Король Солнце по Вестеросски

Глава 24 Серсея Ланнистер Королева Серсея лежала на золотистом шёлке своей постели, кормя грудью новорождённого сына. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь высокие окна, мягко освещал её лицо и крошечное личико младенца. «Манфред…», — тихо прошептала она, всматриваясь в его изумрудные глаза, такие похожие на её собственные. Мысли её невольно перенеслись к Джоффри. Её первенец, её золотой мальчик, с ревностью и обидой смотрел на младшего брата. Каждый раз, когда она брала Манфреда на руки, в глазах Джоффри вспыхивала тёмная искра, заставлявшая её сердце сжиматься. Её губы сжались в тонкую ниточку от беспокойства, а лицо побледнело от страха. Она с ужасом представляла, что станет с ней и с Джоффри, если её муж узнает правду. Внезапно Манфред слабо пошевелился у неё на руках. Она невольно сжала малыша крепче и вздрогнула, когда тишину её покоев нарушили тяжёлые стуки в дубовые двери, украшенные золотом. «Входите», — произнесла она, и в её голосе звучали привычная властность и лёгкие нотки беспокойства. Двери распахнулись, и в комнату вошёл её муж и король. «Ваше Величество...» — почти нежно произнесла Серсея. Но к её нарастающему беспокойству, он ничего не ответил. Молча, тяжёлыми шагами он приближался к её ложу. Воздух становился гуще с каждым его шагом. «Роберт, что-то случилось?» — она не успела закончить, как речь застряла у неё в горле при виде оленьей шкуры, которую Роберт бросил прямо на золотистые шёлковые простыни. Шкура легла тяжёлым, первобытным пятном у её ног. Она в немом вопросе уставилась на мужа и с внезапным облегчением заметила, как в его глазах пляшут огоньки веселья и триумфа, почти детская радость. Отведя от него взгляд, она по-новому взглянула на то, что мгновением ранее казалось ей просто окровавленной шкурой. И только сейчас она разглядела её по-настоящему: белизна шкуры была ослепительной, словно зимний снег в первый день зимы, а в складках мягко играл свет, подчёркивая её благородный оттенок. По настоящему королевская добыча, достойная легенд. «Белый олень… — тихо прошептала она, и в её голосе впервые зазвучало неподдельное восхищение. — Говорят, он приносит удачу тому, кто его добудет». Её муж громко рассмеялся, и его смех, казалось, сотрясал стены покоев. «Ха-ха-ха!Видел бы ты, душа моя, лицо лорда Тирелла и как он вопил, когда я проткнул своим копьём этого оленя! Ха-ха-ха!» Его раскатистый смех был таким громким и заразительным, что Серсея, видя его столь беззаботным, не выдержала и сама звонко рассмеялась. «Роб... Роберт, перестань! — всё ещё смеясь, проговорила она, слегка отстраняясь. — Ты напугаешь нашего сына!» Но Манфред, к её удивлению, не издал ни звука. Вместо этого его большие зелёные глаза с любопытством следили за отцом, а ручка тянулась к ослепительно белой оленьей шкуре, лежащей рядом. Роберт, заметив это, усмехнулся ещё шире. «Смотри-ка! Малыш уже проявляет характер! Чует, что добыча короля — лучшая игрушка!» Тем же вечером лорд Рендилл Тарли устроил пир в честь королевской семьи. Высоких лордов собралось не так много, как на свадьбе его дочери и принца Станниса, но тем не менее гостей хватило, чтобы заполнить просторный зал до последнего места. В центре, на возвышении, восседала королевская семья, притягивая взгляды всех собравшихся. Но истинной королевой этого вечера была Серсея. Она сияла в платье цвета своего дома — алом, как закатное небо, и золото Ланнистеров украшало её с головы до ног, переливаясь в свете факелов. Живот её отступил,но с новой зрелой женственностью, стан стал изящным, а грудь — стала пышной и упругой чем когда либо. Однако самым потрясающим элементом её наряда был плащ, сшитый из ослепительно белой шкуры оленя, убитого её мужем. Отделанный серебряными нитями и золотыми застёжками, он струился с её плеч, словно живой. Она восседала на Троне с горделивой осанкой и надменными глазами, скользящими по толпе подданных и верных вассалов. Её царственное спокойствие было огранкой для бурного веселья мужа: король Роберт, раскрасневшийся и довольный, громко хохотал вместе с Джоффри над какой-то проказой младшего брата Ренли, который разыгрывал перед ними шута. Зал отвечал королю разными глазами: одни смотрели с безудержным восхищением на своего доблестного правителя, другие — с затаённой настороженностью, помня его ярость и железную хватку. Но саму Серсею пожирали иными взглядами — колючими, завистливыми и похотливыми. Жёны лордов, сидевшие рядом со своими супругами, впивались в неё глазами, полными немой злобы. Они ревновали — и к её ослепительной красоте, и к тому, как их мужья невольно задерживали на ней взгляд, и к этому проклятому плащу из белой шкуры. А Серсея лишь поднимала подбородок чуть выше, позволяя серебряным нитям на плаще осветить пламенем свечей.«Пусть ненавидят! В конце концов это единственное что они могут сделать!» Довольная от созданной впечатлении шептала она самому себе, пробуя мясо оленя. Лорд Рендилл Тарли исполнял почетную обязанность: его твердая, привыкшая к мечу рука уверенно разделывала мясо белого оленя. Рядом с ним его новоявленный зять, принц Станнис, молча помогал, методично выполняя свои обязанности и старательно избегая взгляда своей юной жены, леди Таллы. Подобно ему, и сам Рендилл уклонялся от встречи с глазами леди Мелиссы и дочери, в которых читалось немое, но красноречивое обвинение, хотя признавать этого он, конечно, не спешил. Казалось, их молчаливые взоры говорили одно: «Почему этот плащ из шкуры оленя на плечах королевы, а не на моих?» Тем временем лорд Мейс Тирелл, изрядно поддавший, с пылающим от хмеля и гордости лицом, уже в который раз хвастался перед собравшимися лордами, как лично вместе с королём «завалил того проклятого оленя». Его громкий голос перекрывал гул пира, а жесты становились всё шире и небрежнее. Он купался в лучах королевской милости, словно пытаясь затопить в вине и славе те сомнения и упрёки, что нашептывал ему трезвый рассудок и осуждающие взгляды семьи. Некоторые из лордов, особенно те, кто успел изрядно выпить, охотно верили хвастливым речам Мейса Тирелла, поддакивая и поднимая кубки в его честь. Сам король, занятый беседой с королевой и жестом демонстрируя ей что-то на своём блюде, не обращал на эти бахвальства никакого внимания, предоставив вассалу наслаждаться его минутой славы. А тем временем наследник Уиллас Тирелл, сидевший чуть поодаль, от стыда готов был провалиться сквозь землю. Его щёки пылали румянцем, и он тихо, но настойчиво пытался призвать отца к порядку. «Отец, — шептал он, дотрагиваясь до рукавов золотой парчи лорда Мейса, — прошу вас, умерьте свой пыл. Все уже слышали эту историю». Но пьяный упоение и жажда признания были сильнее голоса разума. Уиллас с тоской наблюдал, как его отец, обычно такой галантный и сдержанный, выставляет себя и весь их дом на посмешище в глазах таких людей, как принц Станнис и лорд Тарли, чьи молчаливые, осуждающие взгляды были красноречивее любых слов. В этот момент он чувствовал себя не наследником великого дома, а мальчишкой, бессильным перед глупостью взрослого. После пира протрезвевший лорд Тирелл, под тяжестью стыда и трезвых размышлений, поспешно покинул Роговой Холм,но в последний момент получив аудиенции с королём о чём то с ним проговорил и оставив Уилласа завершать формальности. Через три дня, с рассветом, и королевская свита тронулся в путь, направляясь обратно в Красный Замок.