My dear princess.

Ветер гулял по заброшенному массивному особняку на окраине города, завывая в дырах прогнивших кровель и пустых глазницах окон. Воздух был густым от пыли и запаха времени - влажного, затхлого, неподвижного. В этом мире, выцветшем до оттенков серого, они были двумя аномалиями. Резкими, болезненными для восприятия точками. Он - абсолютная чернота. Она - ослепительная белизна. Он стоял в тени разрушенной арки, наблюдая. Его темный костюм, словно выкроенный из куска ночного неба, не издавал ни звука. Белые, похожие на иней узоры на воротнике и обшлагах рубашки мерцали в полумраке. Высокий, стройный, он был воплощением неестественного спокойствия. Его короткие черные волосы были идеально уложены, а фарфорово-белая кожа выглядела маской, за которой скрывалась бездонная, неистовая жизнь. Парень наблюдал за ней. Как всегда. Она сидела на подоконнике на третьем этаже, в той части особняка, что еще сохраняла подобие крыши. Ее белые волосы, цвета первого зимнего снега, были растрёпаны легким сквозняком. Белое платье, с бусами на бедрах и шее, делало ее хрупкую фигуру почти призрачной. Она была ниже его, на целую голову, и сейчас, сидя, казалась совсем крошечной. В руках девушка держала старую книгу с пожелтевшими страницами, но не читала. Ее взгляд, глаза невероятной, пронзительной голубизны, был устремлён в серое, бесконечное небо за окном. В них стояла та пустота, которую может знать только вечность. Каждый день он приходил сюда. Это был его ритуал. Его единственная цель. Уловить момент, когда этот ледяной, отрешенный взгляд смягчится и устремится на него. Станет проницательным, узнающим, а главное - нежным. Таким, каким он был лишь раз, в тот миг после их второго рождения, когда они, окровавленные и опустошенные, поняли, что теперь в этом мире их двое. Он шагнул из тени. Его черные туфли бесшумно ступали по щебню и битому стеклу. Он не скрывал своего приближения, но двигался с такой кошачьей грацией, что его появление всегда было неожиданностью. Принцесса не обернулась. Но он видел, как образовалось не очень явное напряжение ее спины под тонкой тканью платья. Она знала. Всегда знала. Полдень, - произнес он. Его голос был низким, бархатным, идеально подходящим для страшных угроз. Принц поднялся по разрушенной лестнице, его фигура возникала в дверном проёме её комнаты. Комната была относительно целой. Голая, пыльная, с голым матрасом в углу и парой ящиков, служивших столом. Но здесь было ее присутствие. Чистота, холодная и безжизненная, как поверхность луны. Мне приснился сон сегодня, - продолжал он, приближаясь. Он остановился в паре шагов, вдыхая воздух, который она выдыхала. Холодный, с легким оттенком чего-то сладкого и горького одновременно. - Мы были на берегу моря. - начал он, выдерживая некую интригу между ними. - Оно было цвета твоих глаз. Но, таким же безжизненным как все окружающее нас. Она медленно закрыла книгу и повернула голову. Ее взгляд скользнул по нему, как айсберг по воде. Без интереса, без признания. У моря нет цвета, - сказала светловолосая. Ее голос был тихим, мелодичным, но лишенным вибраций, будто звук возникал не в горле, а прямо в воздухе. - Оно лишь отражает небо. А небо здесь, я бы сказала для нас, всегда серое. Ты ошибаешься, - он улыбнулся, и его улыбка была острым, красивым лезвием. - Оно отражает тебя. Его рука в черной перчатке потянулась, чтобы коснуться ее волос. Она не отстранилась. Она никогда не отстранялась от его прикосновений. Она просто их терпела, как терпят шум дождя или ветра. Я нашел кое-что для тебя, - он достал из внутреннего кармана пиджака небольшой предмет. Это был старый серебряный кулон в виде птицы с расправленными крыльями. Он был потёртым, но целым. - Белая ворона. Редкость. Он протянул ворона ей. Светловолосая не стала брать. Ее взгляд задержался на кулоне, и в глубине ее голубых глаз что-то мелькнуло. Не интерес, нет. Скорее… боль. Чтобы получить его, тебе пришлось кого-то убить, - констатировала она. Его предыдущий владелец был несговорчив. И слишком навязчив. Он спрашивал о тебе. - Он положил кулон на ящик рядом с ней. - Смерть - для кого то, это милость, возможно, он уже давно хотел получить ее. При этих словах она наконец подняла на него глаза. Настоящий, живой взгляд. Тот самый, которого он жаждал. В нем была вся их общая боль. Память о друге, о доверчивом взгляде, о теплой крови на руках, о леденящем холоде "бессмертия", пришедшем на смену жизни. Они никогда не произносили имен тех, кого убили. Это было табу. Но тени тех событий всегда витали между ними, связывая их прочнее любых уз. Зачем ты это делаешь? - прошептала она. В ее голосе прозвучала усталость, которой хватило бы положить несколько десятков, а то и сотен людей в могилу, от переутомления. - Приходишь каждый день? Приносишь эти… дары? Он наклонился ближе, его лицо оказалось в сантиметрах от ее. Он видел каждую ресницу, каждую микроскопическую трещинку в фарфоре ее кожи. Моя дорогая принцесса. - мурлыча словно кот произнес темноволосый - Потому что твой взгляд - это единственное, что напоминает мне, что я еще не совсем мертв, - его голос стал тише, интимнее. - Потому что без твоей, скажем так, компании, я схожу с ума. И мое безумие будет куда страшнее для этого мира, чем мое спокойствие. Его губы почти коснулись ее щеки. Она замерла. Он чувствовал мелкую дрожь, пробежавшую по ее телу. Не страх. Никогда страх. Что-то иное. Ожидание. Я ненавижу тебя, - сказала она, но это всегда звучало, как признание, как молитва, что бы он смог продолжить дальше, нежели призрение и оба это прекрасно понимали. Но принц никогда не торопил события, хоть и из них двоих, больше всего желал именно он. Он имел терпение, хотел дождаться, когда она сама к нему потянется за тем, что они оба так жаждут, но не могут признаться. Я знаю, - он прошептал ей в губы. - Это единственное, что мы можем чувствовать. Кроме безнадёжного одиночества в дали друг от друга. И он поцеловал ее. Это не был нежный поцелуй. Это было столкновение. Битва. Его губы были холодными, но за ними скрывался адский огонь. Она оставалась неподвижной секунду, две, а потом ее пальцы впились в ткань его пиджака. Не чтобы оттолкнуть. Чтобы удержаться. Чтобы притянуть ближе. Их первый поцелуй был соленым от ее внезапно выступивших слез и металлическим от вкуса крови - он прикусил ей губу, помечая, заявляя права, что только он теперь имеет право, хоть как то трогать ее. Она ответила ему тем же, укусив его в ответ с яростью загнанного зверя, который наконец решил дать бой. Когда они разъединились, чтобы перевести дыхание, по его подбородку стекала тонкая струйка крови. А по ее губам алела кровь. Контраст алого на белоснежной коже был до неприличия прекрасен и в каком то понятии извращеным. Он провел большим пальцем по ее окровавленной губе, размазав пятно. Теперь ты часть меня, - прохрипел он. - Как и я часть тебя. Она смотрела на него, тяжело дыша. В ее глазах бушевала буря. Боль, гнев, отчаяние и та самая, долгожданная, извращенная нежность, которая между ними казалось нормой. Это, признание того, что они - два чудовища, два осколка одного проклятия, и им не на кого больше положиться. Я всегда видела и слышала тебя, - выдохнула она, ее пальцы все еще впивались в его плечи. - Но боялась переступить, эту тонкую как лед грань. Не бойся больше, - он прижал лоб к ее лбу, его темные глаза горели одержимостью. - Наша "вечность" началась с крови. Так пусть она ею и продолжится. Он снова поцеловал ее, и на этот раз в его поцелуе была не только ярость, но и обещание. Обещание вечной боли, вечной борьбы и вечного, единственно возможного для них пристанища - в объятиях друг друга. После первого поцелуя что-то сломалось. Или, наоборот, встало на свои места. Ритуал изменился. Теперь он приходил не только за взглядом. Он приходил за прикосновением. За вкусом. Они были как два голодных зверя, обнаруживших, что только плоть друг друга может утолить их вечный голод. Голод не по еде, а по ощущениям. То, что могло бы пробиться сквозь толщу их "бессмертного" онемения. Сегодня он застал ее в самой дальней комнате особняка - в бывшей библиотеке. Полки были пусты, книги давно сгнили или были растасканы на растопку. Она сидела на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрела на свои руки. Такие же белые, холодные и безжизненные, как и все в ней. Он вошел без звука, но она почувствовала его. Ее плечи напряглись, а затем так же резко расслабились. Новый ритуал. Сегодняшний подарок, - произнес он, останавливаясь перед ней. Принц снял перчатку и протянул ей руку. На ладони лежал черный, идеально гладкий камень, в котором, как уголь, тлел отсвет из окна. - Этот камень, напоминает мне твои глаза, когда ты смотришь в ночь. Она медленно подняла руку и взяла камень. Их пальцы соприкоснулись. Холодный фарфор коснулся холодного фарфора. Искра. Она отдернула руку, будто обожглась, хотя температура их кож была практически идентична. Спасибо, - прошептала она, сжимая камень в кулаке. Это было впервые. Она никогда не благодарила его. Его сердце, которое давно тихо и умиротворенно билось в груди, екнуло с такой силой, что он почувствовал физическую боль. Голод проснулся в нем, злой и ненасытный. Он опустился перед ней на колени, его темная фигура поглотила единственный скудный свет, хоть как то падающий на девушку, что б разглядеть ее. Я голоден, - сказал он, и в его словах был не только физический смысл. Еда была для них условностью, ритуалом, чтобы, хоть как то не сгнить в этом мире. Я знаю, - она понимающе кивнула. Ее голубые глаза были огромными на ее бледном лице. - Я тоже. Он наклонился и прильнул губами к ее шее. Не для укуса. Сначала просто для того, чтобы почувствовать пульс. Он был редким, ленивым, как у спящего дракона. Он провел языком по ее коже, ощущая ее текстуру - гладкую, как полированный мрамор. Она вздохнула, и ее дыхание сорвалось. Его руки скользнули по ее бокам, ощупывая ребра под тонкой тканью платья. Нет, он не был груб. Он был точен. Каждое его прикосновение было выверенным движением, предназначенным для того, чтобы вызвать реакцию. Любую реакцию. Боль. Стыд. Удовольствие. Все было лучше, чем ледяное равнодушие. Наконец то, темноволосый нашел застежку на спине ее платья. Простую, металлическую. Щелчок прозвучал невероятно громко в тишине библиотеки. Ткань платья ослабла. Он медленно стянул ее с ее плеч. Ее кожа была ослепительно белой в полумраке. Холодной. Идеальной. Она не сопротивлялась. Она смотрела на него тем самым проницательным взглядом, который сводил его с ума. В нем читалось понимание. Они шли к этому. С того самого первого кровавого поцелуя. К этому моменту, когда их проклятие должно было найти новую форму выражения. Его губы спустились ниже, к ключице. Он снова укусил ее. Остро, до крови. Алая капля выступила на белизне ее кожи. Он прильнул к ранке губами, вкушая ее. Кровь была не теплой, а прохладной, как горный ручей, и на вкус - мед и полынь. Вкус бессмертия. Вкус ее сущности. Он снял с себя пиджак. Его одежда, которая казалось до безупречия чистой, легла на пыльный пол, образуя странный узор. Его кожа была такой же бледной, как у нее, но на ней проступали старые шрамы - свидетельства бесчисленных стычек. Шрамы, которые никогда не исчезали, лишь бледнели, как память. Он прижал свое тело к ее. Две вечные зимы столкнулись, и от их соприкосновения возникло не тепло, а странная вибрация. Энергия их проклятия, их второй жизни, циркулировала между ними, создавая поле почти осязаемого напряжения. Боишься ли ты? - прошептал он ей в губы, его руки исследуя каждую косточку ее позвоночника, каждый изгиб ее талии. Я забыла, что такое страх, - ответила она, ее пальцы впились в его черные волосы, притягивая его лицо к себе. - Я только помню боль. И тебя. Ее слова стали для него разрешением. Приглашением. Мольбой. Их соитие не было любовью. Это было сражение. Актом отчаяния. Попыткой двух призраков почувствовать себя живыми через боль и близость. Он входил в нее резко, без нежностей, и она приняла его с тихим стоном, в котором смешались боль и освобождение. Ее ногти впились ему в спину, оставляя на белой коже багровые полосы. Он отвечал ей укусами на плечах, шее, груди. Они двигались в ритме, который знали только они. В ритме вечности, отмеряемой не ударами сердца, а вздохами боли. Она была холодной и плотной внутри, как мраморная статуя, оживающая под его прикосновениями. Он был жестким и неумолимым, как сама смерть, которую они оба предали. Он смотрел в ее глаза все это время. Получая такой же взор от принцессы. В ее взгляде не было ни стыда, ни наслаждения в привычном понимании. Было полное, абсолютное признание. Признание их общей сути. Их общего падения. Их единственного возможного пути. В этом принц и видел, наслаждение и окончательное безумие. Когда волна нахлынула на него, это было не тепло, а леденящий холод, пронзивший все его существо. Он крикнул - беззвучно, его голос сорвался на хрип. Она в ответ прикусила его плечо так сильно, что снова выступила кровь. Они замерли, сплетенные в один клубок конечностей, крови и белого платья. Дыхание было частым, пар от него вырывался в холодный воздух комнаты маленькими облачками. Он лежал на ней, чувствуя, как под ним бьется что-то, отдаленно напоминающее сердце. Она обняла его за шею, ее лицо было прижато к его окровавленному плечу. Теперь ты действительно часть меня, - прошептала она, и в ее голосе он услышал отзвук той самой, невыносимой нежности. Он поднял голову и посмотрел на нее. На ее измятое платье, на синяки и укусы на ее безупречной коже, на ее запекшуюся кровь на ее теле. Она была прекрасна. Более прекрасна, чем когда-либо. И ты - часть меня, - ответил он, проводя пальцем по ее щеке. - До конца этой вечности. Каждый божий день. Он знал, что так и будет. Завтра он снова придет. И послезавтра. И всегда. Чтобы вновь сходить с ума без ее компании. Потому что ее взгляд, ее кровь на его губах, ее холодное тело под его - это была единственная вечность, которую он желал. Их общее наследие, их проклятие и их спасение. Наследие, обреченных лететь вместе в сером небе этого мира, пока он не рассыплется в прах.