***
28 сентября 2025 г., 01:52
***
Pov Автор Мрачная ночь опустила свои крылья на Невермор, что жалко сопротивлялся всепоглощающей темноте своими маленькими окошками теплого света, что вырывался из натурального замка слабым свечением, совершенно не разгоняя мрака ночи, объявшего школу. Энид Синклер, новобращенная волчица и невероятно милая девушка, сейчас сидела на своей кровати, переписываясь со своим новым парнем, разделяющим ее боль — позднее обращение. Несмотря на свою увлеченность диалогом с Бруно, Энид часто, слишком часто для спокойного состояния бросала взгляды на темную половину Офелии Холл. Привычных звуков клацающей машинки не было и девушка невольно проверила время — 21:17. Уэнсдей бы уже почти двадцать минут писала бы свой роман, но на данный момент за столом никто не сидел. Девушка с пронзительными голубыми глазами удивлялась тому, что ее подруга пропустила свой писательский час, из-за которого могла легко прибить ее саму, нарушь она тишину в это время. В очередной раз бросив взгляд на пустующую часть их общей комнаты, она тяжело выдохнула и написала Бруно. — Прости Бруно, у меня глаза слипаются, давай завтра продолжим? 🥺 — парень с внушительным скептицизмом, который блондинке пришлось рассеивать новой порцией вранья, но все же отпустил девушку и Синклер с облегчением вышла из чата. Конечно она не хотела спать в такое время, но переписываться с парнем, когда ее вечно угрюмая соседка по комнате отсутствует, вновь нарушая комендатский час и множественные запреты директора, Энид не могла. Подойдя к темной половине, голубоглазая обладательница черного сердца бросила взгляд на идеально застеленную черную кровать и осторожно провела рукой по угольной печатной машинке. Белоснежный лист был вставлен, ожидая придавливающих движений клавиш, оставляющих на нем буквы, но работа так и не началась. Скользнув рукой с машинки на деревянный стол Аддамс, Энид слегка улыбнулась — на всегда идеально чистом предмете мебели сейчас небрежно лежал учебник по оборотневедению, который Уэнсдей почему-то не убрала в полку. Чисто из праздного любопытства Энид открыла его и с удивлением обнаружила аккуратные серые пометки на свободных от букв местах страницы — Уэнсдей что-то дописывала в учебник карандашом. Удивленно оторвав взгляд от книги, Энид неверяще проморгалась и после, для пущей убедительности, осторожно отодвинула полку в столе и, достав первый попавшийся учебник, открыла его — никаких подписей. Вернув все на место, она взяла учебник Уэнсдей в руки и двинулась было к своей кровати, намереваясь бессовестно прочитать каждую из этих пометок, оставленную каллиграфическим почерком и что куда важнее — с определенными мыслями, возможно, о самой Энид. Но, пройдя уже половину комнаты к своему радужному месиву, она резко остановилась. Неожиданно в груди что-то затянуло, заставляя волчицу удивленно замереть и прислушаться к своим ощущенями: едва уловимое посасывание под ложечкой, более сильное сдавливание ее грудной клетки и чертовски глубокие вдохи, пытающиеся вогнать в легкие волчицы больше воздуха, в котором витал странный запах. Осмотрев себя, Энид не пришло ничего в голову, кроме как поднести учебник по оборотневедению поближе к лицу. Раскрыв его на середине книги, она наклонилась, утыкаясь носом между страницами и сделала медленный глубокий вдох. Чертовски яркий запах чего-то настолько сладко-кислого, что аж сводило зубы мгновенно испарился, раскрываясь в древесно-травяном аромате, а принюхавшись лучше, Энид с удивлением различила стойкий запах хвои. Зеленой, пушистой хвои. Резко оторвавшись от книги и громко захлопнув ее, Синклер замерла, вперившись взглядом в свою цветную кровать, которая одиноко ждала свою хозяйку и вряд ли дождется. Странная тяжесть в груди резко пропала, а сосать под ложечкой стало уже невыносимо, вынуждая голубоглазку сглотнуть, чтобы хоть как-то уменьшить ощущение. И это было ошибкой. Запах, что заполнил собой все легкие, всю носоглотку, проник вместе с глотком куда-то внутрь Энид, куда-то в нутро и прочно осел там летней дымкой первого тумана в поле. Девушка неверяще обернулась, снова поворачиваясь лицом к черной половине и сделала нерешительный шаг в сторону мрака, где горела только одна лампа тусклого ночника, который Уэнсдей забыла выключить, в спешке куда-то направляясь. Впрочем, не убранная книга в руках Синклер уже сказала о том, что младшая Аддамс куда-то торопилась. Этот шаг лавиной тепла отозвался внутри Синклер, заставляя ее щеки вспыхнуть, а дыхание перехватить. Так, прижимая книгу к груди, Энид добралась до кровати Уэнсдей маленькими, боязливыми шажками нашкодившего щенка, что одновременно боялся наказания, но слишком любил своего человека, чтобы убегать от него. В нерешительности остановившись перед идеально заправленной черной кроватью, Энид медленно перевела взгляд на книгу у себя в руках. То что она собиралась сделать не подчинялось ни одному логическому объяснению и уж тем более адекватному сценарию, но что-то внутри нее умирало, умоляя совершить такое ужасное преступление личных границ соседки волчицы. Не веря в то, что она делает, Энид выдохнула и, расстелив кровать Уэнсдей, осторожно легла на удивительно мягкий матрас, настолько мягкий, что ей пришлось приложить усилия, чтобы приподняться на нем хотя бы на локтях. Подтянувшись к изголовью и подоткнув под спину такую же черную и невероятно мягкую подушку, Энид поудобнее устроилась в черном царстве и накрыла себя угольным одеялом, что было словно мягкая игрушка на ощупь. Со стороны кровать Уэнсдей производила впечатление полной противоположности реальным ощущениям. Но наслаждалась Энид не мягкостью. Все ее мысли были заполонены стойким запахом Уэнсдей — еловой хвои, в которой сейчас Синклер начала улавливать едва заметный запах смолы. И удивительно, но любящей невероятно сладкие, легкие духи Энид до безумия нравился этот тяжелый, густой аромат, что казалось окутывал все тело, проникая даже между папиллярными линиями на кончиках продрогших пальцев — мороз пробежался по коже голубоглазки, что следом тут же сменился разлившимся по телу теплом: то ли от одеяла, то ли от еще неизвестных блондинке чувств. Так, упоенная тяжелым ароматом Уэнсдей, Энид растаяла на ее кровати, открывая книгу и точно для себя отмечая одну странную вещь — это явно не духи Уэнсдей, это сама Уэнсдей. Голубые глаза заскользили по витиеватому почерку Аддамс, что оставляла аккуратные пометки на полях, которые Энид читала без проблем — разобраться в почерке Уэнсдей было наименее сложным заданием для Синклер. Куда сложнее было разобраться в поведении готической любительницы пыток, научиться различать те микроэмоции, что она вообще могла показать, и думать о двойном смысле, который нередко вкладывала в свои слова Аддамс. С каждой новой подписью Энид все сильнее и сильнее проникалась каким-то смутным ощущением счастья, целостности и какой-то приятной принадлежности. От обычных, казалось бы, слов «пушистая убийца», «соседка-вервольф», «огромный щенок», что у других людей вызвали бы не больше чем легкую эмпатию, Энид хотелось пищать и в то же мгновение умереть от умиления. В книге были и более розовые фразочки и описания Энид, но озучить их здесь мне бы не позволила Уэнсдей, поэтому мы довольствуемся этими терминами. Сама же волчица все еще жадно читала пометки, узнавая из них не только новую информацию касательно своей волчьей сущности, но и отношение Уэнсдей к ней. Время для Синклер полетело незаметно, а теплая и мягкая постель приятно успокаивали глаз своим нейтральным темным цветом. Но где же была сама обладательница пометок в учебнике и преступно мягкой кровати?***
В домике мистера и миссис Аддамс было как обычно спокойно. Даже несмотря на очередной спор между дочерью и матерью. Гомес приятно проводил время в ванной, топя резиновых уточек обсидианового цвета, пока две его любимейшие женщины выясняли свои непростые отношения. Мортиша была в своем уже ночном платье, что свободно лежало на женщине, тем не менее подчеркивая шикарную фигуру матери Уэнсдей, в то время как ее дрожайшая дочь стояла перед Мортишей в уличном одеянии — пальто висело на спинке стула, а на девушке была просторная черная толстовка из-под которой выглядывала белая футболка. Мортиша устало потирала переносицу, сидя на кресле перед Уэнсдей и прикрыв глаза, пока сама пылкая до смертей брюнетка сверлила мать ненавидящим взглядом. — Уэнсдей, ты прекрасно понимаешь, что я не могу отдать тебе эту книгу. Это слишком опасно, дорогая. — вздохнула женщина, в очередной раз схлестнувшись с дочерью из-за несчастной книжонки. — Не ты ли бросала меня в прорубь к гавиалам в возрасте восьми лет со словами: «Опасность понятие растяжимое — если все под контролем, как таковая угроза пропадает»? — почти процедила Уэнсдей, скрестив руки на груди, складывалось ощущение, что вместо собственных плечевых костей девушка хотела сжать горло матери. — Если говорить технически, то бросал тебя отец. — легко махнула рукой женщина, после чего добавила, видя, что уйти с темы ей не удалось — Уэнсдей все еще убийственно на нее смотрела. — Уэнсдей, это куда опаснее чем кучка несчастных крокодилов. Твой дар может буквально убить тебя. — голос женщины был также мягок и по-своему удушлив, так тихо и нежно скользил он полушепотом покруг горла младшей Аддамс, лишая ее возможности вдохнуть и сбросить напряжение. — А без него умрет Энид. — едва сдерживала яростный голос Аддамс, желая выглядеть перед своей матерью хладнокровной девушкой, что чхать хотела на такие слабости как эмоции, которые ее семья постоянно проявляет. Мортишу же такой ответ не то чтобы удивил, женщина не первый раз сталкивается со смертью друзей и уверенно убеждена жизнью, что обезопасить от такой незавидной участи она может только свою семью, что она и хотела донести до строптивой дочери. — Ты же понимаешь, Уэнсдей, что всякий, кто поведется с Аддамсом рано или поздно погибнет. Такова участь нашего рода. И я, и твой отец прошли через ужасные потери друзей. Пришла твоя очередь. — слова матери смычком прошлись по струнам души кареглазки, задевая самые тонкие и натянутые из них. Мгновение и затянувшуюся мелодию разгневанного сердца было уже не остановить. — Я — не ты с отцом. — процедила Аддамс, сохраняя последнюю каплю контроля, что вот-вот смахнет с ее души Мортиша своими шелковыми словами, что оставляли шрамы на душе будто колючая проволка. — Ты — Аддамс, Уэнсдей. Нет смысла отрицать это. Так же как и нет смысла рисковать собственной жизнью ради проходящего мимоходом человека. Как только вы окончите Невермор, вы с Энид разбежитесь как блохи на шкуре собаки. А я же не могу позволить тебе рисковать жизнью ради мимолетной дружбы. — точка. Капля самоконтроля, самодостаточности и гордости высохла, испарилась будто ее и не было, взрывая что-то внутри младшей Аддамс. — Да, я не отрицаю своей принадлежности к роду, но я не ты с отцом, что из-за своей трусости отказались вмешаться в рок и повернуть его в другую сторону. Я не допущу смерти Энид по моей вине! Вообще ее смерти! Она единственный человек, что разбудил во мне умершее со смертью Нерона чувство человечности и хоть я всеми силами пытаюсь его закопать, оно, словно мертвец, постоянно восстает из земли, впиваясь мне в горло своими грязными пальцами. Я не позволю Энид умереть. Кому угодно, только не ей. И если мне самой придется отдать свою жизнь, я сделаю это без колебаний и нитей страха, что связали вас с отцом по рукам и ногам! — Уэнсдей сделала решительный шаг вперед, нависая над спокойной Мортишей, на чьих губах растянулась улыбка от слов дочери. Женщина была совершенно не удивлена такой неожиданной эмоциональностью дочери, наоборот, она отчетливо в чем-то убедилась для себя, ласково улыбаясь пышащей гневом Уэнсдей. — Нет смысла нам рисковать своей жизнью, если это не любовь, дорогая. — вкрадчиво сказала Мортиша, зная, что распаленная эмоциями Уэнсдей сейчас не контролирует себя и клюнет на крючок провокации матери. — Для меня есть! — и тут девушка дернулась как щука, попавшая на удочку, но уже не имеющая возможности сорваться с нее — слишком сильной была подсечка умелого рыбака. А опыт у Мортиши был коллосальный. Женщина ласково улыбнулась, углядев в душе своей дочери распустившуюся красную лилию любви, пока сама Уэнсдей расценивала улыбку матери как неприятную для нее самой, но точно не для Мортиши победу старшей Аддамс. — Мне есть смысл говорить что-то, Уэнсдей? — слегка наклонила голову женщина, нисколько не сомневающаяся в том, что ее мысли с дочерью совпали, наконец-то совпали. Сама же кареглазка резко отпрянула от матери, отводя взгляд на открытое окно, через которое она прокралась сюда в поисках книги. Неожиданный прилив странных эмоций вскружил голову, разбросав все мысли по голове и посеяв тем самым непривычный хаос в сознании. — То, что ты сейчас чувствуешь — нормально для каждого, Уэнсдей. Когда я узнала, что люблю Гомеса, я едва не потеряла сознание, но Уимс вовремя встряхнула меня. — мечтательно улыбнулась Мортиша, окунаясь в свои воспоминания, в то время как у ее дочери запустилось мощнейшее отторжение происходящего. — Я не создана для любви. Энид просто моя подруга. — постаралась твердо заявить Уэнсдей, но даже она не поверила в холодность своих слов. Мортиша приподняла одну бровь все с той же ласковой улыбкой и откинулась на кресле, расположив руки на подлокотниках — ей доставляло немало интереса убеждать дочь в ее чувствах и помогать ей с ее алекситимией, пусть и несколько болезненным способом. — Это мне говорит Уэнсдей, у которой за всю жизнь не было ни одного друга и которая ненавидела любое упоминание самоотверженности и любви? Уэнсдей, которая не то что не готова больше использовать Энид в своих целях, но и готовая пожертвовать как своими целями, так и жизнью ради спасения этого позднеобратившегося волчонка? — Уэнсдей молчала, не зная как поставить щит словам матери, пока та продолжала, с мягкой улыбкой сбивая с дочери доспехи и обнажая ее сущность миру. Как бы младшая Аддамс не нахохливалась, топорща черные перья злобы и безразличия во все стороны, Мортиша ловко ощипывала ее, болезненно открывая этому миру. «Энид бы просто ласково отодвинула перья» Уэнсдей вздрогнула от этой мысли, пока окончательно сдавалась под напором матери. — Уэнсдей, ты прекрасно понимаешь как работает любовь, потому что всю жизнь смотрела на меня с твоим отцом, так что тебе мешает осознать, что ты тоже влюбилась? Что ты тоже Аддамс — пылкий и чувственный. Я не верю, что ты сейчас не проводишь аналогию со своим отцом, потому что я действительно вижу перед собой молодую версию Гомеса. — амбассадор колкостей и язвительностей только недовольно поморщилась. Она не только не получила книгу, но и обнаружила для себя пренеприятный факт — она влюбилась. А точно ли неприятный? Поежившись, Уэнсдей отвлеклась от своих мыслей, потому что Мортиша плавно поднялась с кресла, направляясь к кровати и в очередной раз прошелестела своим томным голосом. — По-крайней мере теперь это объясняет твое ярое желание защитить волчонка. — беззвучно выдохнув и на мгновение прикрыв глаза, Уэнсдей со скрипом выдавила из себя, собственноручно стреляя себе в ногу и падая на колени перед очередным верным вердиктом своей матери. Как же она не любила это. — В таком случае, что ты скажешь теперь? — Мортиша довольно улыбнулась, поняв, что дочь приняла ее ответ и что она снова безошибочно прочитала Уэнсдей, увидев в ней цветок чувств. — Но я в отличии от тебя не поменялась, Уэнсдей. Мой ответ такой же — нет. Тебе придется искать другие способы спасти свою ненаглядную и я готова помочь с ними. — Уэнсдей нахмурилась, засовывая руки в карманы и смотря на мать исподлобья. Вновь ненавидящий взгляд и Мортиша уже прощается с ощипанной до гола дочерью, что снова оперилась еще более жесткими перьями злобы. — Значит ты встаешь между мной и спасением Энид. — предупреждает девушка, еще не вынося смертный вердикт матери, но уже видя исход этой встречи. Миссис Аддамс перестает улыбаться и серьезно говорит, все также шелестя голосом словно змея вокруг шеи. — Если это единственный способ уберечь тебя от смерти, пусть так. — Уэнсдей резко выдыхает и выпрямляется, вскидывая подбородок. Она понимает, что они Аддамсы и поддержки в привычном для людей понимании она не получит, но она ей и не нужна. Ей нужна только живая и здоровая соседка по комнате. И по сердцу тоже. — Когда я буду на последнем издыхании, я усмехнусь тебе в лицо, мама. — отчеканила с ухмылкой писательница, видя как расширились глаза матери. Око за око, не только она сегодня получила болезненное ощипывание. Уэнсдей скрылась также как и вошла — через окно. Мортиша стояла возле настежь открытого окна, молча наблюдая за своей дочерью, что скрывается в лесу, не оборачиваясь на нее, пока у самой женщины болезненно стенало сердце, воя скрипачной музыкой боли, что так любила Уэнсдей, когда вспоминала о своей светловолосой соседке. Она не могла допустить смерти своей самой ценной частички души — собственной дочери, но и мотивы Уэнсдей для нее были кристально чисты и видны, как утопленник на дне прозрачного озера. Перед глазами всплыл Гомес, готовый на все ради нее и Мортиша невольно представила на его месте Уэнсдей, также рьяно рвущейся к Энид. На губах женщины вспыхнула улыбка, если ее дочь готова отдать жизнь за эту светловолосую голубоглазую причину аллергии всех Аддамсов, то Уэнсдей явно не зря проживает эту жизнь, чему ее мать могла только порадоваться.***
Тем временем голубые глаза уже предательски закрывались, пока книга по оборотневедению медленно опускалась в тонких бледных руках. Мягкий свет ночника, теплая и нежная постель, все это предательски убаюкивало неспокойную волчицу, у которой в голове размеренно текли мысли. Странное тепло в груди при мысли, почти щенячья радость при встрече и этот невероятно приятный запах — все это было явно неспроста. Простые соседки не вызывают таких чувств. Обыкновенные подруги не заставляют мечтательно вздыхать при одном только взгляде на них. Даже лучшие представители близких друзей, что уже граничат с кровными сестрами или братьями, что являются уже твоими платоническими друзьями не тревожат что-то внутри настолько сильно, что в голове появляется только одно неопреодолимое желание — коснуться. Никто не способен вызывать у Энид Синклер желания постоянно быть рядом, касаться тела, спокойно молчать, тревожно глубоко дышать. Никто. Кроме Уэнсдей Аддамс. Но что еще важнее, никто не разделял все печали и горести Энид также, как Уэнсдей. Бруно понял и принял лишь каплю из моря, потому что сам прошел через это — позднее обращение. Уэнсдей же безоговорочно принимала даже то, что понять толком не могла, а для Аддамс принять то, что ты не можешь объяснить — незаконно. Поэтому она на все давала себе одно объяснение — это Энид Синклер. Ей можно. Все недостатки Энид, что вылезли наружу сразу после ее вспыльчивого ухода из комнаты мгновенно были взяты под крыло, как и сама девушка. Под мягкое и большое крыло цвета воронова пера. Воронье крыло. Крыло Уэнсдей. Полностью, до последней капли, до последнего волоска, до последней мысли в голове, все, абсолютно все было принято и понято, было ласково накрыто мягким крылом, спасая от палящих лучей осуждения. Было рядом с ней. С Уэнсдей Аддамс. И эта девушка явно не ее подруга, не соседка и уж тем более не знакомая. В голубых глазах проскользнула синева восторга и чего-то еще теплого и милого, когда в угасающем от усталости мозге последней мыслью вспыхнуло осознание. Уэнсдей — ее стая. А может даже больше.***
Уэнсдей зашла в комнату в полной задумчивости: действительно ли она так нагло нарушила все свои принципы, влюбившись в свою соседку по комнате? Может быть Аддамс потратила бы на эти размышления неделю, год, всю жизнь, в попытке просчитать все и точно убедиться, но прямо сейчас, подняв взгляд, она все для себя поняла. Что-то внутри умерло и отчаянно завыло. Энид спала на ее кровати, чуть-чуть сползя с подушки и повернув голову набок, пока одна ее рука едва держала учебник, что покоился на животе девушки, а вторая рука откинулась на подушку, в расслабленной позе согнув тонкие изящные пальцы волчицы. Одеяло едва доходило до живота, оголившегося из-за задравшейся оверсайз футболки, а с другого конца из-под черной ткани убийственно мило выглядывал розовый носок с клубничками, так контрастно бьющий в глаза на черном фоне. Лицо волчицы было расслабленно и даже слегка улыбалось: пушистые ресницы были опущены скрывая за собой пронзительные небесные глаза, курносый носик мирно сопел аккурат между чуть красными щечками, а едва пухлые, наверняка вкусные губы оканчивались смотрящими слегка вверх уголками, которые брюнетке вдруг нестерпимо захотелось поцеловать. Уэнсдей определенно не влюбилась в Энид. Уэнсдей Аддамс определенно безумно любит Энид Синклер. Учебник осторожно исчез из руки голубоглазки, а мягкое черное одеяло нежно накрыло ее.
