Груши и пепел

Запах жареного риса и соевого соуса смешивался со сладким ароматом спелой груши — фирменным запахом их омеги. В доме пахло уютом, вечером и семьей. Именно это Тэхён любил больше всего: момент, когда он переступал порог их просторной, но невероятно теплой квартиры, и этот коктейль запахов обволакивал его, смывая всю усталость и напряжение с высокого поста вице-президента крупной корпорации.

— Папа! — раздался звонкий крик, и по паркету застучали маленькие быстрые ножки. Навстречу ему летел комочек энергии — Тэюн. Тэхён наклонился и с легким рычанием подхватил сына на руки, высоко подкинув. Мальчик заливисто смеялся, вцепившись маленькими ручками в дорогой пиджак отца. — Мой маленький альфа, как прошел твой день? — спросил Тэхён, прижимая к себе сына и вдыхая его чистый, пока еще нейтральный детский запах. — Мы с папой Юнги рисовали дракона! И пели песню! И я помогал ему готовить! — тараторил Тэюн, сияя. Именно в этот момент из кухни появился он. Юнги. Его омега. На нем был мягкий свитер свободного кроя, а волосы были слегка растрепаны. В руках у него был половник, а на лице сияла та самая улыбка, ради которой Тэхён был готов свернуть горы. — Ну вот и наш строгий альфа вернулся, — голос Юнги был мелодичным, как и подобает продюсеру звукозаписывающей студии. Он подошел ближе, и его грушевый аромат стал насыщеннее, слаще, приветствуя своего альфу. Тэхён наклонился и прижался носом к его шее, тихо рыча от удовольствия. Это был его личный наркотик. — Скучал, — просто сказал Тэхён, глядя ему в глаза. — Я знаю, — улыбнулся Юнги и встал на цыпочки, чтобы оставить легкий поцелуй в уголке его губ. — Иди мой руки, ужин почти готов. Вечер проходил в их любимом ритме. Они ужинали за большим деревянным столом, Тэюн с восторгом рассказывал о своих детсадовских подвигах. Юнги терпеливо поправлял ему салфетку и подливал сок, а Тэхён смотрел на них обоих с таким чувством полноты, которое даже не мог описать. Этот творческий, нежный человек, который днем мог спорить до хрипоты с капризными музыкантами, дома превращался в самую заботливую и мягкую душу. Но Тэхён знал: за этой мягкостью скрывался стальной характер. Юнги никогда не позволял ему перегибать палку в альфийской опеке и всегда мог поставить на место словом или одним лишь взглядом. Именно это равновесие делало их отношения идеальными. После ужина наступило время купания. Тэхён, сняв пиджак и закатав рукава рубашки, взял эту обязанность на себя. Ванная наполнилась криками, брызгами и запахом детской пены. Юнги, стоя в дверях, просто улыбался, наблюдая, как его большой и грозный альфа с полной серьезностью обсуждает с пятилетним сыном стратегию нападения резинового утенка на кораблик. Потом была сказка. Все трое укладывались в огромную кровать в спальне родителей. Тэюн устраивался посередине, а Юнги, обняв его, тихим голосом напевал какую-то свою новую мелодию. Тэхён лежал на боку, опершись на локоть, и смотрел, как ресницы сына начинают слипаться, а дыхание становится ровным. В этот момент мир сужался до размеров их кровати, до тепла их тел. Когда Тэюн наконец заснул, Тэхён осторожно взял его на руки и отнес в его комнату, укрыв одеялом с принтом супергероев. Вернувшись, он застал Юнги, который стоял у окна и смотрел на ночной город. Лунный свет очерчивал его силуэт. Тэхён подошел сзади, обнял его за талию и прижался губами к его отметине на шее. Юнги откинул голову ему на плечо с тихим вздохом. — Сегодня был тяжелый день? — спросил Юнги, чувствуя напряжение в мышцах альфы. — Ничего, что не смог бы исправить вот этот момент, — прошептал Тэхён, поворачивая его к себе. Его строгость растаяла без следа. Осталась только страсть, глубокая и всепоглощающая. Их поцелуй был нежным, но полным нетерпения. Годы вместе не притупили желание, а лишь разожгли его. Они знали каждую родинку, каждый изгиб тела друг друга, но каждый раз это было как в первый раз. — Я тебя люблю, — выдохнул Тэхён, прижимая лоб ко лбу Юнги, пока их дыхание сбивалось в унисон. — Ты мой дом. — Я тоже тебя люблю, мой альфа, — ответил Юнги, его глаза блестели в полумраке. — Всегда. Они легли в кровать, переплетаясь конечностями. Запах груши и темного, терпкого запаха альфы — бергамота и кожи — смешался в неразделимую смесь, которая витала в спальне, как заклинание защиты и вечной верности. За стеной мирно посапывал их сын. И в этом абсолютном тихом счастье, в этой крепкой семье, построенной на любви, доверии и страсти, они засыпали, чтобы утром снова проснуться в своем идеальном мире. День должен был быть идеальным. Тэхёну исполнялось двадцать пять лет, и он знал, что дома его ждут самые главные люди в его жизни. Но крупная сделка, которую он вёл, дала трещину прямо под вечер, и вот он, уже в восьмом часу, всё ещё сидел в своём кабинете, отдавая распоряжения по телефону сквозь стиснутые зубы. — Господин, — раздался мягкий голос из двери. — Я принёс кофе. Вы выглядите измотанным. Тэхён поднял взгляд. В дверях стоял Чонгук, новый стажёр. Омега. Ему едва ли было двадцать. Он был воплощением всего, чего не было в Юнги: мускулистое, подтянутое тело, обтянутое узкой чёрной кофтой с коротким рукавом, обнажавшей татуировки на предплечьях. В брови поблёскивала серёжка, а во взгляде читалась дерзкая уверенность, граничащая с вызовом. Его запах был густым, как дикий мёд, и терпким, как дым, — примитивный, вызывающий аромат. — Спасибо, Чонгук. Можешь оставить на столе, — сухо сказал Тэхён, пытаясь сосредоточиться на бумагах. Но Чонгук не уходил. Он подошёл ближе, поставил чашку и задержался рядом. Его запах ударил в ноздри — настойчивый и сладкий. — Все уже разошлись. Только вы один, — он обвёл взглядом просторный кабинет. — В свой день рождения. Это неправильно. — Работа не ждёт, — отрезал Тэхён, но почувствовал, как по телу разливается странное тепло. Запах Чонгука будоражил его альфийскую природу, обращаясь к чему-то первобытному, животному. — Может, ей и не надо ждать? — Чонгук наклонился, опершись руками о стол, его лицо оказалось в сантиметрах от лица Тэхёна. — Расслабьтесь хоть на минутку. Вы заслужили. И тогда Тэхён почувствовал это. Потерю контроля. Тот самый опасный, запретный порог, который он никогда не позволял себе переступать. Запах мёда и дыма затуманил сознание, вытесняя сладкий образ груши и тёплого свитера. Это была похоть в чистом виде, грубая и неоспоримая. — Уходи, — прохрипел Тэхён, но в его голосе уже слышалась слабина. — Я не думаю, что вы этого хотите, — с вызовом прошептал Чонгук и коснулся губами его отметины на шее. Это была искра, упавшая в бензин. С громким рычанием Тэхён вскочил, схватил омегу за руку и прижал его к стене. Разум кричал о предательстве, о Юнги, о Тэюне, но тело, охваченное огнём, уже не слушало. Это была битва, которую он проиграл в тот же миг. Страсть, смешанная с ядовитой горечью измены, захлестнула его. Поцелуи были грубыми, руки — жадными. Одежда рвалась под натиском. На столе, заваленном документами с пометкой «важно», они предались близости — быстрой, животной, лишённой всякой нежности. В воздухе витал только тяжёлый, пьянящий запах мёда, дыма и пота. В финале, глядя в потолок, Тэхён не чувствовал ничего, кроме леденящей пустоты и всепоглощающей вины. ⸻ Он мчался домой, как преступник, пытаясь выветрить из себя чужой запах. Он заехал на заправку, чтобы умыться, тёр кожу мочалкой до красноты, но призрак Чонгука, его запах, казалось, въелся в него навсегда. Когда он открыл дверь своей квартиры, его встретила тишина. Темнота. Сердце сжалось от боли. Они, наверное, легли спать. И это было бы заслуженно. Но в следующую секунду свет вспыхнул. — С днём рождения! Юнги и Тэюн стояли в гостиной. На столе догорали свечи на огромном самодельном торте в виде логотипа компании Тэхёна. Воздух был наполнен знакомым, родным ароматом — сладкой груши и домашней выпечки. Тэюн, в смешной бумажной короне, подбежал к нему и обнял за ноги. — Папа, мы тебя так долго ждали! Мы приготовили сюрприз! Тэхён посмотрел на Юнги. Его омега сиял, его глаза искрились любовью и гордостью за их маленький праздник. И в этот миг Тэхён почувствовал себя самым гнусным существом на земле. Грязь, которую он принёс с собой, казалось, заляпала всё вокруг. — Прости, что задержался, — его голос дрогнул. Он наклонился, чтобы поднять сына, прижал его к себе так сильно, как будто пытался очиститься через его невинность. — Всё в порядке, мы понимаем, — мягко сказал Юнги, подходя ближе. Он потянулся, чтобы поцеловать Тэхёна в щёку, но альфа инстинктивно отпрянул. В его глазах мелькнули боль и удивление. — Я… я просто немного устал, — быстро проговорил Тэхён, отводя взгляд. Комок подступил к горлу, давящий и горячий. Он чувствовал, как предательство прожигает его изнутри. — Давай, задувай свечи! — крикнул Тэюн, таща его за руку к столу. Тэхён зажмурился, делая вид, что загадывает желание. Но в голове была только одна мысль: «Простите меня. Простите». Он задул свечи под радостные крики сына. Когда он открыл глаза, он увидел, как Юнги смотрит на него. Его взгляд был полон такой нежности и безусловного доверия, что Тэхёну захотелось рыдать. Он обнял их обоих — Юнги и Тэюна — вложив в это объятие всю свою отчаянную, израненную любовь и клятву, которую он давал самому себе в этот момент: никогда, никогда больше. Слёзы, которые он с таким трудом сдерживал, подступили к глазам. Он быстро вытер их, делая вид, что смеётся. — Я так вас люблю, — прошептал он им в волосы, и голос его сорвался. — Вы всё для меня. — Мы тоже тебя любим, папа, — сказал Тэюн. Юнги ничего не сказал, только крепче сжал его руку, но в его глазах читалось лёгкое беспокойство. Он чувствовал напряжение в своём альфе. Чувствовал, что что-то не так. И Тэхён знал, что отныне его идеальный мир будет отравлен. Он будет сиять и пахнуть грушей, но в его основе будет лежать тёмная, липкая тайна, которую он унесёт с собой в могилу, лишь бы только сохранить этот свет, эти улыбки, этот дом. Ценой вечного ада внутри себя. Той ночью Тэхёну приснился кошмар. Он стоял в их гостиной, но она была пустой и холодной. Сквозь окна бил слепящий белый свет. Пахло не грушей и выпечкой, а пылью и одиночеством. И тогда он увидел их. Юнги, державший за руку Тэюна. Лицо омеги было чужим — холодным, как мрамор, и абсолютно безучастным. — Я всё знаю, Тэхён, — произнёс голос, лишённый какой-либо мелодичности. — Я чувствую его на тебе. Всего. — Юнги, прости, я… — Тэхён попытался шагнуть к ним, но ноги будто приросли к полу. — Не подходи, — Юнги отступил, прижимая к себе испуганного Тэюна. — Ты больше не его отец. Ты больше не мой альфа. Ты — никто. Они развернулись и пошли к двери. Тэхён закричал, умолял, но звук застревал в горле. Дверь закрылась с тихим щелчком, который прозвучал громче любого взрыва. Он остался один. В полной, оглушающей тишине. Тэхён резко проснулся, сорвавшись со сна с коротким, подавленным стоном. Его тело было покрыто липким холодным потом, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Паника сжимала горло. И тогда он почувствовал это. Тепло. Лёгкую тяжесть на своей груди. Он повернул голову и увидел Юнги. Его омега спал, прижавшись щекой к его плечу, одна рука была заброшена на его грудь в защищающем жесте. Его дыхание было ровным, а на губах играла едва заметная, счастливая улыбка. Он ничего не знал. Он был в безопасности. В их общем доме. Тэхён сглотнул ком в горле и осторожно, чтобы не разбудить, притянул Юнги к себе, вжавшись лицом в его волосы, жадно вдыхая родной, очищающий аромат. Он был спасён. Это был всего лишь сон. ⸻ Утро прошло с натянутой, показной нормальностью. Солнечные лучи заливали кухню, пахло кофе и омлетом. Тэюн болтал без умолку. Тэхён улыбался, кивал, шутил, но его взгляд снова и снова возвращался к Юнги. Он ловил каждое его движение, вглядывался в черты лица, ища там тень подозрения. Юнги был таким же нежным, как всегда. Но иногда его взгляд задерживался на Тэхёне чуть дольше обычного, становясь пристальным. Когда Тэхён слишком резко отдёрнул руку, передавая соль, Юнги мягко спросил: — Ты в порядке? Плохо спишь? — Просто работа, — отмахнулся Тэхён, и собственная улыбка показалась ему оскалом. — Ничего страшного. Они вместе отвезли Тэюна в сад, и Тэхён, целуя сына в макушку, снова почувствовал укол такой острой вины, что у него потемнело в глазах. У входа в офис Тэхён поцеловал Юнги, стараясь, чтобы поцелуй был нежным, но не слишком жадным. Он смотрел, как его омега уходит, лёгкий и красивый в утреннем солнце, и клялся себе, что сегодня всё будет иначе. Он уволит Чонгука. Он всё исправит. ⸻ Но судьба — или его собственное проклятие — распорядились иначе. В середине дня Чонгук вошёл в его кабинет без стука, держа в руках отчёт. На нём была обтягивающая чёрная водолазка, подчёркивающая рельеф его тела. Запах мёда и дыма снова повис в воздухе, наглый и соблазняющий. — Господин, вам нехорошо? — спросил он, и в его глазах читался не столько интерес, сколько вызов. Он знал. Он знал, какую власть имел над этим могущественным альфой. — Чонгук, тебе стоит… — начал Тэхён, но голос предательски дрогнул. — Мне стоит уйти? — омега подошёл ближе. — А вы уверены, что этого хотите? И снова та же борьба. Тот же разрыв между долгом и похотью. Но на этот раз вина и страх после ночного кошмара сделали желание ещё более острым, почти отчаянным. Если он уже пал, то какая разница — во второй раз или в десятый? Это была порочная логика саморазрушения. Теперь не было даже намёка на сопротивление. Тэхён сам потянулся к нему, с тихим стоном поражения. Всё повторилось. Быстрее, жёстче, с ещё большим отчаянием. ⸻ Он не пошёл домой. Он пошёл в бар и напился до беспамятства, пытаясь утопить и образ Юнги, и запах Чонгука, и собственное отражение в зеркале, которое ненавидел. Он вернулся под утро, когда небо на востоке уже начинало светлеть. Дверь скрипнула предательски громко. В прихожей горел ночник. Из спальни вышел Юнги. На нём был тот самый мягкий свитер, волосы растрёпаны от сна, а глаза — полны беспокойства. — Тэхён? Где ты был? Я звонил… — он осёкся, подойдя ближе. Его нос инстинктивно сморщился. От Тэхёна пахло перегаром, дорогим виски и… чем-то ещё. Чужим, едва уловимым, но безошибочно узнаваемым для обоняния любящего омеги. Тэхён попытался пройти мимо, не глядя на него. — Задержались. Пошли с командой выпить. Прости, забыл предупредить. Он не смотрел в глаза Юнги. Он не мог. Юнги молчал. Он стоял посреди прихожей, и тишина между ними звучала громче любого крика. Он всё чувствовал. Он не был дураком. Его чуткая, тонкая душа улавливала фальшь в каждом слове, в каждом жесте своего альфы. — Иди спать, — наконец тихо сказал Юнги. Его голос был ровным, но в нём не осталось ни капли привычной теплоты. — Ты очень устал. Тэхён, пошатываясь, прошёл в спальню и рухнул на кровать, не раздеваясь. Он ждал, что Юнги ляжет рядом, прижмётся, спросит снова. Но Юнги не пришёл. Он остался стоять в гостиной. А вскоре Тэхён услышал тихие звуки из кухни — скрип чайника, звон чашки. Юнги не спал. Он сидел в одиночестве на кухне, в их когда-то идеальном доме, и пил чай, глядя в окно на наступающее утро. А Тэхён лежал в их постели, пропитанный грехом и алкоголем, и понимал, что стены его рая медленно, но верно начинают рушиться. И самое ужасное заключалось в том, что именно он сам заложил динамит в его основание. Этот день должен был стать особенным. У Тэюна в саду намечался утренник, и Юнги, закончив работу над миксами раньше обычного, летел домой на крыльях. Он купил огромный букет грушевых цветов — фамильную ноту своего аромата — и любимое пирожное Тэхёна. Хотел устроить маленький праздник, просто так. В их доме уже несколько недель витала тревожная тень. Тэхён был отстранённым, взвинченным, его ласка становилась резкой, а нежность — редкой. Юнги чувствовал чужой терпкий запах, который тот тщетно пытался забить дорогим парфюмом. Он видел крадущиеся взгляды и слышал фальшь в оправданиях. Но молчал. Потому что верил? Или потому что боялся разрушить хрупкий мир, построенный ради сына? Подъезжая к дому, он заметил машину Тэхёна у подъезда. «Странно… У него ведь совещание до вечера», — мелькнула мысль. Что-то холодное и тяжёлое сжалось внутри. Лифт поднимался слишком медленно. Цветы, которые ещё недавно казались праздничными, вдруг стали нелепыми. Ключ повернулся в замке беззвучно. И первое, что ударило Юнги в обоняние, был не их уютный аромат — груша, смешанная с бергамотом. Нет. В воздухе густо стоял чужой запах: мёд и дым. Наглый. Сладкий. Захватывающий всё пространство. Сердце Юнги остановилось, а потом забилось так сильно, что стало больно. Его ноги сами понесли его по коридору. Дверь в спальню была приоткрыта. Он заглянул. И мир рухнул. На их постели, на простынях, пахнущих когда-то только ими, лежали двое. Тэхён. Его альфа. Его муж. И тот самый стажёр, Чонгук. Татуированное тело омеги было прижато к телу Тэхёна. Они спали, разметавшись, а лицо Тэхёна было спокойным, умиротворённым. Цветы выскользнули из пальцев Юнги и с тихим шорохом упали на пол. Для него этот звук был громче грома. Он не закричал и не разрыдался. Какая-то ледяная, нечеловеческая сила сковала его. — Встань и уйди, — его голос прозвучал тихо, но в нём звенела сталь. Чонгук мгновенно проснулся, схватил одежду и, не оглядываясь, бросился к двери. Тэхён открыл глаза. Увидел Юнги. Его лицо — не искажённое гневом, а белое и пустое, словно маска. Увидел цветы на полу. Осознание ударило, как молот. — Юнги… Нет… Это не то, что ты думаешь… — Тэхён попытался подняться, но запутался в простынях. — Я думаю, что застал своего мужа в постели с другим омегой. В нашем доме. В нашей постели, — голос Юнги был ровным, почти бесстрастным. Тэхён рухнул на колени, слёзы текли по его лицу. — Это ошибка! Один раз, всего один! Я люблю только тебя! — Врёшь, — спокойно произнёс Юнги. В его глазах не было жалости. Только боль, удерживаемая стальной волей. — Ты врёшь уже месяцами. Я чувствовал это. Я надеялся, что ошибаюсь. Но ты сам привёл его сюда. Он подошёл к тумбочке, где стояла фотография с Тэюном. Снял с пальца простое платиновое кольцо и положил рядом. Металл звякнул о дерево, словно приговор. — Я подаю на развод. Тэюна забираю. Ты сможешь видеть его только по выходным, под присмотром. Я не позволю твоему разложению коснуться моего сына. — НЕТ! — завопил Тэхён, обхватывая его ноги. — Прости! Ради бога, прости! Я всё исправлю! Мы уедем, я уволю его, сделаю всё, что угодно! Юнги посмотрел сверху вниз. Его взгляд был безжалостным. — Исправлять нечего. Всё сломано. Навсегда. Это кольцо будет напоминать тебе о том, что ты потерял. О семье, которую ты сам уничтожил. Он развернулся и пошёл к двери. — Юнги! Я люблю тебя! — рыдал Тэхён. — Не забирай у меня сына! На пороге Юнги остановился. — Любовь не пахнет чужим омегой. А твоя теперь пахнет. И мне противно. Дверь прихожей закрылась негромко, но для Тэхёна этот звук был громче грома. Он остался сидеть на полу, в опустевшей спальне, где в воздухе стоял сладковатый, тошнотворный запах измены. На тумбочке блестело кольцо. Рядом валялись подарки, которые Юнги не успел вручить. ⸻ Следующие дни стали адом. Тэхён не ходил на работу. Пил. Звонил Юнги десятки раз, но тот не отвечал. Пришло лишь одно сообщение: «Тэюн спрашивает о тебе. Не заставляй меня говорить ему правду. Оставь нас в покое». Эти слова добили его. Он снова напился до беспамятства и вывалился на улицу. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь со слезами. Он брёл, не разбирая дороги, пока перед глазами стоял лишь образ: холодные глаза Юнги и фраза «мне противно». Он шагнул на проезжую часть. Визг тормозов, свет фар, тяжёлый удар. Мир перевернулся и рассыпался на осколки. А потом — тишина. И в этой тишине, прежде чем погрузиться в небытие, он снова почувствовал его запах. Сладкую спелую грушу. Но теперь это был лишь призрак. Напоминание о рае, который он сам обменял на миг грязной страсти. Жизнь после крушения разделилась на «до» и «после». «После» было серым, безвкусным, механическим. Тэхён жил в безликой съёмной квартире, ходил на работу, где его когда-то уважали и боялись, а теперь — лишь жалели украдкой. Единственным светом в этом новом, унылом мире оставались несколько часов, проведённых с Тэюном. Он стал отцом выходного дня — но идеальным. Не строгим альфой, который вечно спешит, а тем, кто часами строит замки из лего, смотрит мультики, гуляет по парку. Он водил сына в зоопарк, музеи, на карусели. И каждый раз, забирая или возвращая Тэюна, он пытался. Не навязчиво, не умоляюще — просто быть рядом. Он приносил свежие груши, зная, что Юнги их любит. Когда у Тэюна поднялась температура, примчался среди ночи с лекарствами, хотя Юнги холодно сказал, что справляется. Тэхён просто оставил пакет у двери и ушёл. Он учился заново говорить с Юнги. Не как с мужем, а как с партнёром по воспитанию. Спрашивал о делах в студии, слушал внимательно, хотя каждый взгляд на бывшего мужа отзывался болью — острой, живой, как в первый день. Иногда ему казалось, что лёд начинает таять. Как-то раз, передавая ему спящего Тэюна, Юнги устало улыбнулся его шутке. Всего на секунду. Но Тэхён поймал этот взгляд — без стены, без боли, просто благодарность. И в тот вечер он летел домой, в одинокую квартиру, и впервые за месяцы позволил себе надеяться. Может, не всё потеряно. Эта надежда стала его наркотиком. Он стал внимательнее, чутче. Помнил даты, присылал нейтральные, но заботливые сообщения. Он видел, как настороженность Юнги медленно слабеет. Иногда они разговаривали в машине дольше положенного, обсуждая планы на каникулы. И вот в одну из таких суббот, когда они возвращались из кино, Тэюн радостно сообщил: — Папа, к нам приходил дядя Минхо! Он принёс пиццу и играл со мной в машинки! Сердце Тэхёна болезненно сжалось. — Дядя Минхо? А кто это, малыш? — Друг папы Юнги! Он смешной и сильный! И он тоже альфа! — выпалил Тэюн. Слово «альфа» прозвучало, как выстрел. Остаток пути Тэхён молчал. С улыбкой попрощался с сыном, который бросился в объятия Юнги. На пороге Юнги выглядел спокойным, почти счастливым. Помахал ему рукой — короткий, дружеский жест. Но Тэхён уже ничего не видел. Внутри него всё рухнуло. Он не поехал домой. Он поехал в бар. Виски. Потом ещё. В голове крутилась мучительная картина: чужой альфа в его доме. За их столом. С его сыном. С его Юнги. А Юнги… улыбается. Ревность, острая, ядовитая, впилась когтями. Он представлял, как этот Минхо, сильный, надёжный, без лишних татуировок и глупых выходок, смотрит на Юнги. Как, наверное, хочет его. И имеет право. Юнги был прекрасен. Свободен. А он, Тэхён, сам подарил ему эту свободу. Но хуже ревности была вина. Это он создал пустоту в жизни Юнги. Это он вытолкнул его в объятия другого. Он не имел права на ревность. Он потерял это право в ту ночь. Эта мысль была самой горькой: он сам стал архитектором своего ада. Он напился, как тогда, но в этот раз не бросился под машину. Он сел в такси и поехал к дому, который когда-то был его. Стоял под окнами, смотрел на тёплый свет в гостиной и представлял: они сидят на диване, рядом. Минхо касается руки Юнги. Боль была невыносимой. Тэхён достал телефон, пальцы дрожали. Написал сообщение. Не злое, не умоляющее. Просто отчаянное. Тэхён: Я видел, как ты сегодня улыбался. Я не видел такой улыбки очень давно. Я понимаю. Он, наверное, хороший человек. Заслуживающий тебя. Просто знай: я люблю тебя. Всегда буду. И мне жаль. Больше, чем ты можешь представить. Ответа он не ждал. И не получил. Он стоял под холодным ночным небом, глядя на свет своего бывшего счастья, и понимал: он проиграл. Его осторожные попытки вернуть доверие оказались ничем. Пока он медленно поднимался из ямы, жизнь Юнги двинулась дальше. К тому, кто не пахнет ложью и предательством. Он потерял его. Окончательно. И на этот раз надежды не осталось. Только тихая пустота. И осознание, что самая страшная боль — не та, что причиняют тебе, а та, что ты причиняешь себе сам. По собственной глупости и слабости. И с этой болью ему предстояло жить. Одному. Все хрупкие попытки Тэхёна наладить жизнь рухнули в один миг с телефонным звонком. Голос Юнги в трубке был не холодным, а сломанным, пронзенным животным страхом, который Тэхён слышал лишь однажды — когда Тэюн в два года упал с качелей. — Тэхён… — всхлипнул он. — Это Тэюн. У него… у него высоченная температура, он бредит. Скорая забрала нас в больницу. Врачи говорят… подозрение на менингит. Мир сузился до точки. Все обиды, ревность, отчаяние — все испарилось. Остался только леденящий ужас. Тэхён мчался в больницу, не помня себя. Он ворвался в палату реанимации и увидел картину, от которой у него подкосились ноги. Их маленький, жизнерадостный сын лежал под капельницами, бледный, с лихорадочным румянцем на щеках, его тело было облеплено датчиками. А рядом, держа его горящую ручку в своих, сидел Юнги. Он был похож на призрака — осунувшийся, с заплаканными глазами. Увидев Тэхёна, Юнги не оттолкнул его. Нет. Он просто посмотрел на него, и в его взгляде была такая вселенская беспомощность, что Тэхён, не говоря ни слова, просто подошел и обнял его. Юнги сжался в его объятиях, беззвучно рыдая, его тело сотрясалось от подавленных рыданий. Так начались их самые страшные и самые светлые сутки. Они дежурили у кровати вместе, не отходя ни на шаг. Они по очереди протирали Тэюну лоб, шептали ему слова поддержки, даже если он их не слышал. В этом аду общей боли стена между ними рухнула. Не было бывшего мужа и бывшей жены. Были двое родителей, объединенных любовью к своему ребенку. На третью ночь кризис миновал. Температура спала, и врач, уставший, но улыбающийся, сказал: «Он борется. Самый тяжелый период позади». Юнги буквально рухнул на стул рядом с палатой, закрыв лицо руками. Тэхён сел рядом, осторожно положив руку ему на плечо. — Он справится, — тихо сказал Тэхён. — Он сильный. Как ты. Юнги поднял на него заплаканные глаза. В них не было ни холодности, ни гнева. Только усталость и незащищенность. — Я так испугался, — прошептал он. — Я думал… что останусь совсем один. — Ты не один. Я здесь. Я всегда буду здесь, — голос Тэхёна дрогнул. Он опустился перед ним на колени, не обращая внимания на проходящих мимо медсестер. — Юнги, я… Я знаю, что не заслуживаю прощения. Но я люблю тебя. Я всегда любил только тебя. Все эти месяцы без тебя были не жизнью, а существованием. Юнги смотрел на него, и по его щекам снова потекли слезы. — Я тоже… скучал, — выдохнул он, и это признание стоило ему огромных усилий. — Но я боюсь, Тэхён. До дрожи. Я боюсь снова довериться и снова оказаться с разбитым сердцем. Эта боль… она чуть не убила меня. — Я никогда больше не причиню тебе боли, — Тэхён взял его руки в свои и прижал их к своей груди, чтобы он чувствовал биение его сердца. — Клянусь нашей жизнью, жизнью нашего сына. Ты и Тэюн — мой единственный мир. Я был слепым идиотом, но теперь я вижу. Дай мне шанс доказать это. Каждый день до конца жизни. Он не ждал ответа. Он просто смотрел в его глаза, вкладывая в свой взгляд всю боль, все раскаяние и всю неизменную любовь. --- Через неделю Тэюна перевели в обычную палату. Он был слаб, но улыбался, и это было самым большим чудом. Врачи сказали, что ему нужен покой и домашний уход. Вопрос о том, где он будет выздоравливать, даже не стоял. Конечно, в доме Юнги. И Тэхён, по молчаливому согласию, остался с ними. В первую же ночь, уложив сына, они оказались в гостиной. Напряжение дней и ночей в больнице, смесь адреналина и облегчения, витала в воздухе. Юнги стоял у окна, закутавшись в свой большой свитер, который когда-то был и Тэхёна. Тэхён подошел к нему сзади, но не решался прикоснуться. — Юнги… Тот обернулся. Его глаза блестели в свете луны. — Я все еще боюсь, — повторил он. — Я знаю, — тихо сказал Тэхён. — И я буду развеивать твой страх каждый день. Пока ты снова не поверишь мне. Он медленно, давая тому возможность отстраниться, протянул руку и коснулся его щеки. Юнги не отпрянул. Он закрыл глаза и прижался к его ладони. Это было разрешением. Тэхён наклонился и прикоснулся губами к его губам. Это был не поцелуй страсти, а поцелуй прощения, обещания, бесконечной тоски. Сначала осторожный, почти робкий. Но потом в нем проснулась вся накопившаяся за месяцы разлуки жажда. Юнги ответил ему с той же яростью, его руки вцепились в волосы Тэхёна, притягивая его ближе. Они целовались, как в первый раз, и как в последний — с отчаянием и надеждой одновременно. Слезы текли по щекам Юнги, и Тэхён смахивал их своими губами, шепча слова любви и покаяния. — Я хочу тебя, — хрипло прошептал Тэхён, — но только если ты хочешь того же. — Хочу, — просто ответил Юнги. Они прошли в спальню. Воздух в спальне был густым от невысказанных слов и давно подавляемого желания. После того первого, прорывающего плотину поцелуя в гостиной, они почти не дыша добрались до спальни, цепляясь друг за друга, как утопающие. Тэхён прижал Юнги к двери, его руки дрожали, когда он скользнул под широкий свитер, коснувшись горячей, гладкой кожи спины. Его губы оторвались от губ Юнги, чтобы опуститься на шею, к той самой отметине, что когда-то была его святыней, а потом стала символом его предательства. — Я скучал по этому запаху. По тебе. Каждую секунду, — его голос был хриплым шепотом, губы жгли кожу. Юнги запрокинул голову, обнажая горло, и тихо стонал. Его пальцы вцепились в волосы Тэхёна, то притягивая, то слегка отталкивая, в нем все еще боролись страх и жажда. — Тэхён… подожди… — он выдохнул, но это был не отказ, а мольба о передышке, чтобы сердце не выпрыгнуло из груди. Тэхён немедленно остановился, отодвинулся, давая ему пространство. Его глаза умоляли. — Прости. Я не хочу торопить. Я не хочу ничего, чего ты не захочешь сам. — Я хочу, — Юнги потянулся к нему, сам срывая с себя свитер. Его тело, знакомое до миллиметра и вновь ставшее запретным, предстало перед Тэхёном в лунном свете. — Я просто боюсь, что это сон. Что я проснусь, и тебя снова не будет. — Это не сон, — Тэхён снова прильнул к нему, но теперь его прикосновения были не жадными, а бесконечно нежными. Он вел его к кровати, осыпая поцелуями плечи, ключицы, грудь. Каждый поцелуй был клятвой. Каждое прикосновение — покаянием. — Я здесь. Я никуда не уйду. Никогда. Они опустились на простыни. Тэхён покрывал его тело своими ладонями, заново открывая каждую родинку, каждый изгиб. Он спускался ниже, целуя его живот, дрожащие бедра, заставляя Юнги извиваться под ним от нахлынувшего чувства. Когда он взял его в рот, Юнги вскрикнул, вцепившись пальцами в простынь. Это было слишком интенсивно, слишком эмоционально — смесь физического наслаждения и болезненного воспоминания о той близости, которую он потерял. — Тэхён… пожалуйста… я не могу… — он тянул его на себя, вверх, к поцелуям. Тэхён подчинился, его тело тяжелое и горячее, прижалось к Юнги. Он смотрел ему в глаза, и в его взгляде была вся вселенная боли, тоски и любви. — Ты разрешаешь? — прошептал он, и в этом старомодном, почти ритуальном для альфы вопросе сквозила такая беззащитность, что сердце Юнги сжалось. — Да, — выдохнул Юнги, обнимая его за шею и притягивая к себе. — Мой альфа. Мой Тэхён. Их соединение было не просто проникновением. Это было возвращением домой. Для Тэхёна это было погружением в единственное место на земле, где он был по-настоящему жив. Для Юнги — мучительным и сладким растворением границ, шагом в пропасть доверия, которое он снова решился совершить. Они двигались в унисон, сначала медленно, нежно, глядя друг другу в глаза. Слезы катились по вискам Юнги, и Тэхён смахивал их губами, шепча слова любви на родном языке, те самые, что говорил ему когда-то при встрече после работы. Плавные движения становились все более порывистыми, страсть, сдерживаемая месяцами разлуки, прорывалась наружу. Стоны смешивались с рыданиями, тела сливались в едином порыве, где уже не было места прошлому и будущему, а только настоящее, жаркое и пронзительное. Когда пик настиг их, Тэхён прижал Юнги к себе с такой силой, будто хотел защитить от всего мира, и с рыданием выдохнул его имя. Юнги ответил ему таким же сдавленным стоном, впиваясь ногтями в его спину, отмечая себя на нем, как в самые их счастливые дни. Они лежали, сплетясь, не в силах разъединиться, слушая, как бьются их сердца, постепенно успокаиваясь. Запах их смешавшихся ароматов — груши и бергамота — наконец-то снова заполнил комнату, вытеснив призраков прошлого. — Я люблю тебя, — прошептал Тэхён, все еще не выпуская его из объятий. — Это мое дыхание. Мое сердцебиение. Только ты. Юнги прижался щекой к его груди. — И я тебя люблю. Просто… не останавливайся любить меня. Никогда. — Клянусь, — Тэхён поцеловал его в макушку. И в этой тишине, в этом тепле, они оба знали — это не просто слова. Это новый завет. Начало новой жизни, построенной на руинах старой, но оттого еще более крепкой и ценной. Прошел месяц. Тэюн полностью поправился и снова был полон энергии. Их дом снова наполнился смехом. Но теперь в нем жил не только смех. В нем жила новая, более зрелая, прошедшая через боль любовь. Однажды вечером, уложив сына, они сидели на диване. Юнги прижался к Тэхёну, а тот обнимал его за плечи. — Я продаю свою квартиру, — тихо сказал Тэхён. — Если ты позволишь… я хочу вернуться домой. Навсегда. Юнги посмотрел на него. В его глазах была тень былой боли, но поверх нее — новая, твердая уверенность. — Ты уже дома, — просто сказал он. Они не стали играть свадьбу снова. Вместо этого они поехали втроем на море. И стоя на берегу, под шум волн, глядя, как Тэюн резвится у воды, они взялись за руки. Их обручальные кольца снова были на своих местах. Идеальная семья? Нет. Они больше не были идеальными. Они были настоящими. Со шрамами, с памятью о боли, но и с бесконечной благодарностью за второй шанс. Их любовь прошла через ад и выжила. И теперь она была крепче, чем когда-либо. Потому что они знали ей цену.