон и тут же разворачивает, обхватывает его лицо руками и целует. Поначалу поцелуй напоминает тот, что был у них впервые. Антон не напирает сразу, а делает это умело и постепенно — скользит губами по губам, отдаляется мимолётно, чтобы затем вновь прильнуть и обдать лаской. Арсений отзывается, жмётся в ответ. В груди снова понемногу начинает разгораться прежнее возбуждение — оно, словно нектар, растекается по всему телу, окутывает теплом щёки, заставляет дышать отрывисто, а сердце учащать свой ритм. Пальцы сами зарываются Антону в волосы, перебирают мягкие на ощупь прядки. Касаются кончиков острых ушей — те такие горячие, что можно обжечься. Чужие ладони ползут по телу вниз, оглаживают собой бока и талию, опускаются на ягодицы, в то время как собственная спина встречается с ближайшей к ним двоим стеной. Антон на вкус такой же, как и на запах — травяной, с лёгким ягодным намёком. Арсений тянется попробовать ещё: ещё глубже, ещё развязнее, ещё напористее, отведать вдоволь так, чтобы щипало губы, а в голове навек остались сладкие воспоминания. В штанах неуютно — член оттягивает ткань, упирается в шов на стыке. А ещё — в такой же воодушевлённый член Антона, который хочется уже во всю потрогать и увидеть, лизнуть от основания и до головки, почувствовать его тяжесть на своём языке и на нём же позже его семя, плавно стекающее по горлу. Но как же вслух произнести свои желания, когда Арсения так славно накрывают своим телом и целуют в шею? Когда Антон так правильно прикусывает кожу у ключицы, когда ловко расправляется с пуговицами на его, Арсения, рубахе и оголяет для себя плечо, к которому вмиг припадает, точно оставляя очевидные отметины. Что делать, если вместо слов, с губ срываются лишь вздохи и поскуливания, а оттолкнуть не хватит силы. И речь вовсе не о физической. Антон толкается бёдрами навстречу, и они оба стонут в унисон. — Нужно было найти тебя намного раньше, — выдыхает Антон томно прямо на ухо, от чего по спине пробегают мурашки. — Столько рассказов, столько историй. Теперь понятно, почему все только и делают, что хвалят. — Уже понятно? — фыркает Арсений и тут же ахает, когда руки грубо сжимаются на ягодицах, вдоволь наминая. — Так быстро? Мы едва начали. — Я просто уже вижу твой потенциал, Арсений-учёный. — Антон вновь соединяет вместе их губы, смело проходит языком по языку. — Такой податливый, такой послушный, гибкий. Такой неумолимый. — Просто очень люблю науку. — Очень любишь. — Рубаха окончательно стекает на пол, а Антон мягко оглаживает его подтянутый живот. — Ты будешь замечательным отцом, самым подходящим, самым лучшим. Идеальным. Мы с тобой сможем обновить весь лес, засеем его плотно ягодами и позволим прорасти грибам по всей округе. Снова и снова, из года в год. Воспитаем целую ораву лесных духов. — Воспитаем, — эхом отзывается Арсений. — Обязательно создадим и воспитаем столько, сколько тебе нужно. Ради науки я готов на всё. Антон довольно хмыкает. — Потому и говорю — идеальный. Весь мир вокруг сужается до голодных поцелуев, дерзких прикосновений и сбитого дыхания, переходящего всё чаще в стоны. Чужие пальцы обхватывают соски, играют с ними так умело, что Арсению хочется уже просто раздвинуть ноги и отдаться, почувствовать, как эти же руки входят внутрь и находят сразу все нужные точки, нажимая и испытывая каждую поочерёдно. Одежда на Антоне раздражает — во всех смыслах. Она мешает, неприятно трётся об оголившуюся и разгорячённую им же кожу. Арсений слепо дёргает за пуговицы, и, не рассчитав силы, слышит звонкий цок, когда несколько из них случайно выдирает из рубахи. На «прости» голоса не хватает — Арсений извинится лучше делом и по полной. Руки стекают от шеи по груди вниз, изучающе лаская. Крошечные листочки щекочут ладони, пока те проводят по бокам, очерчивают ямочки и выпирающие косточки у таза, кокетливо поддевают короткие волоски, торчащие из-под линии штанов — такие же тёмно-зелёные, что и очаровавшие Арсения кудряшки. Верёвочки-застёжки поддаются моментально, и Арсений этим пользуется. Он напирает, вжимается в Антона максимально, заставляя того отступить на несколько шагов назад. Деревянный стол скрипит, противно проезжается по полу, но вес всё же выдерживает, когда Арсений вынуждает в него упереться, а следом и вовсе чуть ли не присесть, пока сам плавно опускается перед Антоном на колени. — Можешь не стесняться. Если завершишь мне на лицо, я не расстроюсь, напротив, — Арсений сжимает его сквозь ткань, и Антон вздрагивает, шумно выпуская воздух, — очень даже поддержу — хочу увидеть и почувствовать структуру, желательно также испробовать на вкус. Это очень-очень важно для моей работы. К тому же обычно духи восстанавливаются довольно быстро. Быстрее среднестатистического человека как минимум. — Не волнуйся. Я достаточно выносливый. — Обязательно запишу это в свою книгу. — Главное, чтобы ты не забыл это на практике проверить. Арсений показательно облизывается, рьяно помогая Антону полностью избавиться от одежды. — Не забуду. Пятилетние исследования принесли и правда много опыта, в том числе и в изучении разнообразия половых органов. В природе хтоней каких только не существовало членов: есть и огромные, толстые, чуть ли не по самый мужской локоть; и твёрдые, с мелкими засечками по всей длине, как на стволах деревьев; и тонкие совсем, извилистые такие, напоминающие больше щупальца, которые хозяина отказываются слушать и делают лишь то, что им самим захочется — даже смазку собственную вырабатывают. С двойной головкой или без, с узлами в основании, скрытые за несколькими слоями кожи глубоко внутри или же торчащие сразу во всей красе наружу — буквально выбор на все цвета и вкусы. И каждый из них Арсений испробовал на себе лично. Член в виде мухомора он видит впервые. Такое чувство, что это ему кажется. Зелёные волосы создают впечатление луговой полянки, где прямо из земли выглядывает крупный гриб, разве что растёт он почему-то странно — шляпкой книзу, а вверх ножкой. Но только Антон вовсе не полянка. И ножка у него явно увесистая, налитая самой настоящей кровью, хлынувшей туда от возбуждения, с округлой головкой на конце, из которой уже завлекающе сочится что-то влажное и светлое. И шляпка, пускай она и красная в белую точечку, явно не грибочек, хоть сходство поразительное. Шляпки мухоморов не сокращаются сами по себе, не набухают и не пульсируют от очевидно скопившегося в них семени. И ниточки под шляпками не вибрируют в ожидании прикосновений. Но Арсений всё равно произносит — на всякий случай: — Спешу предупредить, что мухоморы для людей опасны. Антон насмешливо выгибает бровь. — Ты же не есть его собрался. — Не есть, конечно, но в рот засунуть очень хочется. А вот мучиться потом с болями — не особо. — Арсений. — Антон толкается бёдрами вперёд и настойчиво проезжается текущей головкой по губам. Несмотря на свои же слова, Арсений тут же всё с них слизывает — на языке остаётся лёгкий привкус любимых шампиньонов со сметаной. — Отравиться ты не сумеешь — я не позволю. Уж поверь мне. Этого аргумента Арсению вполне хватает. Член в руке горячий и тяжёлый — точно не простой грибочек. Арсений внимательно смотрит на выделившуюся смазку, оценивая, — для задуманного той явно мало, поэтому приходится изловчиться, дотягиваясь до собственной сумки за прихваченными ещё утром специальными маслами. Они без запаха, без лишнего вкуса, даже почти бесцветные — совсем не отвлекают от детального анализа и изучения. За годы практики к подобному Арсений наловчился. Кулак свободно проезжает вверх и вниз, сжимает крепче у самого основания, а большой палец настойчиво проходит по головке. Желание припасть поближе чуть ли не съедает изнутри. Арсений чётко представляет, как чужой член будет правильно ощущаться во рту и прямиком на языке, как заполнит собой его горло и прикажет тут же сглотнуть, приятно сжимаясь вокруг всей своей внушительной длины. Как вскоре из него обильно хлынет обжигающее семя, оседая жарким наслаждением глубоко внутри. Но Арсений всё оттягивает. Он следит за тем, как вздымается грудь Антона, как тот кусает губы и мычит, когда Арсений сильнее надавливает на щёлку на головке, размазывая вместе с маслом и естественную смазку. Следит за напряжённым животом и подрагивающими бёдрами. За тем, как Антон блаженно выдыхает, отбрасывая голову назад и опираясь ладонями о стол. Не забывает и о шляпке — такой необычной и манящей, отзывающейся на каждое касание, на каждое прикосновение к ней языка и на каждый новый поцелуй. Арсений сам себя испытывает на прочность и сам себе тут же проигрывает. Наклоняется, игриво водит носом по основанию, скользит вдоль всего члена раскрытыми влажными губами. Во рту скопилось так много слюны, что противиться уже нет смысла — доходит до головки и, абсолютно неприлично облизнувшись, вбирает её внутрь. Кажется, облегчённо выдыхают они с Антоном одновременно. Поначалу Арсений берёт мало, будто бы на пробу. Кружит языком вокруг, очерчивает выступающие бугорки — ну точно самый настоящий мухомор! Разве что на вкус определённо восхитителен да ещё настолько, что Арсений просто не в силах оторваться — так и двигает бодро головой вверх-вниз, заводит и упирает в собственные щёки, с каждым разом пропуская член всё дальше в горло. В волосы вплетается рука и чувственно сжимает. Арсений поднимает затуманенный взгляд и встречается с таким же у Антона — щёки ещё пуще позеленели, кудряшки спутались на лбу и на висках от пота, грудь слабо блестит при дневном свете и ходит ходуном. Антон поглаживает пальцами его шею, кусает губы, когда ощущает себя же через кожу, свои движения. Скулит, когда Арсений всё же сглатывает вокруг его длины, крепче обхватывает его плечи своими бёдрами и медленно выходит, чтобы уже через секунду вновь войти обратно. Плавно. А затем чуть глубже и быстрее. Он постепенно задаёт свой ритм, и Арсений это позволяет — дышит шумно через нос, ногтями впивается в подставленные рядом ноги, оставляя на них тонкие полумесяцы ногтей, расслабляется, чтобы без труда взять ещё больше. Не отводя прочь глаз, Арсений снова нащупывает шляпку. Под пальцами она ещё более налитая, чем прежде, опухшая настолько, словно вот-вот взорвётся от переполняющего её семени. Антон лишь одобряюще постанывает. Когда Антон почти подходит к пику, Арсений понимает сразу. Отстраняется, оставляя во рту примерно половину, водит языком вокруг пульсирующей на головке дырочки, лаская и особенно подразнивая, давит самым краем. Остальную же длину Арсений обхватывает свободной рукой и усердно двигает, пока глаза Антон вдруг не загораются ослепительно зелёным, а рот не раскрывается в сдавленном крике. Сдержать собственного стона не получается. Горячее семя щедро льётся прямо в горло, приятно щекочет своим теплом во всех смыслах — как буквально, так и фигурально, на каком-то абсолютно диком уровне. Арсений сглатывает всё, не позволяя убежать прочь ни единой капле. Когда же спустя время он пытается подняться, Антон ему не разрешает. — Это не всё. — И действительно: Антон вновь напрягается всем телом, жмурится от наслаждения, а новая волна брызгает на щёки изнутри. Стоит же свечению глаз утихнуть, как Антон выдыхает и ласково поглаживает Арсения под челюстью. — Вот так, да. Молодец. Ещё, думаю, два раза и закончится. — Он сам ощупывает рукой свою же шляпку. — Может, три. Отпускать его, очевидно, никак не собираются, поэтому Арсений просто запускает ладонь в штаны и сам себя доводит до финала, марая пальцы своим семенем, в то время как чужое снова оседает на языке и радостно скользит вниз по горлу. Ноги окончательно затекают к тому моменту, как Арсений присаживается на стол рядом. — Так вот что ты имел в виду под «выносливостью». Антон коротко смеётся. — Не совсем, но и это тоже. Арсений прикрывает на несколько секунд веки, стараясь успокоить сердце и дыхание. — Семя густое, обильное. На вкус ярко грибное с примесью... Нет, это писать лучше не надо... Семяизвержение в партнёра производится в несколько этапов. — Арсений тянется к тетради. — Нужно срочно записать, пока я всё подробно помню. — Ладно. Веточку я, так и быть, тебе наколдую. Заслужил. — Антон обхватывает мягко его подбородок, оценивающе проводя пальцем по губам, а после размеренно целует. — Но учти: времени у тебя, Арсений-учёный, совсем немного. Лишь пока я восстанавливаю силы. — Вполне управлюсь. Антон слабо улыбается. — Ну смотри. Увидим. Тело слегка ломит после пережитого удовольствия да и челюсть не до конца вернулась в порядок — даже в прошлые исследования Арсений так продолжительно ею за раз не работал, только с перерывами. Он старается сформировать свои мысли на бумаге, но те юрко скачут из угла в угол, настойчиво отказываясь собираться вместе. Ещё и веточка в руке совсем не слушается. Дёргается, дрожит, проезжает грязно чернилами по строкам, от чего почерк кажется ещё более корявым и неразборчивым. Остаётся лишь надеяться, что будущий Арсений сумеет разобраться в этих записях и не сломает на них голову — пускай испробованное они с Антоном ещё повторят чуть позже, первые впечатления для изучения категорически необходимы. Арсений как раз переходит к подробному описанию шляпки и её функций, как на колено вдруг опускается ладонь. — Ты слишком долго пишешь, Арсений. — Ухо опаляет чужим низким дыханием, а рука вполне однозначно поднимается выше, к бедру, и массирует. — Советую начать скорее сокращать слова. — Знаю. Но чем больше я задокументирую сейчас, тем реже буду отвлекаться после. — Как насчёт того, чтобы отвлекаться по чуть-чуть, но чаще? — Тогда есть риск того, что информация грубо наслоится друг на друга, и я что-то упущу. — Тетрадь похожа на сбор из завитушек и мелких рисунков — перед уходом нужно будет обязательно дополнительно пробежаться по заметкам, чтобы, в случае чего, ещё разок всё уточнить. — Уже почти закончил. — М-м... — тянет Антон, покусывая изгиб шеи. — Боюсь, «почти» нам не подходит. «...в вопросе спаривания вынослив, имеет предрасположенность к ускоренному восполнению бодрости...» Член накрывают и обхватывают, а веточка рвано скачет по странице, оставляя после себя неровный след из краски. Арсений в момент весь вытягивается, резко втягивая воздух. — Антон... Дай мне хотя бы минуту... — Очень долго. Предлагаю совместить два дела сразу. Арсений не успевает и моргнуть, как его мастерски разворачивают и укладывают локтями на стол. Антон же пристраивается сзади. — Так-то лучше. Ты можешь и дальше писать свои желанные заметки, я же, в свою очередь, — бока и ягодицы вдоволь наминают, — могу приступить к более увлекательной части нашей сделки. К самой главной. Антон ложится на его спину грудью, трётся об него, задевает налившейся головкой вход, но внутрь не толкается — дразнится. Готовит. Крышечка от масла снова щёлкает. Арсений слышит, как то с характерным звуком выливается, как Антон активно растирает им свои руки. Чувствует, как эти же руки вскоре просачиваются между половинок. Сердце вновь трепещит в ожидании. Арсений поскуливает, кусает губы, сжимаясь вокруг протиснутого пальца, а веточка жалобно хрустит, когда её вдруг чересчур крепко сдавливают. Тетрадь плывёт перед глазами. Арсений упрямо выводит буквы в попытке донести оставшуюся мысль, но к первому пальцу через время присоединяется второй, затем и третий, лаская и пуская по телу сладкие искры, что здраво думать превращается во что-то абсолютно невозможное. Антон надавливает подушечками на все так нужные Арсению точки. Проводит по лопаткам и пояснице, задевает соски, живот, ведёт кулаком по стремительно твердеющему члену. На странице остаётся жирная клякса. — Почему не пишешь? — хрипит Антон. Арсений не видит выражения его лица, но голос раздаётся явно самодовольный. — Документируй, раз хотелось. — Я... докумен... ти... рую... — Руки смыкаются вокруг края стола, а лоб утыкается в побелевшие костяшки. — Незаметно. — Просто... слова... под... бираю... пред... ложе... ния... Движения вдруг замедляются, а следом и вовсе совсем исчезают. Как, собственно, и пальцы — вместо них ко входу прижимается пульсирующая и горячая головка. — Только не забудь упомянуть главную деталь. — Член мягко раздвигает стенки в стороны, медленно погружаясь. — Опиши её как можно ярче. Во всех подробностях. Дышать нормально получается с трудом, а тело уже наверняка поблескивает от смеси масла и пота. Несмотря на откровенную нетерпеливость, Антон толкается осторожно, прислушиваясь к вздохам и давая Арсению время к нему привыкнуть. Он кажется таким большим и распирающим, чуть ли не бесконечным. Крепким. До краёв заполняющим. А стоит шляпке плотно прижаться прямо к ягодицам, Арсений чуть ли не задыхается от искреннего восторга — его вмиг обдаёт жаром, и пробегает крупная дрожь. Двигается Антон тоже до сумасшествия правильно. Он медленно выходит и так же медленно на всю длину толкается обратно, повторяя так несколько раз, после чего постепенно начинает наращивать темп. Арсений чувствует его везде: внутри — как шероховатости и бугорки восхитительно проходятся по стенкам, как головка, приноровившись, упирается в нужные места, срывая с губ радостные стоны и мычание, как шляпка пульсирует и обжигает своими прикосновениями к коже; снаружи — как Антон так же учащённо дышит, хрипя и ахая в ответ, как трогает его везде и много, надавливает на плечи, чтобы Арсений опустился на стол грудью, впивается в бока, фиксируя и направляя до настоящих звёздочек перед глазами. Какой-то частью сознания Арсений понимает, что выпустил тетрадь и даже не заметил. А ещё не заметил, как та оказалась на полу вместе с чернилами, как веточка всё же сломалась, не выдержав силы его пытки. Арсений прожигает поплывшим взглядом разлившуюся краску, что с каждой проходящей секундой всё больше въедается в бедное дерево, и представляет, как за испорченное им же с удовольствием попросит извинений сразу на кровати. Член давно стоит камнем. Арсений тянется к нему, обхватывая кольцом пальцев, и спешно двигает вверх-вниз, пока Антон его не прогоняет и не берётся за всё сам, вторя своими толчками скольжения по члену. Ожидаемо, Арсений не выдерживает первым. Внутри всё поёт и сладко скручивает от чувства собственного подчинения, от ощущения чужого тела на своём, от кусающих поцелуев, которыми Антон так увлечённо украшает его кожу, от запаха травы, осевшем плотно в горле. Каждое движение таза, каждое прикосновение сопровождается уже буквальным криком. Всего вокруг становится так всепоглощающе много, что Арсений не успевает даже толком предупредить и изливается прямо на стол и руку. Антон сзади сипит, толчки становятся всё резче и хаотичнее. А вскоре он и вовсе замирает, вжимаясь как можно крепче и входя как можно глубже, заполняя, наконец, своим горячим семенем — Арсений чувствует, как то течёт по стенкам. Будь он сейчас на подушках, то точно потерялся бы в происходящем от усталости. — Арсений. Повернись. Его опять вертят в своё удовольствие, укладывают острыми лопатками на стол и сразу входят, раздвигая и подхватывая ноги — видимо, первая волна уже закончилась, а Арсений всё-таки забылся. Антон по-прежнему выглядит ужасно напряжённым. Теперь, когда есть возможность рассмотреть лицо, Арсений замечает, как сильно позеленело его тело, в особенности грудь и скулы, как серьёзно сдвинуты его брови к переносице, как сквозь приоткрытые губы часто мелькает язык. Он плавно покачивает бёдрами, но член не вынимает, наоборот — держит его строго внутри. И глаза его вновь горят тем самым светло-зелёным свечением, которое Арсений видел, пока стоял перед ним на коленях — красиво, прямо вокруг радужки. По-настоящему завораживает. Арсений заторможено моргает, наблюдая, как слабым сиянием берётся и всё тело. Из кожи выделяется какая-то зелёная дымка, которая густеет и спешно перетекает на Арсения, ласкает его торс и плечи. Она почти что невесомо окутывает его всего, тёплым паром ползёт вверх, пока не достигает рта и носа, уверенно просачиваясь внутрь. Сопротивляться нет ни желания, ни смысла — Арсений принимает всё без остатка. Странное ощущение быстро сменяется чувством наполненности и абсолютной расслабленности, безопасности и уюта. Каждая частичка в нём словно успокаивается, находит гармонию, даже не подозревая, что той так не хватало. Хочется спросить, узнать, что же именно Антон сейчас с ним делает, зачем и почему, но вымолвить слова не удаётся, поэтому Арсений решает разобраться с этим позже, спокойно позволяя делать с собой всё, что Антону нужно. Грудь Антона следом тоже загорается свечением — прямо под сердцем, в самом центре. Небольшой золотой шарик с каждой секундой становится всё ярче и отчётливее, а потом и вовсе начинает подниматься к горлу. Когда же он достигает его рта, Антон вмиг наклоняется к Арсению и соединяет вместе их губы в глубоком поцелуе. На языке свечение пылает, но не опаляет. Оно стремится вниз, опускается всё ниже, пока не достигает сердца уже Арсения и в нём не растворяется, растекаясь по всему телу крупной жаркой волной. Арсений громко стонет и выгибается дугой навстречу. Антон снова заполняет его. А затем ещё раз. Когда же это случается в четвёртый, Арсений теряет сознание.

***

6 серпня, запись №15.2.4 «...С партнёром нежен и заботлив, приносит ягоды, вернее, сам же их и выращивает с помощью магии. Следит за тем, чтобы был накормлен и в тепле...» 7 серпня, запись №17.3 «...не привередлив, без особых предпочтений — спаривание и беременность возможны в любом случае. Во время соития помещает в своего партнёра часть своей же магии и сущности. Магия — временно, она способствует зачатию и в последствии перетекает уже непосредственно в ребёнка; сущность — потенциально навсегда, но в целом по желанию (цель => связь для лучшего взаимопонимания и защиты; также передаёт любые изменения в организме партнёра, самочувствие; ребёнка тоже)...» 10 серпня, запись №22.1 «...С выбранным партнёром ведёт себя по-собственнически — не подпускает близко прочих хтоней...» 12 серпня (личное) «Беременность пока не наступила, но мы настроены решительно. Прошла уже неделя с тех пор, как я здесь. Переживаю. Антон же говорит, что всё нормально — верю. Пробуем дальше. Заметил, что на меня стали реагировать ягоды и грибы — видимо, чувствуют во мне знакомую им магию. Я её тоже чувствую. Особенно, когда Антон рядом. Ещё чувствую его мысли, его приближение, его желания — говорит, что так работает наша с ним связь, и он тоже всё это ощущает. Занятно. Необычно. Но не отторгает. Наоборот — интересует...» 15 серпня (личное) «Из-за частых всплесков эмоций на фоне соития вокруг входа в дом проросло огромное количество урожая (вписать в книгу?? подумать). Рассказал Олесе, она похихикала и посоветовала больше так нагло не хвастаться. Странно, сама ведь уплывает постоянно к Водяному» 15 серпня (личное, ещё) «Чувствовать Антона полностью — и мыслями, и телом — просто непередаваемо. Никогда не смогу вернуться к прежней жизни. Если позволит, разрушать связь я отказываюсь»

***

Арсений утыкается лицом в подушку и протяжно стонет, пока Антон в него размашисто толкается. Он в нём везде: и двигает бёдрами, хлопая кожей о кожу, и выцеловывает спину с задней частью шеи, бормоча какие-то словами, что никак не разобрать, и горит прямо в груди, под сердцем, обволакивая собой со всех сторон и абсолютно во всех смыслах. Руки и ноги дрожат, разъезжаются. Глаза плотно закрыты. Арсений пачкает постельное бельё в очередной раз, сжимаясь вокруг члена, и проживает чужой пик, словно снова свой собственный — ярко, головокружительно, до глухого хрипа вместо голоса. Антон аккуратно укладывает их вдвоём на бок. — Молодец, ты молодец, — говорит он, обнимая Арсения одной рукой, а второй ласково зачёсывая его слипшиеся волосы. — Такой у меня старательный, так славно всего меня в себя принимаешь. Сразу видно — истинный талант к науке. — Не думаю, что смогу больше, — Арсений лепечет в ответ, прекрасно понимая, что лукавит — всё-то он сможет и даже очень. А ещё сильней — попросту желает. Антон тоже видит сквозь его притворство. Связь ли в том замешана или же уже выучил так и остаётся загадкой. — Глупости. Места ещё полным-полно. Новая волна накрывает их обоих — они вздрагивают и стонут в унисон. Когда же член Антона, наконец-то, опадает, Антон оглаживает нежный вход подушечками пальцев и плотно закупоривает тот крошкой-шампиньоном. — Не желаешь прогуляться? Арсений из последних сил переводит взгляд на Антона. — Может, позже. Сейчас я хочу только спать. — И всё? — Рука легко ложится на чуть вздутый внизу живот — сложно поверить, что в нём и правда поместилось такое огромное количество семени. — Сделать тебе чаю? С вареньем. Я как раз достал твоё любимое, клубничное. — М-м-м... Потом... — Веки неприлично тяжелеют, а язык заплетается. — Позже. — Как скажешь. Арсений моргает, затем ещё раз. А стоит ему открыть глаза снова, как за окном уже виднеется оранжевый вечер. Антона рядом не находится, как и в целом во всём доме — видимо, пока Арсений крепко спал, тот вышел на осмотр леса. Впрочем, судя по заходящему солнцу, вернуться он должен уже совсем скоро. Арсений ставит разогреваться чайник, заваривает травы. Клубничное варенье оказывается как никогда кстати, а овощной салат и свежие грибочки в сметане и с сыром особенно приходятся по вкусу — он и не подозревал, что так проголодался, пока не сел обедать. Хотя так-то оно и неудивительно — после таких-то нагрузок! Своеобразная пробка сидеть не мешает, но точно сладко напоминает о произошедшем. И об Антоне тоже — Арсений мысленно передаёт ему по связи собственные чувства и прячет за чашкой улыбку, когда тот отвечает, обещая воротиться с первыми звёздами. — Опять люди твои в лес заходили, — говорит он с укором по приходу. — Ничему жизнь не учит. Прогнал я их. Арсений поджимает губы, соглашаясь — наверняка кто-то из деревни. Из города пока навряд ли сунутся — далековато. — Обокрасть пытались? — Пытались. Только вот не вышло у них ничего, хоть и целой группой приходили. Четыре здоровенных мужика, а толку-то. — Ты снова показал им когти и клыки? И дорогу домой путал? Антон улыбается, тепло проводя рукой меж лопаток. — Показал. И запутал — они так кричали, так плакались, что назвали на себя Лешего. — Главное, чтобы не Лихо. С другой стороны, я уже столько раз предупреждал, чтобы правила лесные уважали и духов здесь обитающих. — Вздыхает. — Совсем оглупел народ. Просто невыносимо. — Не серчай, Арсений-учёный, — хмыкает Антон. — Вот закончишь свою книгу, так они и образумятся. А коли нет-то, то не твои проблемы. И правда — не его ведь. Арсений поднимается ополоснуть чашку вместе с прочей освободившейся после еды посудой. Антон же вмиг устраивается сзади, обнимает его за талию, волосы непослушные от сна носом поддевает, бока во всю наглаживает. А через время замирает. Арсений вопросительно ведёт головой. — Чего застыл? Увидел что? Рука забирается под свободную рубаху и ложится на живот. — Получилось, — выдыхает Антон с нескрываемой радостью. — У нас будет грибочек.