Страсть

Гастон стоял за дверью. Лаура стояла над ней. Изабелла сидела в ванной, касаясь коленями её дна. Гастон был защитником её территории, личного пространства, в которое уже вторгся Ронни. Физически и морально. Членом и душой. Лаура старалась держатся хозяйкой, наследницей своей фамилий. А Изабелла пыталась придти в себя. Единственное существо желающие сейчас опустошить бар. Приложить чужую голову об стекло. Лаура. Лари. Говорила на языке знакомого самой Изабелле. На языке собственного отца. Языке который не принадлежал ей, а был кем-то нашептан. Её голос не дрожал, был не громким, ещё тише чем обычно, но не допускал возражений. Для самой Изабеллы — это было что-то новенькое. В словах младшей кузины, равной ей, не было злости, а легитимная власть. Не мольба и бессмысленные просьбы. Брюнетка не боролась с ней, она принимала, как приняла бы дома. А Лари держалась, как держалась бы Лучианна. Изабелла не откусила протянутую ей руку, она приняла и подчинилась, тому кого знала и доверяла. Вода должна была смыть все. Унижение, липкий запах накопленный за пару дней, чужие прикосновения, поцелуй и эту удушающее, сладковатую горечь от флакона с духами. Никто ванную не наполнял, Лаура под руку довела Изабеллу до ванной комнаты, она просто залезла в ванную, вывернула кран на максимум опустилась на холодный кафель, поджав под себя ноги. Ледяные струи сначала ударили по спине, заставили вздрогнуть, но быстро сменялись на более теплые. Она подняла голову к потолку, желая очиститься до самых костей. Будто желала, что бы кожа сползла с неё, и она обросла новой. Чистой. Слезы не лились, на это нужны были силы, а сил у неё не было. Был лишь сгусток непонятный чувств, дурманивших голову, которых она не могла разобрать. Расставание и побег с собственной свадьбы не откликался в душе, как отзывался член Ронни в другой девушке. Но все было проще обычного — с Томассо она пережила насильственную смерть иллюзий ещё давно. Заранее приготовила себя к разрыву, мысленно сожгла мосты. С Ронни все было по другому. По настоящему, болезненно, по животному и без гарантий на будущего. Властный тон Лауры заглушался шумом воды и собственными мыслями, голосами в голове, что становились громче. Капли катились по бархатной коже, попадали в рот, обрисовывая узоры, волосы намокли. А она прикрыла глаза, не шевелясь. Температуры воды изменилась, мочалка коснулась кожи и начала растирать. Пена перемешанная с водой потекла вниз. Движение горничной были размерянными, старательными, почти ритуальными и перемешанные в коктейль со страхом. Лаура позволила горничной придти и омыть кузину, а сама скрестив руки стояла стеной, иногда с волнением сглатывая. Горничная же боялась и движение лишние сделать. Словно касалась дикой кошки, что резко выпустит в неё когти и вспорит ей глотку. Но тело Беллы не шевелилось. Её плоть казалась чужой, послушной, но безжизненной. Но перед прикрытыми глазами встал образ Ронни. Сильный, дикий и необузданный. Парень в упор смотрел на неё, а воспоминания о злополучном звонке превращались в фантазий — как Ронни трахается с этой девкой. Девушка резко мотнула головой, поморщившись, словно пыталась согнать Ронни из собственной головы. Но его образ не желал покидать косточки её плоти. Он въелся как надоедливый запах, а мысли против воли крутили Ронни как надоедливую пластинку. Опять и опять. Брюнетка сжала челюсть. Постепенно тепло воды проникало глубже, в сочетаний с навязчивыми мыслями пробуждая раздражение. Каждая скользящая капля стала навязчивой, лишней. Мочалка в чужих ладонях, приносившая слабое успокоение, теперь будто терла не грязь, а саму её сущность, царапая. Изабелла сжала кулаки, что ногти болезненно впились в ладони. — Хватит, — прозвучал слабый голос Изабеллы, но он тут же утонул в шуме воды. Но горничная не услышала или не расслышала. Её руки продолжали ритуально водить намыленной мочалкой по ребрам, животу, так же как водил руками Ронни по чужой плоти в фантазиях. Это стало последней каплей. Изабелла резко развернулась и вырвала мочалку из рук горничной, от чего она отпрянула от сеньоры. Вода плеснула на пол, капли взлетели, как осколки тех самых бутылок, по которым она стреляла находясь в руках Ронни. И опять все свелось к Ронни. Силы нашли агрессию, а от агрессий закипела кровь. — Я сама! — грубо воскликнула она, и звук собственного голоса оглушил её. Горничная обернулась на Лауру, а Лаура нервно кивнула женщине. Та, вскочив, быстро выскользнула из ванной комнаты. Изабелла сжала мочалку так, что костяшки побелели и начала тереть кожу с ожесточением. — Передай Гастону — пусть приведет маникюрщицу, массажистку, педикюрщицу, парихмахершу. И купит новую косметику! Список возьмет у Беатрисы! На все про все двадцать минут! — скомандовала брюнетка. Гастон немедля принялся исполнять. Круговые движения стали резкими, рваными штрихами. Везде где касался Ронни, везде где его пальцы оставили свой невидимые следы. Она терла до красноты, до жжения, будто могла содрать этот ненавистный слой за слоем и оставить чистую незапятнанную плоть. Пар заволок зеркала. Слезы которых не было раньше от бессилия, теперь покатились по щекам перемешиваясь с водой. Но это были не слезы слабости — это была ярость, которая нашла свой выход в них. Ярость на Ронни, на себя, на весь мир. Она ругала себя. Наконец, она швырнула мочалку в ванну. И та плюхнулась в воду, подняв брызги. Изабелла проморгала уставившись на свой руки, красные, но зато свой, лишенные чужих прикосновений. Она не обращала внимание не на оглушительную тишину после шума воды, ни на Лауру, что подавала ей полотенце. Изабелла просто приняла его, как данность, без сопротивлении. К тому моменту ванна осталась без присутствия Лауры, а Гастон исполнил все поручения. Изабелла встала на против зеркала, протерев его. На неё смотрела собственная оболочка, лишенная своего огня. И та Изабелла внутри, ругала то, что видела в зеркале. Саму себя. Голоса в голове стали громче. И это были не просто голоса — это был её собственный голос. Несколько своих голосов. «Посмотри, во что ты превратилась!» «И из-за кого?! Бандита?! Сидельца?! На таких как он строят свои бизнес те, кто входит в твой дом! Такие как он — расходный материал!» «Почему ты прощаешь неуважение этой шалавы, в твою сторону?!» — твердили голоса внутри. «Если бы не чувствовала к нему нечего, кроме презрения, не превратилась бы в тряпку! Он тебе нравится и даже больше!» — прозвучали и другие мысли. Круговорот голосов. Она больше не могла на себя смотреть. Резко, с размаха кулаком, она ударила по собственному уставшему отражению. Стекло затряслось и распалось на середине, превращаясь в разбитые осколки, посыпалось. Костяшки пальцев закровоточили. А брюнетка собственноручно уничтожила свою изнеможенную версию, переступая через её осколки, как через труп. Брезгливо отряхиваясь. Её спальня, временное убежище, превратилось в салон красоты. Её расслабляли, делали натачивали новый маникюр и обновляли педикюр. Волосы вновь блестели черным пламенем. Гастон, был вынужден стоять и из пакета доставать по одному косметическому продукту и рассказывать его краткую историю. Девушки нашли в этом смешное и миловидное зрелище, а Изабелла его хвалила. Это было возвращение власти. Над собой, над другими. Власти, что дана ей по рождению. За окном стемнело, солнечные лучи больше не заливали фасад особняка. Горничные прибирали её комнату, пока сама Изабелла ощущая приобретенную легкость, медленно расхаживала по коридорам и залам. Шелк на её плоти легко шуршал. Она хотела, что б весь дом замолчал, даже если это будет лишь на ночь. Белла обязана была ответить деду и кузену. Поэтому, в их напитки было добавлено снотворное. Изабелла ели воздержалась, что бы не смешать со слабительным или другим белым порошком. И когда её маленькая женская месть была исполнена, она остановилась в одной из пустующих комнат, с прилегающим балконом, что выходил на сторону подъезда к особняку. Туда, где стоял бывший красный спорткар Николаса Лейстера. Лунный холодный свет проникал во внутрь через арку. Очерчивая её силуэт серебристым сиянием, превращая шелковый халат в призрачное облачение. Черные волосы, распущенные и чуть взъерошенный прохладным ветерком, струились по плечам, с неким зловещием сливаясь с темнотой, неиспользованной комнаты за спиной. Она прислонилась плечом к резному камню арки, скрестив руки на груди, как свой щит, последняя линия обороны. Штора за её спиной вздрагивала от каждого порыва ветра, колыхалась, будто пыталась дотянуться до неё, утешить и обнять. Изабелла гипнотизировала взглядом красный порш, там где сидел Ронни. И сидел он достаточно упорно, используя угнанную машину как свое укрытие, пока Изабелла восстанавливалась в своем укрытий. — Signorina, — обратился к ней Гастон на итальянском. Изабелла не ожидала его услышать, но не вздрогнула. — Gaston, e'successo qualcosa? — спросила Изабелла, продолжая гипнотизировать машину, не двинувшись с места. — Se hai bisogno di qualcosa, dimmi, non essere timido. Coprirò i costi. — она пожала плечами. Мужчина стоял, опустив взгляд себе на туфли. Он не ожидал от самого себя, что придет к ней говорить. Как человек, который должен охранять безопастность и неприкосновенность, с человеком чью безопастность должны были охранять. На его тишину она обернулась, чувствуя нутром это смешанное чувство вины, бушующее в телохранителе. — Hai bisogno di scarpe nuove? — Изабелла увидела его взгляд, опущенный на обувь. Гастон отрицательно покачал головой. — Questa è colpa mia davanti a te, davanti a tuo padre. Ho permesso a quest'uomo di avvicinarsi a te, e lui ha osato toccarti, signorina. — говорил Гастон, имея ввиду Ронни и всю ситуацию между ними. Как солдат, отчитывающийся перед старшим по званию. Изабелла прикусила губу. Её объяснения перед отцом и дядей были приготовлены заранее. И она была готова взять на себя свою вину и ответственность, обладая абсолютным знанием того, что Данте не накажет сильно родную дочь. Свою кровь и плоть. — Non puoi salvare qualcuno che non vuole essere salvato, — пожала плечами брюнетка, вздернув подбородок. — Sono andata con lui consapevolmente. Ero con lui consapevolmente. Nessuno mi ha costretta. Ho permesso che tu mi proteggessi.Quando avevo bisogno di te, sei arrivato. Hai fatto il tuo lavoro, Gaston. — и это было правдой. Изабелле не нужна была защита рядом с Ронни и ненужные глаза. Ей нужен был сам Ронни. С его извращенными чувствами, натурой и плотью. Полностью и целиком. Без остатка на других. Она ненавидела его за то, что сделал. Но любила — за то, что он существует. Легче было обмотать веревку вокруг его шеи. Затянуть. И наслаждаться моментом как мужское существо кряхтит, пытаясь высвободиться. Борясь, что бы направить свои гнев на неё, заставив испытать тоже самое. Ронни будет целовать, когда его рука сомкнется на девичьей шее, забирая воздух из легких и жизнь. Это без сомнений. Белла как та, что может эту жизнь давать, будет распоряжаться уже его. Вечный круг мазохизма. В котором два демона борются и танцуют, на остатках чистого разума. Когда-нибудь в своей страсти, они прикончат друг дружку и лягут вместе в могилу. На том самом месте пепелища от собственного пламени. Но это будет в будущем. Сейчас было важнее. Гастон не знал подробностей той ночи, но по состоянию синьоры было ясно, что нечего хорошего. Он даже предугадал какой бы приказ отдал Данте — камни к ногам и в море. Дон Маттео бы махнул и поддержал своего брата в этом начинании. Массимо, делящий одну утробу и лицо с Данте. Этот яростный пес, придумал бы что-нибудь по извращенней. Не зря же он в психиатрической больнице лежал. Близнецовость в семье Изабеллы, было штампом. Штамп этот штамповал идеальные особи, как на подбор. Как в питомнике. Где один щенок, был громче и ярче, а другой был мозгом в этой паре. Так Лучианна думала мозгами, Изабеллой руководили чувства. В нагнетающей тишине особняка, с улицы разревелся мотор немца. Изабелла резко повернулась на звук, полностью выхода на балкон. Смотрела на загоревшиеся фары. Неужели уехать решил? Ронни тем временем в машине, ударился затылком о подголовник. Не поморщился. Не почувствовал. Анестезия прокатила по телу — он провел языком по небу, ставшем ватным и безвкусным. Движения стали слишком резкими, нездоровыми. Он кусал губы, морщился, мотая головой по подголовнику, не желая разлепить глаз. Сто евро скрученные в трубочку, откинуты куда-то на панель, а белый порошок едва рассыпался на штаны. Не пытался затереть. Пытался приглушить, что в черепной коробке воспоминания ложились больным слоем. Зверь рычал на собственное отражение, скалил зубы. Сейчас рвал себя, отгрызая свои хвост. Самоуничтожался. Её силуэт стоял перед машиной. Такой живой, как кошка грациозная. С коготками и горящими в темноте глазами. Она стояла скрестив руки на груди, губы едва приоткрыты, подбородок вздернут. Но не она. Сам придумал. Сам нарисовал. Ронни быстро потянулся за рычагом, машина взревела. Звук, что должен был прогнать этот приход совести. Не прогнал. Врубил фары. Со всей катушки, ударяя кулаком по переключателю. Не исчезла. Стояла как палач. Только крестик между грудей переливался, в серебряном свете. Такая манящая, тянущая к себе. Он знал пойдет — она и убьет. Откуда знал? Мысль сама пришла, как и она не могла сама сюда придти, стоять тем более. Сам себя кокнет. Сам к голове пушку приставит и на курок нажмет, находясь под воздействием палача с красивыми глазками. Только палача не физического, а воссозданного его совестью, дабы добить окончательно. Оттого и посчитал, что Изабелла — совесть его. Значит, она уже часть Ронни. Принадлежит ему. Несколько раз бьет туда обратно. Нещадно. Сжимает челюсть, так что жевалки на лице играют. Свет мигает, но она не уходит. Стоит, доводит, до приступа своим нутром. Настоящая Изабелла находится на балконе, наблюдая и не зная, что Ронни борется с проекцией в своей обдолбанной башке. — Сука! — рявкает парень, вжимая педаль в пол. Тачка выруливает из своего укрытия, как нападающий зверь. Только страдает проекция Беллы. Она исчезает, смешавшаяся в пыли, оседая на дороге. А Ронни тяжело дышит, ярость обжигает каждую клетку, заставляя вернуться и опять вызвать силуэт. Опять агрессировать и закидываться, лишь бы увидеть. Лишь бы не потерять. В груди неприятно защемило, что она пропала. Потерялась в этом омуте кокайна. Но не потерялась в его сердце. Брюнетка вылетела на улицу, как ошпаренная. Сердце билось быстро, смотря на то, как быстро удаляется красный немец. — creatura, — прошипела брюнетка.